Standing next to you

Кто бы что ни говорил, быть огневиком — прикольно. Не, типа ты буквально в любое мгновение можешь загореться, нашептать своему огню парочку просьб, и неугодный сгорит в адских муках. Ну прикольно же, не? Чонгук вот считает, что да. Тем более что ему не особо тяжело дается контроль огня, он парень относительно спокойный, разве что иногда его крошечный эмоциональный гремлин где-то в глубине души дает о себе знать всполохами огня по коже и дурным настроением, но мама всегда твердила, что это все отцовские корни и его какой-то там тысячу раз пра- дедушка. Единственный, наверное, минус, это жара. Да, кожа огневиков, конечно, устойчива к возгоранию, и никто никогда не обжигает самого себя, но жар от огня все равно никуда не девается, а, когда на практических занятиях Чонгуку приходится жарить всё вокруг себя, он сжаривается сам. Его магма в крови буквально вскипает, идет пузырями, а угль вместо сердца пылает, выпаривая всю ничтожную влагу из организма. Иногда Чонгуку кажется, что профессора в их университете вечно именно про этот факт забывают, когда ставят практические занятия по овладению огнем в тридцатиградусную жару. На улице. Нет, типа, вы понимаете? Ему и так вечно жарко. Жарко до удушья, до глубокого желания обернуться в лед, как в одеялко, а им тут приказывают жарить воздух под палящим солнцем ровно в двенадцать утра, когда оно не просто бьет в макушку, а лупит по ней яростными лучами, мол, получай, тупой огневик, вот тебе за то, что обжигаешь землю своими стопами. — Воды? — заботливо спрашивает Чимин, чуть сморщив брезгливо кончик своего маленького носа, и прикрывается ладошкой. Да, Чонгук, в отличие от некоторых, не пахнет цветочками. Его шлейф — копоть, запах костра, пепла, но никак не роз или одуванчиков, или чем там вечно пахнет Чимин? — Воды, — соглашается, устало плюхаясь на стул, глядя, как дражайшая фея раскладывает по тарелочкам свою травку на пожевать. Иногда Чонгук на Чимина смотрит и думает, что он именно тот, кто подошёл бы под описание образцовой феи, волшебной и невероятной. Даже пыльца с его полупрозрачных, в каких-то завитушных прожилках крыльев сыплется аккуратно, порхает в воздухе крошечными песчинками, создавая ореол блеска вокруг. Тонкие пальчики подхватывают палочки, подведенные блеском губы чуть распахиваются, элегантно обхватывая кусочек морковки, а Чонгук думает, что сейчас даже Чимина бы сожрал, хотя тот на вкус наверняка приторно сладкий, аж жопа слипнется. — Тэхён скоро придет, — улыбается ободряюще. — Я попросил его захватить воды. Знал, что Чонгук захочет — читается между строк, но огневик молчит, только буравит стол усталым взглядом, чувствуя, как по радужке пробегаются всполохи огня — остаточный эффект после применения силы. Он еще сутки будет вспыхивать то взглядом, то кожей, пока поднятая со дна души магма не успокоится… Чимина, кажется, совсем даже не задевает безразличие Чонгука. Он только изящно отпивает какой-то наверняка сладкий нектар из стакана, пожимая плечами. Если честно, иногда Чонгук хмуро задумывается, когда его жизнь вообще свернула не туда, раз в его окружении сплошные феи. Чимин, то бишь. Машет своими крыльями, даже вот сгореть не боится. Сидит себе на лавочке, помахивает крылышками и жует травку, блаженно щурясь на солнце. Таких фей вокруг — тьма тьмущая, потому что у них вроде как тут сейчас практическое занятие будет, вот они и выпорхнули из своих гнездышек, сыплют пыльцой, и, боже, такое ощущение, что они этой пыльцой и размножаются: путем распыления. Типа взмахнули крылышками, и, оп, тысяча крошечных фей вылупляются в воздухе, тут же принимаясь захватывать своим приторным изяществом весь мир. Причем начинают явно с академии. Продолжить мысль не дает небольшая бутыль, приземлившаяся на стол ровно посередине между Чимином и Чонгуком. Обычная такая, явно феи, даже герб их корпуса красуется — такие выдают каждому студенту, типа личная склянка, лейте туда что хотите, главное не алкоголь и не какие-нибудь зелья. Но чаще всего туда, конечно же, наливают воды — Чонгук хватается за нее, мельком взглянув на подошедшую фею. Тэхёна то есть. — Чимин, я- «Боже, как же хорошо», — хочется блаженно простонать. Спасительная прохлада льется в горло, кажется, даже шипит, кипит где-то в раскаленном желудке, и сразу так офигенно становится, будто и не было никаких полуторачасовых занятий на жуткой жаре. Ветерок уже ощущается приятнее, действительно как ветерок, а не просто теплый воздух, и мысли, такие сладкие, ватные, расплываются по разуму, липкой патокой плывут, и хочется прям аж зацеловать Тэхёна за то, что тот принес воду. — Спасибо, — благоговейно глядит на свою фею-спасительницу, но фея-спасительница не отвечает, охреневше пялясь в одну точку на лице Чонгука. Ну да, у него там копоть, наверное. Тэхён смотрит даже не охреневше, а ошарашено, как на полного идиота, а когда его синий взгляд встречается с темным Чонгука, сердце в груди сходит с ума, возгорается жарким пламенем, по рукам ползут языки огня, и Тэхён меняет выражение лица на обреченное, усталое, даже отстраненное, обыденное. Вздыхает, поправляя лазурные волосы под задушенные писки Чимина под боком, стряхивает пыльцу с белоснежной рубашки, а Чонгук смотрит на него и думает. Блять, какой красивый. Господи, я паду к его ногам. — Подожди немного, — дрожащим голосом выдает Чонгук и вылезает из-за стола, сканируя нервным взглядом пространство вокруг себя. О. Те цветы идеальные. Такие синие-синие розы, будто выращенные для самого Тэхёна, для его великолепных бирюзовых локонов, к его морозным глазам, отливающим на солнце всеми оттенками холода. Боже, да Чонгук хоть каждый день готов падать к его ногам. Ползать в его ногах, гореть, сгорать для него одного. Колени стукаются о землю, и черный взгляд ползет по замершему напротив телу выше, замирает у лица, а потом огневик судорожно срывается с места, чтобы потом с места сорвались приглядевшиеся розы, но не без помощи руки Чонгука. — Чонгук, нет! Нет, не смей! Нет, идиот, не смей трогать цветы! Чимин орет, как будто от боли, орет на Чонгука, просто кривится, весь съежившись, но это случается, когда цветочки, выращенные феей, срывают, ничего страшного. Боже, они так подходят Тэхёну, что Чимин потерпит. Сам потом согласится, отмучается только немного и согласится. Чонгук судорожно ползет обратно уже с охапкой цветов в руках, подползает к самому Тэхёну, протягивая новоиспеченный букетик замершему на месте произведению искусства. — Спасибо за воду. Тэхён поджимает