Разные бесконечности

      Когда Микаса была ребенком, у них с Эреном и Армином было одно развлечение, которое она не особо-то и любила, но из-за того, что мальчишкам нравилось, приходилось сдаваться и играть вместе с ними. Они шли подальше в лес для того, чтобы собрать хворост, и соревновались в громком крике. Уши закладывало, а по возвращении домой голосовые связки работали неохотно, издавая скрипящие и хрипящие звуки. Карла тогда ругалась на них, но потом давала попить горячего молока с медом для того, чтобы смягчить скребущее ощущение в горле.       Она никогда не думала, что когда-нибудь сама захочет повторить это развлечение, только уже не в соревновании с друзьями, а для того, чтобы выплеснуть злость, гнев и разочарование в этой жизни.       «Весь элитный отряд погиб. Зик взорвал громовое копье. Капитана не нашли. Скорее всего он погиб».       Сказанные Ханджи слова разделили жизнь на «до» и «после». Внешне Микаса никак не проявила своей заинтересованности и эмоций, разве что опустила голову и попыталась унять дрожь в руках. Кровь прилила к лицу, но это было обычной для нее реакцией, стоило только узнать о погибших товарищах. И сейчас она сидела на стуле в ее кабинете и слушала. Но не слышала.       «Он не мог погибнуть. Это же Леви. Он жив».       Но его тело не нашли. А значит, предположить можно что угодно. Возможно, его разорвало на кусочки ударной волной, а возможно, поглотил проходящий мимо титан. Его нет. Леви больше нет.       Знакомая тропинка в лес, по которой она вместе с друзьями бегала марш-броски, поворот налево, и подальше вглубь. Чтобы деревья обступили плотной стеной, и ни одна живая душа не услышала криков, раздирающих горло и душу.       Микаса кричит, истошно и горько. Голос срывается, ей больно, но не физически. Как будто кусок души вырвали, а сверху полили кислотой, которая разъедает все нутро до последней клеточки. Добить ее никто не может, так, чтобы она больше не смогла ничего почувствовать. В голове на повторе звучат две фразы разными голосами. Голос Эрена о том, что он всегда ее ненавидел, и голос Ханджи о том, что Леви больше нет. Она потеряла их обоих, не смогла защитить. Не справилась.       Ее бесконечность, которая изначально сформировалась на привязанности к Эрену, рассыпалась в прах, когда он ее покинул, бросил для того, чтобы «исследовать врага изнутри». Он стал другим, не тем, кто когда-то спас ее от работорговцев, не тем, кто заботливо повязал шарф на ее шею. Вернувшись в тот злополучный день за ним, Микаса только прошлась по праху своей бесконечности, оставив на нем грязные следы. Все осколки собрал воедино Капитан. Тот самый, которого она долгое время сторонилась и ненавидела. Он показал ей, какой может быть ее бесконечность, незапятнанная мнимым долгом. Указал ей верный путь, который она надеялась пройти рядом с ним. Сделал ее целой. А теперь слова Ханджи снова сделали ей больно, разбив на еще более мелкие кусочки.       Она возвращается в том же состоянии, в котором покинула штаб, только в глазах полная пустота и растерянность. Она знает, что делать дальше физически, но не знает, что делать дальше эмоционально. Как жить после того, что на нее свалилось. Поделиться своими переживаниями ей не с кем. Капитана, который всегда выслушивал и не высмеивал, утешал и прогонял негативные мысли, больше нет. Нет рядом, возможно, нет и где-то там. Все тлен. Хотелось бы просто исчезнуть.       Леви помнит только яркую вспышку и прошивающую каждую клеточку его тела боль. Огонь обжигает внутренности, протекая жидкостью по венам. Конечности не двигаются, и он думает, что умер. Но сознание еще живо. Где-то на периферии он слышит голоса, а потом чувствует приятный холод, тушащий загоревшееся пламя внутри и снаружи. Обоняние улавливает неприятный запах, это точно Ханджи. Только от нее всегда пахнет чем-то затхлым, потому что она никогда не моется вовремя. А затем ее голос. Она что-то бормочет про то, что нужно остаться жить вдвоем в этом лесу. Леви не знает, что с ним случилось, но чувствует, что ему нельзя оставаться здесь. Ему нужно к Микасе. К мрачному отродью, перевернувшему его жизнь с ног на голову. Он молчит, но не потому, что ему сложно даются разговоры. Ханджи перевязала его лицо так, что можно только дышать, и то с трудом. Значит, внешность пострадала. Об этом говорит уже проходящее ощущение стянутой кожи, которую очкастая, видимо, зашивала.       