Разные бесконечности

      858 год. 30 марта.       Весеннее солнце уже начинает согревать остывшую за зиму землю, и сквозь оставшийся слой снега проглядывают первые зеленые ростки. Микаса сидит на крыльце своего дома и наблюдает за просыпающейся ото сна природой. Заправляет непослушную прядь волос, выбившуюся из неопрятно завязанного хвоста, за ухо и опускает взгляд. Ранняя зелень такая же яркая, как его глаза.       Она медленно поднимается и идет в дом, чтобы накинуть пальто и повязать на шею красный шарф. Знакомая тропинка, которую она протоптала ежедневными походами, приводит к месту, посещать которое требует только долг.       - Привет, Эрен. С днем рождения.       Каменная плита отвечает привычным молчанием, и она присаживается рядом, постелив на землю старый плащ с крыльями свободы. Гладит ладонью холодное надгробие с выгравированными на нем буквами, и грустно улыбается. Боль от потери все еще остается сильной, но со временем притупилась.       Она убила его. Того, кто был так дорог, что сама могла броситься под удар. Готова была умереть. В тот день теплые руки Леви, обвившие ее талию, придали толику уверенности в решении, но никак не умаляли жутких чувств, рвущихся из сознания. Хотелось зажмуриться, когда рука с клинком поднялась для того, чтобы отрубить голову. Его глаза, дающие согласие на действие, снятся в кошмарах, как и крик Армина. Микаса часто просыпается среди ночи в холодном поту, но еще чаще просто не ложится спать, чтобы не видеть снов.       Первый год был самым тяжелым, все, что она могла, это плакать. Иногда бывали моменты просветления, которые были связаны с общением с друзьями. Армин исправно писал ей каждый месяц, рассказывая о жизни с Энни в Марли. Микаса была рада за друга, и, хоть и отвечала ему гораздо реже, старалась не говорить с ним о том, что приносило нестерпимую боль в районе ребер. Жан тоже писал, но чуть реже, и девушка думала, что это связано с тем, что именно Армин уговорил его написать, чтобы отвлечь ее от горестных мыслей. Леви не писал. Он будто полностью стер себя из ее жизни.       Тропинка к могиле Эрена не успевала зарастать, потому что два года Микаса ежедневно посещала ее. Потом стала приходить чуть реже, но неизменно. Садилась и плакала, вспоминать старалась только хорошее, но иногда не выходило. Постоянным спутником ее посещений в хорошую погоду стала птица. Возможно, это была не одна и та же каждый день, но брюнетке хотелось думать именно так. Пусть это будет душа Эрена, отпустить которую получилось далеко не сразу.       На четвертый год она стала гораздо охотнее общаться с друзьями. Они все еще не приезжали к ней из-за политической обстановки в мире, но писать не забывали. И она отвечала. Письма стали гораздо длиннее и интереснее, наполняясь эмоциональными красками. В одном из писем Армину Микаса все-таки решилась и спросила у него про Капитана. Ждать ответа пришлось целый месяц, потому что корабли с почтовой корреспонденцией редко приплывали на Парадиз. Блондин с пониманием отнесся к ее вопросу и написал все, что знал о Леви: он прикован к инвалидной коляске; зрение в оставшемся глазу удалось восстановить, хоть и не полностью; за ним ухаживают Габи и Фалько; он открыл чайную и часто принимает участие в благотворительных акциях.       «Значит, пытается жить обычной жизнью».       Ответ Микаса не давала целый месяц, решаясь попросить у друга адрес Капитана. На чашах весов была собственная гордость и желание снова стать частью его жизни. Микаса помнила все, от самого первого прикосновения, когда он перехватил ее в битве с Энни в обличие титана, до последнего, когда он прижимал ее к себе в полете на титане-Фалько. Каждый поцелуй, каждый взгляд, каждое касание, даже мимолетное. Если Микасе и снились хорошие сны, то они были связаны с Леви. И один из таких снов склонил чашу весов в свою сторону. И снова месяц ожидания. Когда ответ был получен, щеки девушки горели подобно истинному пламени. Она не знала, что делать с полученной информацией, но все же решилась и написала. Как и следовало ожидать, ответа она не получила ни через месяц, ни через два.       