губы, скосив взгляд на Чимина, господи, он такой хороший, что переживает за своего друга, у Чонгука сердце не выдерживает, это так мило. Потом фея осторожно принимает букет, тут же откладывая его на стол, а на Чонгука смотрит смиренно, обреченно, когда тихо, под взглядами тысячи других фей, выдыхает. — Чонгук, встань. — Нет, я не могу. Я не способен держать себя на ногах рядом с тобой. Они подкашиваются. Слабость в коленях ползет нитями по всему телу, а сердце раненой птицей забивается в глотку и стучит-стучит-стучит, вот-вот выпрыгнет. Прекрасный. Восхитительный. Его хочется сжать в объятиях до хруста. Поцеловать, согреть, накормить, напоить, чтобы был доволен как напившийся крови вампир, улыбался и смеялся. Он как ледяной принц, знаете? Такой красивый, невероятно просто. Ровная осанка, льдистые пряди, холодный взгляд. Король снежинок, блин, даже нет, снежинка сам по себе, белый, почти прозрачный, с него даже пыльца не сыплется. Он совершенный, и Чонгук буквально задыхается от этого, когда просто смотрит Тэхёну в глаза. — Ты такой красивый. — Чонгук… От низкого, тихого и спокойного, на грани нежности голоса сердце снова идет искрами, а по коже бежит пламя. — Да? — с придыханием. Чонгук чувствует буквально на физическом уровне, как его пламенный, внезапно разгоревшийся угль в груди рвется наружу, стучит так громко, что даже виски сдавливает. — Пойдем… к тебе в комнату, ладно? — С тобой хоть на край света, милый. — Давай пока ограничимся твоей комнатой. Ну комната так комната, с Тэхёном и среди гремлинов будет хорошо, и в море, и в плену у сирен. Тем более что, огневик уверен, его Тэхён любую сирену перепоет. Он лишь открывает рот, и все студенты слетаются как очарованные, порхают вокруг него, а Чонгук в первых рядах, понимаете? Потому что очаровался, потому что пал к ногам, но к таким и не жалко. Вот тебе, ледяная фея, мое сердце на тарелочке. Бери. Удивительно, что он вообще не сгорел еще от этих чувств, их так много, а стоит Тэхёну оказаться поблизости, то они пробивают кожу, выплескиваясь диким пламенем, и хорошо, что фея благоразумно отклоняется каждый раз, стоит Чонгуку пыхнуть особенно сильно. Я хочу его поцеловать. Хочу обнять до хруста в костях. Хочу растопить. Хочу- — Сиди на месте, — припечатывает Тэхён, чуть пятясь от кровати к столу, и Чонгук ерзает на покрывале, грустно поникнув. Рассматривает из-под ресниц, снова заходясь пульсом, и магма приливает к голове, пока Тэхён грузно опирается поясницей о стол, складывая руки на груди. Низко опускает голову, что-то разглядывая на полу, жует губы, и, боже, он такой милый, что даже дышать рядом с ним невозможно. Воздух заталкивается в легкие с трудом, со свистом, с каким-то благоговением, дышащим восхищением, трепетом. Огонь идет по коже, а Тэхён тяжело вздыхает, глядя на Чонгука практически снисходительно, когда просит: — Не надо вставать передо мной на колени, хорошо? «Хорошо», — с готовностью, с полной отдачей кивает Чонгук, сжимая в руках покрывало. — Всё что попросишь. Тэхён снова тяжело вздыхает, дергая уголком губ. Хорошо, думает Чонгук. Он обязательно сделает все, о чем попросит Тэхён. У него и не получится иначе, вы просто не видели Тэхёна. Ему просто невозможно отказать, и дело даже не только во внешности, но и во взгляде — скучающе безразличном, холодном, льдисто-синем, таком, что даже сердце замораживается, болезненно екая, когда он смотрит так. Ну, хотя бы не отталкивает. Чонгук обязательно его растопит. Феи же любят, когда за ними красиво ухаживают, когда дарят цветы, осыпают комплиментами. Когда выстилают дорожку из лепестков роз, чтобы нога касалась только бархата. О, Чонгук умеет красиво ухаживать. Правда, любые слова Тэхёна выметаются из головы в то же мгновение, когда он появляется на следующий день своей синеющей макушкой в конце коридора. Угль подскакивает к горлу и пульсирует там, а в голове смешиваются все мысли, тревога, SOS, помогите, Тэхён прямо по курсу, Чонгук сейчас упадет замертво от счастья. — Тэхён! Фея поворачивает голову в сторону Чонгука, и их глаза встречаются. О, это мгновение бесценно. Когда они смотрят друг на друга, время будто замедляется, теряется, путается в секундных и часовых стрелках, стихают звуки, стихает мир, и только сердце в груди рвется, стучит, мечется навстречу, писк восторга срывается с губ, а Чонгук — с места, расталкивая всех на своем пути. Да насрать на этих русалок, что они вообще забыли в академии, купали бы свои хвосты в океане, зачем им занимать коридоры своими колясками? Тэхён, кажется, смущается. Втягивает голову в плечи, обреченно глядя, как его огневик отпихивает в сторону какую-то ведьму, отчего та улетает в стенку, прикладывается о нее башкой, мечет вслед проклятия, но Чонгуку насрать. У него зрачки даже принимают форму сердечка, и то тоже рвется из глазниц к Тэхёну навстречу. С уголка губ, кажется, течет слюна, а гномы под ногами катаются как кегли для боулинга. Даже нет, как мячи футбольные — огневик распинывает так же профессионально. Заплетается в собственных ногах, налетает на русалку с коляской, переворачивая ту на хрен, бежит прямо по скользкому хвосту, игнорируя истошные вопли упавшей. Собственно, на этом же хвосте поскальзывается, падает на пол, к сожалению, не насмерть, а так, наполовину, оттого и ползет весь оставшийся путь на дрожащих руках, волоча за собой прицепившегося зубами к лодыжке гремлина. — Тэхён! — а радости столько, сколько у пса, весь день ожидавшего своего хозяина, не будет. — Я так скучал! — Чонгук… — вздох какой-то задушенный, и огневик загорается от радости всеми оттенками пламени. Боже, он так мило смущается! — Я же просил… — глядит ледяным взглядом вглубь коридора, на разбросанных в стороны студентов, и вжимает голову в плечи, устало потирая пальцами переносицу. — Не вставать передо мной на колени. Чонгук грустно заламывает брови, глядя на Тэхёна снизу вверх. — Но я не могу. Ты слишком прекрасен. Очередной тяжелый вздох срывается с бледных губ, и фея садится рядом на корточки, осторожно снимая с ноги вцепившегося в Чонгука гремлина. Ставит того ровно и бормочет извинения. Русалка валяется без чувств где-то в паре метров от них, и от мысли, что она могла на хрен засохнуть, становится даже страшно. — Чонгук, подними русалку. — Все что прикажешь, зайчик! Тэхён прячет лицо в ладонях и, кажется, трясется. Это он так смущается, Чонгук знает. Его фея вообще стеснительная такая, очень немногословная. Загадочная, и хочется разгадать его как тайну мироздания, решить, как