Ощущение вибрации по всему телу дает ему понять, что Ханджи изобрела что-то на подобии коляски, чтобы отвезти его с места их недавней дислокации. Думает о том, что нужно будет поблагодарить ее, как только придет в форму. Да только придет ли. Сжимает ладони в кулаки и понимает, что чего-то не хватает. Посмотреть не может, потому что на лице повязка, но, ощупав, понимает, что на правой руке не хватает двух пальцев. Дерьмо.       Его бесконечность в виде огромных осколков, впившихся в сердце, приносит нескончаемую боль, которая никогда не прекратится. И лучше бы эта боль была физической. С ней он хотя бы знает, как справляться. Хотя сейчас даже это становится проблемой. Он больше никогда не будет тем бравым Капитаном, которого все уважают и боятся. Он никчемный червяк, который не подумал о последствиях, торопясь навстречу той, которая согревала его нутро даже на расстоянии. Бесконечность разбилась, и больше никогда не будет прежней. Даже если склеить все воедино, трещины будут уродливым напоминанием о том, что произошло. Она не поймет и не примет. Да он и не даст ей это сделать. Незачем молодой и красивой девушке тратить свою жизнь рядом с калекой.       И снова множество голосов, среди которых не слышно того, который нужен. Или все-таки нет. Стоило бы отпустить мысли о ней, все равно он не позволит сам себе отравлять ее жизнь рядом с ним, разделяя жалкое существование. Леви снова погружается в беспокойный болезненный сон в попытке забыться или просто сразу умереть.       - Капитан, - тихий родной голос, - Леви, - теплые дрожащие пальцы поверх бинтов проводят тонкие линии. Открыть глаз кажется нереальным, веко дрожит, слегка приподнимаясь. Размытый силуэт плачущей брюнетки отпечатывается образом на внутренней части, - Живой.       - Ты что здесь делаешь, отродье?       - Ханджи попросила посмотреть за тобой, - ее ладони проходятся по твердой груди, куда следом приземляется ее голова, - Ты жив. Я думала, что умру, когда мне сказали, что тебя не нашли.       - Ты слишком близко, - он душит в себе желание потрепать ее по макушке и вдохнуть ее аромат, из глаз вот-вот брызнут слезы. Он не знает, может ли он плакать, да и пробовать не стоит, - Отойди.       - Нет, - Микаса сжимает пальцы, впиваясь ими в тонкую ткань футболки.       - Это приказ.       - Вы не в том положении, чтобы приказывать, Капитан.       - Упрямое отродье.       Микаса тихо усмехается в грудь Леви. Все такую же сильную и широкую, которая может прикрыть и защитить, даже в предсмертном состоянии. Ее единичные слезы впитываются в его одежду, мокрые следы будет невозможно увидеть из-за грязных разводов. Брюнетка думает о том, как же ему сейчас, наверное, неприятно быть грязным.       - Я принесу воды, чтобы ты попил. И оботру тебя.       - Бесполезно.       - И все же я принесу.       Ее близость и прикосновения приносят не только удовольствие, но и боль. Внутри разрывается громовое копье, и от этих ощущений еще сильнее хочется умереть. Она не понимает, что Леви сложно сдерживаться, но сделать что-то он не может. Уже и не сможет. Ему бы заплакать, да только пересилить себя и проявить хотя бы каплю эмоций он все еще не готов. Не время и не место.       Микаса наслаждается возможностью побыть с ним рядом. Ей больно видеть его таким беспомощным и нежелающим принять ее помощь. И она понимает, что сама поступила бы точно так же. Нутро разрывается от ужасного чувства жалости вперемешку с чем-то сжимающим сердце. Она ласково обтирает его кожу мокрым полотенцем. Желание поцеловать каждый сантиметр оголенной кожи прошивает горячей иглой, держаться становится все сложнее. Несмотря на множество уродливых шрамов и ран, Леви не потерял своего особого шарма, которым удерживал ее рядом с собой.       - Я принесу поесть.       - Я не буду жрать варево Ханджи. Лучше сдохну с голода.       - Тогда найду что-то более съедобное.       - Слишком много чести.       - Я скоро. Отдохни пока.       