Леви любил перечитывать их. По письму раз в месяц. Первые пришли с перерывом в два месяца, видимо, она ждала ответа. А затем он привык, что вместе с газетами с Парадиза ему приносили серый конверт, на котором аккуратным почерком был выведен его и ее обратный адрес. Он догадывался, что Арлерт выдал ей его местонахождение, и где-то глубоко внутри был благодарен ему за это. Пожелтевшие листочки с написанными ею словами скрашивали его одинокие вечера.       Конечно, ему хотелось ей ответить, но что он мог дать ей? Ни на секунду он не давал мыслям о совместном будущем с Микасой пробраться в свою голову: он ей не нужен, как и та жизнь, которая ждет ее рядом с ним. Эгоистично с его стороны было поступать так, не выслушав доводов с ее стороны, но ничего поделать со своей натурой он не мог и не хотел.       7 марта 857 года.       «Привет. Не знаю, зачем пишу. Не знаю, что писать. Просто напишу то, что на душе. Сложно и больно. Мне бы хотелось, чтобы ты был рядом, как тогда, когда погибла Саша. Как тогда, перед твоим заданием. Я скучаю, Леви. Мне так и не удается не думать о тебе и о том, что могло бы быть с нами. Вечера наполнены исключительно мыслями о тебе. Даже когда я хожу к Эрену, я все равно думаю о тебе. Не думай о том, откуда я узнала твой адрес, хотя я уверена, что ты и так все знаешь. Просто ответь мне. Хоть что-нибудь. Я буду знать, что ты жив и помнишь обо мне. Микаса».       Первое письмо заставило трепетать конечности и биться сердце быстрее. Дрожащие руки, держащие лист бумаги, не поддавались успокоению, а где-то внутри родилось желание незамедлительно ответить ей. Да только для чего? Да и ответить ему было нечего. Он догадался, что в этом замешан никто иной, как Арлерт, с которым приходилось изредка видеться, когда тот приходил в лавку за чаем. Блондин без задних мыслей стремился к общению с бывшим Капитаном, тот нехотя, но отвечал взаимностью, выдавая односложные вопросы об общем самочувствии и такие же ответы. Разговор о Микасе не заводился ни разу, даже вскользь. 4 мая 857 года.       «Я знала, что ты не ответишь, но ждала. Я даже знаю, что ты назвал бы меня упрямым отродьем, но это не остановит меня. Я хочу знать о тебе, как ты живешь, что с тобой происходит. Мне бы хотелось хотя бы общаться с тобой, Леви. Если ты так сильно не желаешь того, чтобы я была рядом, просто хотя бы ответь мне. Расскажи о своей жизни. Я знаю, что ты можешь писать левой рукой, и ты можешь мне ответить. И теперь ты знаешь, что я жду твоего ответа. Микаса».       Короткое, но наполненное просьбой и желанием общаться письмо. Леви смотрел на бумагу, приподняв ее к солнцу, и видел следы от ее слез. Он до жути не любил смотреть на нее, плачущую. Вкатившись в гостиную на инвалидной коляске, он схватил бумагу и перо (ручки он не признавал до сих пор). И задумался: а что ей написать? Послать прямым текстом? Или так же, как и она спокойно рассказать о своей жизни? Но это даст ей ложную надежду.       8 июня 857 года. «На Парадизе лето. Помнишь, как я не любила заниматься в жару, потому что рубашка липла к коже? А ты будто знал об этом, и гнал нас к речке после тренировки. Сейчас я одна хожу к водоему неподалеку от дома, а насекомые, ползающие в траве, напоминают мне о твоей брезгливости. Я все еще жду, что ты мне ответишь. Не верю, что ты настолько занят в своей чайной, что нет времени написать хотя бы три слова. Ты умеешь писать письма, я знаю. Если бы не твой приказ, я бы сохранила то, что ты мне написал. Хотя я помню каждую строчку. Ты обещал вернуться и сказать мне что-то важное. Напиши мне об этом, я жду. Микаса».       