головоломку. Хочется свернуть весь мир в кулек, насыпать в него бриллиантов и отдать Тэхёну. Хотя рядом с Тэхёном даже бриллианты — просто блестяшки. Настоящий бриллиант в этой академии — Тэхён. Он, самый лучший, самый красивый, самый милый, самый робкий, самый любимый, и Чонгук не стесняется орать это под окном его комнаты, надрывая все связки. Чимин всегда говорил, что у Чонгука хороший голос, так почему бы не продемонстрировать это Тэхёну? Боже, он, наверное, будет так очаровательно смущаться, что снова спрячет лицо под ладонями и будет что-то тихо бухтеть, лишь бы Чонгук прекратил. Только ради этого Чонгук не будет прекращать, потому что видеть такого Тэхёна — рай. Лучшая награда. Это как холодная вода в жаркий день, как море для русалки, кровь для вампира, золото для дракона. Тэхён был создан для Чонгука, и вся его песня, написанная буквально за одну ночь, посвящена одному только прекрасному фею. — Под окном твоим я заслышал звук, и в сердце моем зажегся огонь! — надрывает связки. — Ты — моя муза, мое солнце яркое, хоть у тебя ледяные глаза, но все равно красивое лицо! Красивое лицо не показывается в окошке, но огневика это не смущает. Главное, чтобы его послание дошло до адресата! — Твой голос, как певец народный, хоть и мягче, чем котенок пушистый! Луна идеально сияет на небе, добавляя шарма и романтики. Косые молочные лучи ползут по стене корпуса фей, и разбуженные студенты уже высовываются в окна, выражая явное недовольство всем выражением своего сонного лица. — Я каждую ночь мечтаю о тебе, о таком прекрасном, словно из сказки, милом существе! — Эй, придурок, ты время видел?! — Твои глаза, как два голубых кристалла, они меня пленяют, словно волшебный заклинатель! — Это он о Тэхёне, что ли? Чонгук растягивает улыбку от уха до уха, мгновенно останавливаясь, чтобы важно кивнуть. — Конечно, о ком еще? — и набирает в груди побольше воздуха. — Твоя улыбка, словно солнечный луч, она согревает мое сердце, как никто другой! — Чонгук?! — взвизгивает Чимин высунувшись из одного из окон. — Господи, боже мой, ты совсем с ума сошел?! — Я хотел бы быть с тобой навсегда, и петь тебе серенады даже во сне, в кровати! На голову льется вода, ледяная такая, но Чонгук же огневик, да? Ему жарко, жарко от тех чувств, что вызывает в нем Тэхён одним своим существованием, одним своим ледяным взглядом, поэтому никакой холод не способен остановить Чонгука. — Ты прекрасен, словно цветок весенний. И пусть это звучит банально и просто, но я люблю тебя, как студент любит тест на логику. — У нас нет логики, придурок! — Какой нормальный студент вообще будет любить логику?! — Чонгук? — желанное лицо наконец испуганно мелькает в облюбованном окошке, и Чонгук думает, что его буквально сейчас разорвет от счастья, так ярко он улыбается, взмахивая сразу обеими руками. Мог бы, еще и ногами взмахнул бы. — Так дай мне шанс стать твоим принцем, и вместе мы сможем покорить весь мир, — горло уже похрипывает, но Чонгук старается еще больше, так как его дражайшая фея скрывается за шторкой. Важно, чтобы он услышал всю серенаду от начала до конца. И, если надо, огневик ее даже с начала исполнит. Тэхён обязан знать, насколько глубоки его чувства! — Чонгук, — шипение за спиной, и огневик оборачивается моментально. Его любимая фея стоит босыми ногами на земле, натянув на костяшки рукава пижамы, и устало моргает, чуть встряхивая головой, чтобы смахнуть с глаз растрепанные мятные волосы. Господи, да нельзя же быть таким милым, это опасно для жизни Чонгука. — Тэхён, — на выдохе. — Ты слышал мою песню? Тот несколько раз кивает, судорожно подталкивая Чонгука в сторону корпуса огневиков. — Да-да, слышал, — растерянное. — Господи, пожалуйста, не надо больше серенад, ладно? Я понял, что ты меня любишь. — Как это не надо? Чонгук недоуменно хмурится. В смысле? Да Тэхён достоин всех песен на свете. Всех, что о любви, о глубоких, сжигающих чувствах. — Я тронут до глубины души, — торопливо бормочет, оглядываясь по сторонам. — Но больше так не делай. — Ты что, смущаешься? Тэхён замирает истуканом, поднимая на Чонгука какой-то беспомощно-обреченный взгляд, сильнее сжимая пальцы на кофте огневика. Холодный — чувствует Чонгук — боже, опускает взгляд вниз. Он же еще босой! Он же заболеет! Умрет, а за ним умрет Чонгук! — Ты зачем босой вышел?! — почти пищит от ужаса, тут же подхватывая Тэхёна на руки, и последний тоже практически визжит и тоже от ужаса. — Господи, Чонгук, поставь меня за землю, — бормочет под нос. — Я тебя умоляю, все в порядке, поставь меня, ладно? Тебе… тебе спать надо, пожалуйста. Чонгук размашистым шагом идет обратно к корпусу фей, крепче прижимая свое сокровище к груди. Господи, он такой маленький и хрупкий, что его, кажется, можно случайно сломать, если перестараться. Милота божья, его ж невозможно не любить! Он даже злится очаровательно, все делает замечательно, любая эмоция на его лице — гребаное искусство, такие просто не должны существовать. — Чонгук, — Тэхён сереет весь, беспомощно пялясь куда-то вперед. — Пожалуйста… поставь меня на землю, — даже говорит с расстановкой, с медленными паузами, шумно втягивая воздух между перерывами. — Слышишь? — Нет. Тэхён глядит на него исподлобья, поджимая губы, и медленно прикрывает глаза, набирая полную грудь воздуха. А потом шумно выталкивает его из груди, видимо, потеряв всякую надежду на то, что его отпустят. — Под ноги смотри… — прячет лицо под ладонью. — Не на меня, а под ноги, Чонгук. — Мой взгляд всегда будет направлен на тебя, котик, даже не проси. Кажется, Тэхён настолько смущается, что теряет дар речи, съежившись в плечах и беспомощно простонав что-то нечленораздельное себе под нос. Жаль в темноте не видно его очаровательного — Чонгук уверен, он именно такой — румянца. Это было неверное решение — понимает. Надо признаваться в любви не в ночи, чтобы ничто не могло скрыть реакцию Тэхёна и никакие желающие спать студенты не мешали ему петь свои дифирамбы. Он обязательно исправится. Ему только пара дней нужна, честно. Два дня, а потом он расскажет в полной мере о своих глубоких чувствах Тэхёну, увидит как тот очаровательно смущается, как краснеет, как кусает губы, пряча взгляд. Эти два дня он просто будет наслаждаться, да? Тэхён же замечательный, и даже если Чонгук не признается ему в любви, все равно не отталкивает, хоть огневик и не понимает, как можно такое терпеть? Это же Тэхён. Он должен требовать поклонения своей скромной персоне, а фея вместо этого смиренно терпит влюбленные взгляды Чонгука, садится как можно ближе