Леви пытается отвернуться, но боль не дает это сделать с теми эмоциями, которые он запланировал. Девчонка не понимает, что он не хочет ее жалости и присутствия. Ей это не нужно. С мыслями о никчемности своего существования он погружается в болезненный сон. Фантомная боль в пальцах периодически выдергивает его из забытья. Леви тихо стонет и стискивает зубы до скрипа. Он все еще жив и может чувствовать.       Лагерь уснул. Микаса тихо пробирается к повозке с Леви, несет в руках пару картофелин и яблоко, добытое нечестным путем. Наблюдает со стороны за его попытками удобнее улечься, и снова идет к своей палатке, чтобы взять пальто и плащ. Ей они не понадобятся, а ему будет гораздо удобнее и приятнее лежать на мягкой подстилке. Пусть он и солдат, привыкший к тяготам и лишениям армейской жизни, он все еще человек.       - Сдвинься, я постелю тебе пальто, чтобы было удобнее.       - Это лишнее.       - Леви, пожалуйста.       Он сжимает губы и прикладывает усилие, чтобы не застонать в голос, пока переворачивается на бок. Микаса укладывает теплую ткань вниз, положив под голову свернутый плащ. Дотрагивается до его талии и чувствует, как он дергается от прикосновения. Помогает улечься так, чтобы было удобно поесть.       - Держи. Все, что смогла добыть из того, к чему не приложила руку Ханджи.       Тишина, нарушаемая только храпом Жана и сонным бубнением Конни, приносит немного спокойствия. Микаса смотрит в звездное небо и прикрывает глаза, впуская в легкие холодный вечерний воздух. Краем глаза смотрит на попытки Леви откусить кусок от картофелины и приподнимает уголки губ. Он сдается и ковыряет клубень пальцами левой руки. Микаса находит в подкладке его плаща нож, который приметила уже давно, и принимается за яблоко. Чтобы было удобно, режет его на дольки и снимает кожуру.       - Где все? – спрашивает Леви, приняв из ее рук кусочек отрезанного яблока.       - Спят.       - Не поубивали еще друг друга?       - Держатся, - Микаса кладет в рот дольку яблока и замечает взгляд, направленный на нее, - Что будет дальше?       - Будем думать, что делать с Йегером.       - Я не про это. Что будет с нами?       - Ничего. Забудем все это, как страшный сон.       - Я не хочу забывать. Я ведь тебя…       - Замолчи. Не говори ни слова.       - Почему?       - Потому что пока ты не скажешь это вслух, это будет неправдой.       - Леви…       - Замолчи, Микаса. Тебе это все не нужно. Как и мне.       - Хватит решать за меня, Леви. Ты будто не воспринимаешь меня всерьез. Мне это надоело. Я хочу быть с тобой.       - Не хочешь. Как ты себе это представляешь? Зачем тебе калека? Я даже посмотреть на тебя полноценно не могу.       - Дело только в этом?       - Нет. Не только. Тебе не нужно тратить свою долгую жизнь, которая может стать счастливой, на такого, как я.       - Заткнись. Не смей больше говорить подобные слова, - тихо шипит она, чтобы никого не разбудить. Накрывает ладонью его левую кисть и переплетает пальцы. К ее удивлению, Леви отвечает взаимностью, но отворачивается, глядя в сторону.       - Дерзишь старшему по званию, Аккерман.       - Простите, Капитан, - она придвигается ближе и ложится рядом, крепко обнимая Леви. Он громко выдыхает и сдавленно стонет, - Прости, тебе больно, я не подумала.       Бесконечность Леви снова целая, но он все еще может заметить на ней страшные шрамы и трещины, которые причиняют жуткую боль, заставляя чувствовать ее физически. Он обнимает Микасу в ответ, но чувствует всю неправильность момента. Она не должна быть здесь, рядом с ним, но прогнать ее не получается. Словами. Что-то сделать сейчас он не в силах, ощущая бьющееся сердце и согревающее грудь дыхание.       Микаса приподнимается и невесомо проводит подушечками пальцев по повязке, чуть приподнимая ее с губ. В глаза бросается жуткая рана и шов, скрепляющий ее. В груди сжимается сердце, причиняя неудобства и легкую ноющую боль. То, что чувствовал он, когда копье разорвалось, и в сравнение не идет с тем, что она ощущает сейчас. Она приближается и целует его, нежно и ласково. Леви отвечает на поцелуй, осторожно, чтобы не доставить ей и себе неудобств.       - Тебе не противно целовать разорванную плоть?       - Нет. Это же ты, - она приподнимается на локте и пристально вглядывается в ставшие родными черты лица, - Леви, я…       - Молчи, Аккерман.       