Вот же упрямое отродье, знает, что вызывает у него противоречивые чувства и заставляет думать о ней. Долбаная девчонка, долбаные ранения, долбаная жизнь в инвалидной коляске, наполненная болью и желанием быть нормальным. Что ей ответить? Ничего. Лучше пусть думает, что письма теряются.       6 июля 857 года.       «Я знаю, что ты получаешь мои письма, Леви. И ты сам можешь догадаться, откуда. Ты всегда хорошо владел логикой. И я даже знаю, почему ты не отвечаешь. Общение в одну сторону не приведет ни к чему хорошему. Ответь, прошу. Я не успокоюсь, ты же знаешь. Я упрямое отродье. И твои приказы уже давно не распространяются на меня. Я не верю, что у тебя не дергается ни один мускул, когда ты получаешь письма и читаешь их. Не заставляй меня проверять это. Ты же знаешь, я могу. Ответь. Микаса».       О, у него дергаются не только мускулы, когда он открывает очередной конверт с набором слов. Когда вдыхает остаток шлейфа аромата ее пальцев, оставшегося на бумаге. Он бы и хотел сделать что-нибудь, чтобы остановить ежемесячный поток почти брани в свой адрес, но не может. И снова мысли о том, что ответит и даст надежду. Ложную. И он знает, как это больно, лишиться того, о чем мечтаешь.       10 августа 857 года.       «Зря я поверила твоим светло-серым жестоким глазам в тот вечер. Ты говорил, что не сделаешь мне ничего плохого, а сейчас разрываешь на куски мою душу и плоть тем, что игнорируешь мои послания. Я как будто стучу в закрытые двери, которые никто не хочет открывать. Эти попытки схватиться за землю у края пропасти доводят меня до желания разжать пальцы и сорваться с обрыва. Ты будто таблетка для бессонницы, потому что как бы я не пыталась уснуть, мне не дает этого сделать твой образ в голове. Мое сердце готово замереть в любой момент, уже хотело тогда, когда я отрубила голову Эрену. Но продолжило биться ради тебя. Хотя бы его не игнорируй. Ответь. Микаса».       Слишком много боли. Леви почти заплакал, но сжал переносицу пальцами, глубоко вдохнул и медленно выдохнул. Она отчаянно нуждается хотя бы в его ответе. Все письмо пропитано криком о помощи, но он не знает, чем сможет помочь ей. Просто быть? Она и так знает о том, что он жив. Быть рядом с ней он не может себе позволить, это слишком. Еще более эгоистично, чем отталкивать ее от себя игнорированием.       3 сентября 857 года.       «Долбаный ты ублюдок, Леви! Я знаю, что ты получаешь мои письма! Так сложно ответить? Ненавижу тебя! Микаса».       А это самое любимое. Короткое, но наполненное смыслом и яростью. Несколько слов, пропитанных ядом и желчью, присущими только этой мрачной девочке. Улыбка не сходит с его лица больше недели, когда он достает из ящика последнее письмо и перечитывает его. Получилось вывести ее на эмоции даже ничего не делая. Его любимая забава. Даже чай стал вкуснее, а осеннее солнце за окном ярче. Габи несколько раз спрашивала, что послужило такому хорошему настроению, но Леви отмахивался. И улыбался.       5 октября 857 года.       «А знаешь? Хер тебе! Я все равно продолжу тебе писать! Ты даже не представляешь, как я тебя ненавижу, Леви. Не хочешь читать о том, как мне грустно и тоскливо, значит, будешь читать о том, какой ты придурок. И даже не посмеешь сказать мне о субординации, потому что мне на нее насрать. Ты больше не мой Капитан, ты маленький живучий таракан, которого невозможно убить или вытравить. Я просто буду надеяться, что тебе будет так же неприятно, как и мне, когда среди горы писем и газет я не получаю одного единственно желанного конверта с ответом на свое письмо. Просто потому, что адресант на том конце не желает признавать очевидного. Если ты до сих пор не ответил мне, значит, тебе нравится получать от меня обратную одностороннюю связь. Что ж, хочешь поиграть? Посмотрим, кто выиграет. Микаса».       