и прячет взгляд в кружке, но совсем не требует тех самых заветных слов. Только лишь ныкает Чонгука по коридорам и просит быть потише, даже затыкает рот ладонью, когда огневик хочет пропеть свою серенаду вновь. А вдруг Тэхён все же не всю услышал? Не дело это. — Нет, — в ужасе округляет глаза. — Не надо. Я все слышал, она замечательная. — Да? — глаза Чонгука буквально вспыхивают огнем. Он становится еще жарче. Настолько, что по коже идет пламя, бежит от кончиков пальцев до плеча, обжигает, и Тэхён прослеживает его растерянным взглядом, глупо моргает, а льдинки в его глазах тоже воспламеняются, отражая всполохи огня, не тают. У Чонгука от этого волосы на голове шевелятся. Боже, он такой… — Да-да, — Тэхён еще и судорожно кивает несколько раз. — Особенно часть про глаза, я очень растроган, Чонгук. У него до сих не получается выражать свои эмоции в полной мере, но даже в этом он идеален. Такой холодный во всех смыслах, спокойный, и взгляд прибивает к полу, но Чонгук теперь запомнил, что в ноги падать не надо, хоть и хочется просто безумно. Почему мир все еще не у его ног? Чонгук глотает этот вопрос, недоуменно хмурясь. Что за херня происходит? Тот же вопрос задает Чимин, когда тащит огневика за рукав ближе ко входу в главный корпус академии, едва пропихиваясь сквозь плотную толпу. Даже вот крылья свои не боится сломать. — Не трогай меня, — недовольно бурчит за спиной Чонгук. — Меня может касаться только Тэхён. Только Тэхён стоит в самых первых рядах этой толпы, высоко задрав голову вверх, и в первое мгновение Чонгуку кажется, что тот плачет от счастья. Глаза сверкают, а на губах улыбка, кривая такая, подрагивающая, руки медленно сжимаются в кулаки и разжимается. Чонгук так и знал! Не надо было петь серенаду! Этот плакат идеальный. Настолько, что Тэхён начал плакать. Не то чтобы огневик жаждал увидеть его слезы, но ведь слезы счастья — это хорошо, да? Он настолько растрогал своего принца, что тот аж дрожит от переполняющих его чувств, и огневик только радостно улыбается, переводя на заказанный специально в отделе печати, длинный, растянувшийся на все здание голубой баннер. «ТЭХЁН, Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ!» — Никаких плакатов, — с посеревшим лицом молвит фея, стоит только подойти ближе, и улыбка меркнет на лице Чонгука. Ему не понравилось? Как так?! — Тебе не понравилось? — да Чонгук сейчас сам заплачет. Тэхён открывает рот, сдвинув брови к переносице, а Чимин вцепляется в его руку, видимо, так сильно, что фея аж шипит от боли. — Ты что творишь?! Ему же больно! Боже, а если на коже останутся следы? Чонгук хватается за запястье своей феи, беспокойно рассматривая красные лунки от ногтей. И, не выдержав, осторожно прислоняется к ним губами под тихий визг шока Чимина. Тэхён смотрит на него из-под ресниц, судорожно и мелко дыша. Это его так чувства переполняют? Господи, какой же он милый и скромный, да разве такие вообще существуют?! — Очень… — плечи обессилено опускаются, — понравился… Больше так не делай, пожалуйста. Тэхён много чего просит не делать. В ноги не падать, по полу не ползать, цветы не срывать, песни не петь, плакаты не вешать, а ведь любовь так и чешется на кончике языка, требует вырваться, вылить все это на фею, чтобы тот даже и не думал сомневаться в чувствах Чонгука. По ощущениям, уже вся академия знает, только один Тэхён не понимает, настолько глубока и серьезна любовь Чонгука. Настолько, что он всю ночь любовно рисует не плакат, нет, всего лишь рисунок. Эскиз такой. Небольшой, честно. Просто так Тэхён всегда будет рядом с ним, на коже, если бы можно было бить тату на сердце, Чонгук бы так и сделал, но все, что он может, это набить над сердцем, на коже, снаружи, чтобы каждый видел, кому принадлежит пламенный угль в груди огневика. — Ты подозрительно довольный, — Тэхён даже вот уже читает его понимаете? Они настолько близки, что фея может видеть его насквозь, и от осознания этого что-то довольно шевелится в желудке. Магма вскипает в венах. — Я всегда доволен, когда ты рядом со мной. Проникновенно смотрит в глаза, и льдисто-голубые напротив идут непонятной рябью, а потом резко опускаются на зажатый в руке блокнот. — Что это? Чонгук улыбается уголками губ, пряча его за спиной, и медленно качает головой из стороны в сторону. — Сюрприз. Тэхён настороженно хмурится, опуская руки по швам. — Какой сюрприз? — севшим голосом. — Скоро увидишь. Фея кусает губы, беспомощно смотря по сторонам, будто ищет что-то. Плакат там, быть может, или что-то вроде того, и, кажется, искренне радуется, когда не находит ничего такого, а улыбка на губах Чонгука растет в геометрической прогрессии вместе с нервозностью феи. — Чонгук, — осторожное. — Что ты хочешь сделать? — Это сюрприз, милый, — нежно. — Я не могу сказать. Тэхён же мягкий. Он поймет, да? Он всегда соглашается с Чонгуком, как бы сильно ни старался делать вид, что ему все равно. Улыбки у него дрожащие от эмоций, и от каждой в груди точно так же дрожит сердце. — Пожалуйста, — цепляется за плечи огневика, вскидывая широко распахнутый взгляд. — Расскажи. Я тебя умоляю, Чонгук, что ты хочешь сделать? Боже, ему так любопытно, что он не может подождать и пару дней. От радости даже волосы на голове шевелятся, а на душе так сладко-сладко, что впору слипнуться. Прилипнуть к Тэхёну всеми конечностями, но Чонгук прилипает только рукой, когда ведет подушечками пальцев по щеке, осторожно по ледяной коже, оглаживая родинку на скуле большим пальцем. Фея дергается от неожиданности, сухо сглатывая. Застывает на месте, весь взбудораженный, Чонгука аж самого всего будоражит. Какой же, блять, холодный. Что за фигня?! По коже идут всполохи огня, брови хмурятся, а Тэхён давит из себя умоляющее: — Расскажи, прошу тебя. Боже, да как можно устоять против такого взгляда? Чонгук вот не понимает, сдаваясь моментально. Протягивает блокнот, предварительно открыв его на нужной странице, и весь сияет, как лампочка, от удовольствия, пока Тэхён хмуро и молча рассматривает шедевральный эскиз. — Что это? — севшим голосом, пока кончики пальцев ведут по контуру пронзенного стрелой сердца, в центре которого гордо красуется витиеватое: «Тэхён». — Эскиз. — Чего? — Тату. — Какой еще тату?! — нервно вырывается из самой груди, и Тэхён панически отшатывается и медленно садится на землю, спрятав голову в руках. — Боже, скажи, что ты ее еще не набил, — шепотом. Чонгук недоуменно хмурится, тут же садясь рядом на колени. — Нет конечно, стал бы я такое де- — Тэхён вскидывает на него мигом просветлевший