Его целая ладонь ложится на ее затылок и притягивает ближе к себе. Что угодно, лишь бы она не сказала тех заветных слов, которые он желал услышать от нее тогда, но не сейчас. Он все еще считает, что прав, отталкивая ее от себя. Вот только она не уходит, и так и норовит сказать то, что не нужно.       Как бы ему хотелось вложить в поцелуй всю страсть, которая все еще живет в нем. Но раны и повреждения не дают проявить все чувства. Прикосновения губ и блуждающие по его телу теплые руки, сбитое дыхание, блеск в глазах, который он видит, несмотря на травму. Она прекрасна, и она нужна ему сейчас.       Микаса чувствует просыпающееся желание внизу живота и в голове. Быть здесь, рядом с ним, прикасаться к нему, дышать им. Времени, проведенного в разлуке, хватило, чтобы определиться с тем, чего она хочет от будущего. В нем она не видит рядом с собой никого, кроме Леви. Этот холодный, отстраненный и жалящий взгляд, который меняется, стоит только приласкать дикого зверя. Она не сможет его отпустить. Не сейчас, никогда. Ладони медленно двигаются по торсу, стараясь не задевать участков, где можно сделать больно. Уплотнение в районе паха заметно невооруженным взглядом. Брюнетка хитро улыбается.       Леви чувствует все. Знает, что делать этого нельзя, но противостоять своей физиологической потребности в данный момент становится чем-то запредельным. Замечает взгляд Микасы, направленный к низу живота, и ее улыбку. Он знает, что это означает. Наблюдает за тем, как девчонка ловко снимает свои брюки вместе с бельем и садится на его бедра.       - То, что сейчас произойдет, ничего не меняет, Аккерман.       - Замолчите уже, Капитан.       Пальцы забираются под резинку штанов и белья и стягивают их. Взору предстает возбужденное естество Леви. Микаса скучала, дико и безрассудно. Она плавно впускает его в себя на всю длину, стараясь вести себя как можно тише в данной ситуации. Наполненность и близость Леви опьяняет и дарит удовольствие, распространяющееся дрожью по телу и передающееся партнеру. Она чувствует его тело, вибрирующее от наслаждения чувством обладания, слышит сдавленный выдох сквозь зубы.       Леви готов разразиться оргазмом уже с того момента, как она просто села сверху. Она нужна ему прямо сейчас, полностью. Тугие стенка влагалища сжимают его член, и он рвано дышит, когда она начинает двигаться. Медленно, плавно, умеючи, будто все то время, пока они были разделены расстоянием, тренировалась. Здоровая рука тянется к груди. Холодные пальцы пробираются под рубашку и обхватывают упругое полушарие, заключая сосок в тиски. Микаса не сдерживает стон и прикрывает рот ладонью, отклоняя голову назад. Леви чувствует, как ей хочется кричать, и сдавленно рычит. Она все еще прекрасна. Идеальна. Совершенна.       Микаса ускоряется, опершись ладонями о согнутые колени Леви. Следит за его реакцией и старается сдерживаться в звуковых вибрациях голосовых связок. Его пальцы движением по животу перемещаются с груди на чувствительный бугорок клитора, начиная умело работать. Брюнетка прикрывает рот ладонью и зажмуривается, когда на нее обрушивается лавина оргазма. Еще пара толчков, и Леви резко выходит из нее, изливаясь на свой живот. Тяжелое дыхание и трясущиеся конечности, довольная улыбка. Она ждала этого слишком долго. Микаса переваливается на бок, ложась рядом с ним. Отдышавшись и одевшись, идет к бочке с водой и смачивает полотенце.       - Это ничего не меняет, Аккерман, - хриплый голос в тишине бьет по ушам, и она пристально смотрит на него, пока удаляет следы их соития с кожи, - Больше не приближайся ко мне. Тебе это не нужно. Только больно сделаешь.       - Кому?       - Себе. И мне.       - Леви, не прогоняй меня.       - Это приказ, Аккерман. Серьезно. Прекращай ковыряться в ранах, делая их еще больше и болезненнее. Если будет нужно, скажу Зое, чтобы она приказала.       - Напыщенный коротышка!       - Субординация, солдат!       - Да пошел ты!       Микаса швыряет в него мокрое полотенце, разворачивается и уходит в свою палатку лить слезы. Сердце разбито об холодные осколки его души, которую она могла бы собрать. Она билась в стекло раненой птицей, но ей никто не открыл. Глаза цвета стали сделали ей слишком больно, но она обещает себе, что не сдастся просто так. Однажды он уже собрал ее по кусочкам и склеил. Нужно только немного подождать, и она ответит взаимностью.