Она снова его ненавидит, но ее злость начинает возрождать жажду жизни, присущую той Микасе, которую он знал, к которой испытывал определенный поток чувств. Леви снова улыбается, но теперь его выражение лица становится более отсутствующим и будто мечтательным. Он часто смотрит в окно, наблюдая за волнами на лужах от капель дождя. Наблюдает за небом, затянутым тучами, такими же серыми, как ее глаза.       9 ноября 857 года.       «Мне иногда кажется, что, если я просто напишу нескончаемое «бла-бла-бла», ты даже не удивишься. Мне просто нужно что-то тебе написать. Уже даже без приветствий и прощаний. Я все еще ненавижу тебя, но эта ненависть доводит до смеха. Я не могу ничего с собой поделать, и продолжаю тебе писать. Ни о чем. Скоро выпадет снег, небо постоянно хмурое. Из дома выходить не хочется, чего я и не делаю без особой надобности. Поддерживаю огонь в камине, который напоминает мне о ночах, проведенных в твоем кабинете. Хочется касаться тебя и дышать тобой. Но не забывай, что я тебя ненавижу. Микаса».       Девчонка растет. Нашла способ растопить и без того смягчившееся нутро Леви, который снова улыбается. Она помнит о том, что между ними было. Он, конечно, старался делать так, чтобы забыть было нереально, и все же после того, что произошло в ее жизни, могло случиться, что угодно. Воспоминания, навеянные ее письмом, заставляют подольше побыть в ванной комнате. После, расслабленный и довольный, он откидывается на подушки и крепко засыпает.       7 декабря 857 года.       «Ты рвешь мое сердце, Леви. Мои нервы готовы разбиться, как стекло. Меня разрывает изнутри, потому что отсутствие возможности простого общения с тобой не дает мне дышать. Помнишь, ты сказал, что пока я буду молчать, это не будет правдой. Я сделаю подарок на твой день рождения, и напишу тебе об этом. Я люблю тебя, Леви. Я устала от этой любви, но не могу с этим ничего поделать. Ты огромным вечно кровоточащим шрамом лежишь на моем сердце. Теперь это правда, пусть и не сказанная вслух. И я все еще тебя ненавижу. Не знаю, как во мне могут уживаться такие противоположные чувства, но это именно они. Поверь, у меня достаточно времени, чтобы разобраться в том, о чем я думаю и что чувствую. Микаса».       Твою ж мать, нахера она это написала? Леви разрывает на кусочки. На бесконечное множество искалеченных уродливых лоскутов, которые невозможно сшить обратно. Где-то глубоко внутри просыпается его бесконечность, которая до этого была в коме. Ее осколки, заботливо собранные и сложенные в самом дальнем углу его подсознания, начали шевелиться, доставляя боль, заставляя быть живым и чувствовать. Он готов сорваться, но здравый смысл снова берет верх. Ему становится все больнее с каждым разом, но он не может не перечитывать ее письма. Они – единственная ниточка, соединяющая их существования. У нее может и жизнь, а у Леви вполне себе существование, жалкое и никчемное.       14 января 858 года.       «Надеюсь, ты хорошо провел день рождения. Но вот скрываться от Армина и Жана было лишним. Они всего лишь хотели поздравить тебя, затворник. Интересно, что тебе подарили Фалько и Габи, но ты все равно не ответишь. Снег лежит огромным слоем на земле и не собирается таять. Не люблю зиму за холод, но люблю за уют, который создается дома у камина с чашкой чая в руке. Ты как зима, Леви. И пахнешь чаем. Закрываю глаза и вдыхаю горячий пар янтарного напитка. Вспоминаю о тебе. А ты идиот. Микаса».       Она права. Во всем. И о зиме, и о чае. И о том, что он идиот. Сколько можно мучить девчонку? И снова один и тот же вопрос: что он может ей дать? Где-то глубоко внутри несколько осколков бесконечности пишут кровавыми следами на внутренностях о том, что нужно дать ей возможность выбрать самой. Но Леви упрямо залепляет кровоточащие раны пластырем, не думая о том, что их нужно промывать и обрабатывать каждый день. Без этого они не заживут, будут гнить и отравлять запахом и гноем все, до чего смогут дотянуться.       