взгляд, и мысли путаются в голове. — Тебе не нравится? — нежно, даже обеспокоено. Фея пялится на него, не моргая, только один глаз дергается, видимо, от шока, что Чонгук ради Тэхёна даже татуировку набить готов. Ну теперь-то он точно все поймет! — Нравится! — панически выкрикивает Тэхён, хватаясь за плечи огневика. — Б-безумно! Ты только не бей ее ладно? Я- — водит глазами по сторонам. — Я чуть-чуть переделаю эскиз и тогда набьешь, хорошо? — прячет глаза за ресницами, крепче сжимая пальцы. Господи, да разве это не все, что нужно для счастья? Чонгук от своего готов задохнуться, когда шумно хватает воздух ртом, сдерживая себя от желания повалить свои фею и просто придушить ее на хрен, какого хера происходит вообще?! От радости придушить — не в прямом смысле, конечно. Не в прямом. Тэхён будет жить вечно, Чонгук об этом позаботится. «Вечно будет гореть в аду в самых страшных муках…», — спустя пару дней злобно думает огневик, осторожно залезая через окно в комнату и прикрывая его за собой. Ползет взглядом по окутанной ночным светом кровати и почти задыхается, прицепившись зрачками к разметавшимся по подушке мятным прядям. — «…каждый, кто обидит его драгоценную фею». Тэхён, может, и понял его глубокие чувства, даже принял их, но все никак не отдавал эскиз для тату. Правда желания делать его немного поубавилось. «Ну и хрень», — раздраженно думает Чонгук, невольно прикладывая ладонь к груди, туда, где должен был расплыться чернилами партак. Вторая ладонь невольно ползет по чуть нахмуренному во сне лбу, смахивая с глаз мягкие пряди — тяжело было бы потом ее перебивать лицом Тэхёна. Надо было сразу портрет в качестве эскиза брать. Может, Тэхён его и делает? Чонгук любовно выдыхает, склонившись над своей феей, и впитывает взглядом ползущие по коже лунные полосы. Отсутствие Тэхёна всегда жрет его изнутри огненными зубами, дерет горло, сковывает дыхание, и хочется разве что упасть к нему в ноги, зарыться лицом в колени и жалобно проскулить что-то невнятное, но ему не разрешают. Даже переночевать в одной комнате отказываются, а Чонгуку просто больно физически, понимаете? У него недостаток Тэхёна в крови, ему необходимо видеть его каждую секунду своей жизни, и даже ночью спать невозможно, если он не рядом. Боже, если бы Чонгук вообще знал, чего лишает его фея, когда отказывается ночевать вместе (да огневик бы его и пальцем не коснулся!), то давно бы уже ползал на коленях, умоляя до тех пор, пока Тэхён не согласился бы. Чонгук смотрит на него, по ощущениям, на застывшую ледяную фигуру, на бледные в ночи ресницы, на ровно вздымающуюся грудь, и злость, вспыхивающая в душе, смешивается с любовью в какой-то безумный коктейль, когда хочется поджечь сначала Тэхёна, а потом себя от эмоций. От желания стиснуть в объятиях и разбить его ледяной нос. Говорят, сильная любовь иногда выливается в агрессию, но пальцы ведут по щеке все равно едва ощутимо, нежно, мягко. А потом Тэхён распахивает глаза. — Твою м*@$#£* #**£%, Чонгук *#*#£%#, ты че совсем *#%^#*#%! В груди так нежно становится, так тепло, так сладко, что огневик жмурится, садясь на корточки у кровати, прижимает лоб к матрасу и выдыхает через зубы свое скулящее восхищение. Боже, его фея, даже когда напугана, прекрасна. — Прости, — едва слышно. — Я не хотел тебя пугать, просто- Тэхён затыкается. Устало трет ладонями лицо, переводя дух, двигается к стене, в самый угол, будто бы Чонгук на него сейчас набросится с поцелуями. Ну уж нет, если Чонгук и набросится, то только с целью придушить… — Что ты здесь делаешь? — льдистый взгляд пробивает на дрожь. …в объятиях. — Я не могу спать без тебя, — виноватое. — Чонгук… иди в свою комнату. — Нет я- — Это запрещено правилами академии. О, Чонгук бы сейчас с особым удовольствием прочитал Тэхёну лекцию о том, что еще запрещено правилами академии, но вместо этого он вскидывает раздраженный взгляд и в то же мгновение тает под внимательно-льдистым Тэхёна. — Можно я еще немного с тобой посижу? — Нет. Чонгук… — Пожалуйста. Пожалуйста, блять, ты можешь сделать с этим что-нибудь? Ударить там, например, окунуть в чан с ледяной водой, прекратить это мучение, а то Чонгук уже не вывозит. Ему жизненно необходимо сейчас проораться. От досады, конечно же от досады. От нее прям очень хочется проораться еще пару дней спустя, после того как Тэхён все-таки выгнал из своей комнаты. А конкретно сейчас уже не от досады, а от умилительного вида взъерошенного, сонного Тэхёна с чернющими во тьме глазами. Тот стоит в коридоре, только-только с занятий вышел, уставший, но все равно самый прекрасный. Такой… такой, что даже слова застревают поперек горла. — Ты такой милый, — это выходит скулением из груди. И фея обреченно выдыхает, сраженная наповал. Кладет ладонь на макушку огневика, осторожно взъерошивая пряди, будто от одного прикосновения Чонгук воспламенится. Он и воспламеняется всем нутром, и магма в его венах буквально кипит, надувается пузырями и громко булькает, а сердце прожигает ребра, беснуется, как самый настоящий вулкан, в отличие от самого Тэхёна. У последнего разве что инея на ресницах нет, и кожа гладкая, ровная, кажется, проведешь по ней кончиками пальцев — и та буквально растает. — Иди в комнату, хорошо? — мягко. — Я завтра… зайду к тебе перед сном. А большего Чонгуку и не надо. Только чтобы Тэхён был рядом, а это ведь несложно. Тем более что рядом с Чонгуком безопаснее, так никто даже и не подумает подойти ближе и попытаться его дражайшую фею обидеть. Страшно же подходить к огневику, который в любое мгновение может воспламениться и кого-нибудь сжечь. Даже Тэхён иногда панически отшатывается от него, стоит по рукам поползти раздраженным языкам пламени. И поделом. Поделом! Поделом тебе! Хочется гневно заорать, но Чонгук глотает все слова, молча пялясь на Тэхёна и теряясь в пространстве. Каждый. Гребаный. Раз. А потом молча ложится на землю, лицом в лужу, под ошарашенным взглядом Тэхёна. — Что ты делаешь? «Ненавижу», — вымученное. —»Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу». — Иди по мне, — слова жгутся на кончике языке. — Так ты не запачкаешься. Ненавижу, как сильно люблю тебя. Так сильно, что не могу даже взгляд отвести. Хочу устлать твою дорогу лепестками роз, лишь бы ты не марал свои ноги в этой болотной жиже. Чимин рядом надувает щеки, судорожно размахивая крыльями, и весь краснеет, как краснеет и Тэхён, а последний ведь вообще всегда бледный как смерть. У него в целом две эмоции на все его красивое лицо: хмурая изморозь и льдистое спокойствие. Что-то другое проявляется, только когда Чонгук показывает ему свои чувства во всей красе, и от этого сердце искрит и грозится вспыхнуть большущим пожаром. Нос морщится от болотного запаха, и мокрая рубаха липнет неприятно к телу, а Тэхён все никак не сходит с крыльца, беспомощно оглядываясь, лишь бы не смотреть на разлегшегося на разжиженной дождем земле… — Встань, пожалуйста, — испуганным шепотом. — Нет, я- Я сейчас просто утоплюсь в этой луже, господи, какой ужас… и почему Тэхён не может просто принять его ухаживания? — Чонгук… — у лица останавливаются знакомые ботинки, те самые, что хочется целовать, перед которыми хочется стелиться ковром, к которым хочется кинуть весь мир, а потом Тэхён присаживается на корточки. — Встань. Лопатки сводит от ударившегося о них колкого, ледяного даже взгляда. — Я тебя ненавижу, — усталое. Фея сглатывает ком в горле, уставившись на ползающий по тем самым напряженным лопаткам огонь, ведет по ним же ладонью, чуть шипя от жара. Охлаждает, блин. — Ненавижу, ненавижу, ненавижу, — вялое бормотание в такт бегущим по коже мурашкам от наслаждения, от забившейся в груди бешено радости, от взорвавшегося в голове счастья, липкого такого, приставучего, приторного. — Ненавижу, что ты вечно меня отталкиваешь. Тэхён перехватывает его усталый взгляд и поджимает губы. Не отвечает. Он вообще редко что-либо отвечает, только в основном его любимое: «остановись», или «прекрати», или «Чонгук», или все вместе «Чонгук, остановись, прекрати». И спустя день все равно молчит под боком, хоть ему и буквально ковром под ноги постелились, обхватывает кружку с чаем ладонями и уходит в какой-то свой снежный мирок, отвлекаясь от всех посторонних шумов. С поверхности чая поднимается пар, и его тянут носом, на кончике которого прячется очаровательная родинка. Боже, он слишком мягкий для того, кто порой замораживает одним взглядом. Чимин напротив пялится пристально, так же пристально, как и Чонгук на свою фею под боком, только разве что не облизывает губы каждые три секунды и не чернеет зрачком. И не вспыхивает пламенем — тот вьется по рукам в каком-то сумасшедшем танце, сплетаясь языками, и все тянется-тянется к Тэхёну. Спалить дотла, видимо, хочет. — Мне горячо, — у него голос ровный. Тихий совсем, спокойный. Успокаивающий, но Чонгук совсем не успокаивается. У него лишь сильнее магма закипает в венах, стоит этому ледяному принцу открыть рот. Такой вот парадокс. Огневик глядит на него, глотает восхищенный выдох, потом хмурит брови. Тэхён как зараза, которую никак не получается вытравить из организма. — Конечно, — хмыкает. — Я без памяти влюблен в тебя, еще бы мое пламя тебя не обжигало. Странно, что до этого не спалило дотла, да? Тэхён фыркает. Звук такой тихий, больше похожий на чих котенка, чем на фырк даже, и кончик носа морщится, а Чонгук переживает все стадии от короткой симпатии до безумной любви в один миг, пораженно выдыхает и воспламеняется. Ему тем временем вкладывают в руку стакан с чаем и почти назидательно говорят: — На, беспамятно влюбленный, согрей мне чай. И Чонгук греет, вспыхивая еще больше от противоречивых чувств в груди. То ли сжечь его хочется, то ли сожрать. Сожрать хочется больше — особенно в такие вечера, когда Тэхён, как и обещал, захаживает в Чонгук комнату и неизменно устраивается на кровати в коконе Тэхёном же притащенных одеял и погружается в чтение всяких алхимических учебников, совсем не обращая внимания на всяких влюбленных огневиков. Но ему и не нужно внимание. Этого достаточно. Чтобы сгореть, как минимум. Чтобы уткнуться взглядом в спокойное, едва ли ни белое лицо и медленно умирать от восхищения, чертыхаться, злиться и снова умирать. — Ты на воробушка похож, — выдыхает это поражено, потому что сил уже нет с этим бороться. — Мило. Я бы тебя сейчас- Тэхён останавливает его жестом ладони, вытащив ее из вороха одеял. — Избавь меня от подробностей о том, что бы ты там со мной сделал, — и снова фырк, похожий на чих котенка. — Даже знать не хочу. А Чонгук бы его сейчас стиснул руками и ногами и просто занежил бы до смерти. Но это не проговаривается. Потом закатывает глаза и морщится. Стучит сердцем. Почти умирает, кажется. Его сердце практически разбивается на осколки, когда Тэхён, видимо, не выдержав пристального взгляда, откладывает книгу, накрывается одеялом с головой и отворачивается к стене. Огневик задыхается от восторга. Господи, он что, лег спать в кровать Чонгука?! Потом морщится, правда, куксится, почти поддавшись желанию навалиться всем телом на этот холодный комок, стиснуть руками. И придушить. Мало ли, а то вдруг его холодная фея разобидится и вообще уйдет? Чонгук со вздохом садится на собственную кровать и смотрит на кулек из феи и одеяла на ней же, попутно думая, когда его жизнь успела свернуть не туда. Пойти не по той дорожке. — Уже поздно, — голос першит от собственных слов. — Иди к себе. Льдистый взгляд из-под вороха одеял глядит снисходительно, по-холодному высокомерно, а голос вызывает стаю мурашек. — Нет, дорогой, я думаю, ты хочешь, чтобы я остался. Боится, что к нему в комнату заберутся посреди ночи снова? Правильно боится, Чонгук сам не уверен, что сдержится. Хочется до дрожи в коленях. Огневик закатывает глаза, опираясь руками по обе стороны от Тэхёна и чувствует, как по коже ползет холод. И чего его вечно пытаются заморозить? Этот льдистый еще высовывает башку свою холодную и глядит по-синему безразлично, только чуть напрягается, готовый, если что, отбивать свою честь всеми правдами и неправдами. Чуть растрепанный, бледный как смерть, а взгляд раскосый, красивый аж умереть можно, и веки еще у него разные. Как можно быть одновременно таким отталкивающе безразличным и- — Милый, — снова срывается с языка. — Ужас. — Это не те слова, которые захочет услышать твоя возлюбленная в одном предложении, — меланхолично звучит в ответ. И вот даже не дергается, не смущается, как должны реагировать любые представители расы фей. Чонгук видел. Чимин так вообще пыльцой своей бросается, стоит сделать ему хотя бы подобие комплимента, оттого огневик и старается уходить подальше, когда на горизонте выплывают потенциальные дарители комплиментов. — Растаешь, если хоть раз ответишь: «Спасибо»? Тэхён чуть щурится, перехватывая черный взгляд Чонгука, и последний тонет. Задыхается, захлебывается, замерзает насмерть, пораженно выдыхая и лениво вспыхивая языками пламени. Фея еще дергается от них, испуганно расширяя зрачки, задирает подбородок, глядя снизу вверх на нависшего над ним Чонгука. Напоминает