5 февраля 858 года.       «Как же я устала от зимы. Хотя если вспомнить дни, проведенные в Разведкорпусе, зимой было не так уж и плохо. Каждый день кормили горячим супом, вылазки отменяли и давали отдохнуть. Все, но не ты. Это въелось на подкорку. Иначе свои ежедневные тренировки я объяснить не могу. Пока отжимаюсь и вишу вниз головой – вспоминаю о тебе. А потом бегаю, и думаю о том, как ненавижу тебя. Вру самой себе, да и тебе тоже. Прошло почти пять лет, пора бы уже успокоиться. Но я же упрямое отродье. Я уверена, что ты тоже знаешь, каково это, ощущать себя ненужным, но страдать от неразделенных чувств. Скоро день рождения, но ты вряд ли поздравишь меня. Ты идиот. Мой любимый идиот. Иногда люблю произносить вслух твое имя. Такое мягкое и приятное, не то, что ты, колючий и злой. Микаса».       Почтальон, принесший газеты и письма, загадочно улыбается. Он уже смекнул о том, что у Леви есть тайная подруга, которая пишет ему с Парадиза каждый месяц. Ее аккуратный почерк на конверте очень сложно не запомнить, да и конверты из серой бумаги выделяются сильнее привычных белых. Леви идиот, и улыбка у него идиотская, и жизнь такая же. И все же по вечерам он достает ровную стопку конвертов и перечитывает каждое письмо. Они будто придают сил существовать. Чувствовать себя живым.       3 марта 858 года.       «А знаешь? Задолбало. Не хочешь отвечать – не отвечай. Представь, что я сижу напротив тебя с кружкой чая в руке и выплескиваю его на твою белоснежную рубашку. Ублюдок. Идиот. Ненавижу».       Она не подписалась. Наверное, это письмо на самом деле последнее. Это, наверное, к лучшему, но внутри становится пусто и холодно. Из рук валится каждый предмет, попавший в них. Все начинает раздражать сильнее обычного. В ноге снова появляется ноющая не проходящая боль, плавно перетекающая куда-то в грудь. Жжет и печет, и глаза готовы разразиться слезами.

***

      Весна плавной поступью движется на Марли. Яблони начинают расцветать и пускать по округе приятный пудровый аромат, зелень радует глаз и приносит воспоминания о глазах такого же цвета. Леви не едет в лавку, оставляя сегодняшним майским днем ее на Габи и Фалько. Яркие солнечные лучи прошивают пространство, и мужчину начинают раздражать танцы пылинок: вроде только вчера убирался. Хотя с его возможностями убраться нормально практически нереально. Леви матерится и едет в ванную комнату, чтобы взять швабру и снова помыть пол. В доме все продумано до мелочей для жизни в нем неходячего инвалида. Благодарить за такой дар нужно Оньянкопона, ставшего после произошедшего верным другом Леви. Стук в дверь отвлекает его.       - Габи, у тебя есть ключ, открой сама, я занят, - снова стук, который становится более настойчивым, - Габи, твою мать! Сказал же, открой сама!       Леви выкатывается в коляске в гостиную, но к двери не приближается. Настырная девчонка иногда сильно раздражает его. Снова стук, более громкий.       - Ты безрукая что ли?       Он подъезжает к тумбочке у двери и все же берет в руку ключ, перебирая матерные выражения, которыми готов разразиться, когда откроет дверь. Леви специально всегда вытаскивает ключ из замка, чтобы Габи или Фалько могли беспрепятственно попадать в его дом. Замок щелкает, ручка опускается. Здоровой ногой Леви с силой пинает дверь, чтобы она резко распахнулась.       - Упрямое отродье! Опять просрала ключ?       - У меня его нет.       Взгляд останавливается на ботинках, которые немного больше по размеру. Это точно не Габи. Поднимается по длинным стройным ногам вверх, задерживаясь на бедрах и груди. Зрение его не подводит, ведь операцию на глазу сделали почти сразу, и видит он хорошо.       - Аккерман, ты что здесь забыла?