напуганного зверька, если честно. И это просто ужасно- — Мило, — ведет кончиком языка по губам, снова заглядывая в глаза, чтобы попасть под наваждение, задохнуться и заставить Тэхёна опустить свои. Тэхён пинает его коленкой, мол, отойди, беспамятно влюбленный, иначе в ледышку превращу, но, честно говоря, его угрозы производят гораздо меньший эффект, чем сам факт физического контакта. — Да в каком месте я тебе кажусь милым? — озадаченное. Но Тэхён не просто милый. Он еще и личность молчаливая, скромная даже, и они в этом плане с Чонгуком идеально сходятся. Ходят парой, молчат, пока последнего не накрывает волнами удушающего счастья от восторга, что Тэхён идет рядом с ним. Типа прямо рядом! Понимаете?! Еще он по-своему добрый, просто это не всегда заметно. Он будто вечно замерзший, оттого и медлительный, нерасторопный, но все еще приходит, даже сам, на перерывах, чтобы Чонгук случайно не погиб от своих удушающих чувств. Тэхён не радуется, не расстраивается, только идет по коридору дальше, и Чонгук за ним как на поводке, как будто за леску на крючке тянут, волочат его, всего израненного, и ведь не жалко даже! Тэхён всегда такой собранный, идеальный, превосходный, восхитительный, и любоваться им — сплошное удовольствие, припорошенное щемящей нежностью. Тэхён в любом своем амплуа прекрасен, в любой своей эмоции, даже вот, когда парад его внезапно становится совсем непарадным, а сама фея, вся в какой-то рыжеватой пыльце, чихает каждые пару секунд. — Ну что за прелесть? — с какой-то вымученной нежностью. Бессилием. А Тэхён выглядит растерянно, когда пытается все это с себя стряхнуть, параллельно стреляя в улыбающегося Чонгука непонятным взглядом. У него вообще многие взгляды непонятные, какие-то темные, холодные и насквозь, только в редкие минуты чуть теплеюще-ироничные, даже снисходительные, мол, ничего не понимаешь, глупый огневик. Огневик, возможно, и правда чего-то не понимает, но ладонью все равно тянется, чтобы сейчас же объекту своей бешеной любви помочь. — Руки. Рука замирает в миллиметрах, а Тэхён отходит на пару шагов и косится на нее, горящую, своим этим непонятным взглядом, принимаясь отряхивать голову самостоятельно. Чонгук свою к плечу склоняет, чуть щуря глаза. И вымучивает из себя: — Что, растаешь? На него фыркают, почти шипят, а потом демонстративно смахивают пыльцу в лицо, но от чиха уже увернуться не успевают, отчего огневик ржет, глядя на скривившееся лицо Тэхёна. — Надеюсь, глупость воздушно-капельным не передается. — Ну до чего же ты милый, — выдыхает невпопад Чонгук. А на него внезапно злятся. — Ты в курсе, что такими темпами у тебя никого в постель затащить не получится? — А с чего ты взял, что я тебя в постель пытаюсь затащить? Я люблю тебя вообще-то. Тэхён, спасибо ему, пропускает последние слова мимо ушей. — Не хочешь? — заторможенно моргает. — Говорю же, ты милый, — Чонгук морщит нос. — Какая постель? Тебя бы в ворох одеял, в руки кружку с чаем и к камину сказки читать, целовать и обнимать. Тэхён дергает глазом и нервно заправляет волосы за уши, искренне, от всей души удивляясь. Снова. — Да в каком месте я милый? «Да во всех», — обреченная мысль, замученная, обмусоленная со всех сторон. Милый, что аж злость в венах стынет, восторг першит и чешется в горле, пламя бьется в агонии на коже, Чонгук бьется головой о парту от бессилия. Да пусть Тэхён уже замерзнет, господи.Господи, как же он устал его любить. Любить так, что в ребрах тесно. Так, что солнце на небе меркнет на фоне феи. Его ледяной феи, жестокой в своем равнодушии, усталой, самой красивой. Господи, пусть солнце уже растопит ее наконец, Чонгук так устал. Но его мольбам не внимает никто: ни сердце, ни Тэхён, ни пламя. И даже солнце, но оно правильно делает, когда мольбам Чонгука не внимает, а будто больше прячется за тучами, внезапно насылая на землю жуткие дожди, промозглый ветер и мимолетное облегчение для нагретой от жара кожи. Огневик буквально закатывает глаза от удовольствия, когда его обдувает со всех сторон, и даже отсутствие Тэхёна ощущается не так остро. Без обжигающе бурлящей магмы под кожей, без зуда и дикого желания этого холодного сейчас найти. Хотя все еще хочется. Скребется под кожей. Скучает. Скучает по замороженному Тэхёну до скрипа зубов, а тот в ответ нет. Тот в ответ замораживается, и сейчас особенно, когда взгляд натыкается на его обтянутую во внезапно теплую кофту — вау, у него есть что-то кроме легких рубашек — фигуру. Голова вжата в плечи, а рукава натянуты до самых костяшек, и эта снежная фея тщетно пытается наколдовать что-то воздухе под терпеливый взгляд преподавателя. Чонгук чувствует что-то близкое к пониманию. Его вот тоже заставляют заниматься в совсем неподходящую погоду, будто у ректората тут совсем нет совести, а в голове сформирована лишь одна цель: свести своих учеников в могилу. А то у некромантов, видимо, мало душ для упокоения. Огневик даже клянется себе, что если однажды он сгорит заживо, то будет самой вредной душой из всех и доведет каждого пришедшего к нему некроманта до истерики. А потом топает в столовую и покупает чай, такой же горячий, как и магма, бурлящая в венах, лениво так, тоскующе, медленно надуваясь пламенными пузырями и все никак не лопаясь. Терпит просто, пока ноги не принесут огневика к Тэхёну, встретить его на входе в университет и всучить ему в руки стаканчик. Тот зубами разве что не стучит, а холодом от него прет за версту, кожа белая, волосы и глаза синие — но это всегда так, хоть сейчас и кажется, что все это синее будто тоже промерзло насмерть. Его ледяной даже не язвит, когда дрожащими руками принимает стаканчик, тут же блаженно закатывая глаза и передергиваясь весь от пробежавших по коже мурашек. — Надо же, — бубнит под нос. — А я думал, ты только в любви признаваться умеешь. Теперь приходит очередь Чонгука закатывать глаза. — А я надеялся, твой язык к нёбу приморозился. После этого примораживается его, а взгляд Тэхёна пронзительный, вот и пронзает насквозь, глупой дрожью в сердце, беспомощным бессилием, поражением, разливающим пламя по рукам, что подталкивают свою фею в спину, и та вот даже не сопротивляется, застигнутая врасплох, вышагивает по коридору, блаженно грея ладони о стаканчик, морщит нос, не улыбается только, но Чонгуку это и не нужно. У него просто зудит все от желания согреть и занежить. — Что, даже не назовешь меня милым? — Самый милый, — смиренное. — Аж придушить хочется. Тэхён даже великодушно позволяет затащить себя в комнату, только встряхивает головой, будто сам что-то оттуда пытается прогнать, ведет языком по губам, ловя через плечо ироничный взгляд Чонгука. — Договоришься, и будешь засыпать по ночам один. Огневик фыркает, стаскивая с кровати два одеяла, сам в них заворачивает свою фею, пока фея блаженно вытягивается, внезапно снова позволяя. Что-то много позволений на один день, любовь в магме Чонгука с ума же сойдет. — Не волнуйся, я уже достаточно взрослый, чтобы не бояться засыпать по ночам одному. Тэхён смотрит на него, закутанный с ног до головы в свои же одеяла — у Чонгука их до появления в его жизни одной холодной феи отродясь не было — и внезапно дергает уголками губ. — Думаешь? — делает страшные глаза. — Значит, если ты снова ночью заберешься ко мне в комнату, я могу спокойно звать коменданта? Ну вот опять. Чонгук кусает кончик языка, сдерживая улыбку, а сам обхватывает свою фею руками, толкает ее к кровати, чуть слышно пыхтя. — Пугать у тебя получается плохо, больше не пытайся, а то так напугаешь себе женихов целую очередь, — Тэхён ожидаемо сопротивляется. — А мне потом от них отбиваться, — а Чонгук даже вот веселится. — Руки. — Ага, ноги, терпи, — плюхается на кровать, крепко обнимая едва заметно, будто даже с неохотой выкарабкивающийся из рук кокон. — Обещаю, что как только ты потечешь, я сразу отпущу. Тэхён замирает в его руках. — Мне показалось, — осторожное. — Или ты сейчас абсолютно безбожно и мерзко спошлил? — Каждый думает в меру свой испорченности. Ну кто бы сомневался? — А я лишь переживаю о том, что ты растаешь, мой дорогой. Тэхён не тает, но Чонгук и не думал, что тот действительно способен на такое, только действительно расслабляется, затыкается, пригреваясь как кот на солнышке. Его через время даже потряхивать перестает, а потом еще через время Чонгук обессилено выдыхает, укладывая свою размороженную фею на кровать, и думает, что вау, ты такой, блять, красивый, я тебя сейчас убью случайно в порыве чувств. Чонгук постоянно горит, вспыхивает язычками пламени по коже и прется в корпус фей, чтобы еще больше возгореться. Порой даже молча просто постоит рядом, просто впитает в себя нервно палящегося в ответ Тэхёна и уйдет в свои огненные владения, чтобы умирать от тоски, жаждать прикоснуться, а в ответ слышать только холодное, безжизненное даже: «Руки». Да знает Чонгук, что у него руки. А еще ноги, и язык — последний чешется, и ноги тоже, оттого и несут в знакомом направлении, чтобы нажраться снега и потушить это пламя на левом запястье, а то косятся слишком раздражающе. Его ледяной находится быстро: в любимом месте у батарей. Там же находится и Чимин, и еще какая-то, вероятно, фея, незнакомая, зеленая такая, на болото похожа. Или на ведьму. Интересно, а та как себя проявляет? Стреляет лягушками и оставляет после себя бородавки? — Ты в курсе, что из-за тебя мы провалили семестровую? — долетает до уха такое болотное, вязкое. Чонгук и не знал, что бывают феи противнее Тэхёна. Его Тэхён отвлекается от разговора с Чимином, чтобы окатить безразличным взглядом и смиренно кивнуть. — Ага. — Ага? — зеленое подобие феи возмущается. — И тебе совсем не стыдно? — Не видишь, что ли? — Тэхён выгибает бровь. — Изливаю свою постыдненную душу Чимину. Чонгук чувствует как у него горит жопа. Буквально. У парня, что то самое подобие феи, видимо, тоже что-то горит, и это даже удивительно. Огневик до этого дня искренне считал, что только его народ способен воспламеняться. — Да у тебя даже крыльев нет, — яда больше, чем у змей Горгон на их головах, но Чонгук не травится. Это, оказывается, действует как горючее. — Лучше бы отчислился, пока не поздно. И не выставлял бы себя посмешищем. Возмущенно открывший рот Чимин не успевает вставить ни слова. Никто не успевает, Тэхён даже рот не открывает для ответа, только моргает, но он всегда был заторможенным, оттого и соображает медленнее, уткнувшись взглядом в слишком знакомые и конкретно сейчас полыхающие лопатки. — А ты бы прикусил свой язык, чтобы потом не отращивать свои драгоценные крылышки заново. И в глазах так и читается пламенное: «Сожгу на хер». — Ты кто еще такой?! Чонгук морщится от полетевшей пыльцы в лицо и думает, что даже та отдаленно пахнет болотом. Отвратительно. И это сказочные феи? Да кикимора и то по приятнее будет, Чонгук знает, у него соседка раньше кикимора была, вполне себе приятная девушка, и пахла она кувшинками, даже оборотни завороженно облизывались. — Господи, свали уже, чудовище болотное, — почти рычит, и от него даже Чимин отшатывается, прикрывая волосы руками. Ну да, а то вдруг сгорят? У Чонгука у самого кожа почти слезает, по ощущениям, лопается, надувается пузырями от ожогов — их не видно, но под взглядом Тэхёна они ощущаются как настоящие. Благо теперь все, кто в коридоре, от него отшатываются, даже это чучело болотное, только Тэхён — нет. — А ты тот самый пристукнутый, — парень противно усмехается и переводит взгляд на Тэхёна. — Что, Тэхён, своими силами не смог и решил приворожить? Тэхён кладет ладонь между горящих лопаток, и Чонгук даже через рубашку чувствует, что та — ледяная. Что остужает, и огневик теряет весь свой пыл медленно, устало буравит взглядом бессмертного болотного. — Тебе-то самому как? Нормально? Может, помощь нужна, а, парень? У Чонгука застывают слова в горле. — Нет, — тихо. — Я лю- — Чонгук… Виски сдавливает болью, и огневик морщится, отшатываясь от болотного. Можно сказать, в руки Тэхёну, и тот, на удивление, не отталкивает. Обхватывает предплечья ладонями, медленно остужая раскаленную кожу. — Заткнись, — шипит кошкой, прикрывая Чонгуку ладони ушами. — Бога ради, замолчи ты. Это неправда, Чонгук, слышишь? Неправда. Успокойся, — холодные ладони на спине ощущаются как инородные. «Да пошел ты», — усталое в голове. — «Пошел ты, я так сильно тебя люблю, что хочу убить тебя, долбанная фея». Фу-у-ух. Давно он так не злился. — Это не зелье, Чонгук, — мерно и тихо повторяет Тэхён. — Не зелье, не зелье, — остужая горящие лопатки своими ледяными ладонями. — Не зелье. И Чонгук успокаивается. Позволяет увести себя в комнату, позволяет потушить пламя ладонями, закрывает глаза и нежится в какой-то едва ощутимой неге, сладко трогающей какие-то кусочки сердца. Позволяет Тэхёну обмануть еще раз и обмануться самому. Чтобы утром открыть глаза и впервые за месяц вдохнуть полной грудью, выстрадав из себя облегченное: — Закончилось. Закончилось. Этот ад прекратился. И лучше бы Ким Тэхёну прятаться от Чон Чонгука по всем углам университета, потому что тот идет прокладывать дорожку. В этот раз кровавую.