Standing next to you

— Что за дрянь была в бутыли? Именно так начинается день Тэхёна. Это должен был быть один из очередных обычных учебных дней, наполненный попытками остановить Чонгука от безумств. Ему просто нужно было отсидеть свои пары, просто пару раз успокоить своего огневика, просто потом пойти в комнату, сделать домашку. И лечь спать. Все должно было быть так. Но его вместо этого хватают за ворот рубашки, так агрессивно встряхивая, что голова неловко качается взад-вперед, а потом еще и вжимают лопатками стену. В глазах Чонгука черной бегущей строкой читается огненное: «Убью». — Приворотное зелье. В голосе сквозит льдистая обреченность, смирение, граничащее с безразличием, и от этого по рукам опасно ползут языки пламени. Да Чонгук его сожжет сейчас на хер. Из горла рвется что-то хриплое, рычащее, даже оборотни заинтересованно оборачиваются, а Тэхён вскидывает свои синие глаза, весь белый, будто уже одной ногой в могиле, сглатывает ком в горле, но даже не пытается вырваться. Ну убьют и убьют. Ну сожгут и сожгут. — Эй-эй! Чонгук, ты что творишь?! Действительно, что это он творит? Огневик все еще всматривается в абсолютно бесстыдные глаза и раздраженно отмахивается от прилипшего к его горящим рукам Чимина, знает, зараза, что не обожжется, вот и липнет. Ткань рубашки трещит, а цветочный все пытается Чонгука от Тэхёна оттащить. Месяц вот не пытался, а теперь вдруг стал. Не поздновато ли?! — Влюбленным ты мне нравился больше, — тихо добавляет Тэхён. Чтобы жопа Чонгука сгорела, видимо. Во всех доступных смыслах этого слова, и никакие цветочные феи теперь не остановят его от мести. Чонгук его сожжет. Уничтожит за весь тот позор, от которого теперь век мыться и не отмыться. Он его заставит пройти все семь кругов ада, причем каждый по два раза для усвоения информации. — Да кто ж знал, что ты схватишься за нее сразу же, стоит только Тэхёну поставить ее на стол? Справедливо возмущается Чимин, пока Чонгук всеми силами пытается не расплавить Тэхёна в своих руках. За убийство его никто по головке не погладит. В голову ничего не лезет, только нецензурная брань на пару с огнем, но последнее Чонгук держит в узде и старается на Тэхёна не смотреть. А тот еще устало вздохнул, мол, на что мне все это? Тоже мне, блин, принц нашелся. Стоит тут весь такой из себя типа невиновный, только на носочки вытягивается, да хватается руками за запястья огневика, стараясь его то ли потушить, то ли отцепить. — Поговорим? Поговорим. Еще как поговорим. Чонгук бы сейчас с удовольствием бы отвел его на разговорчик на кладбище и там ой как почесал бы языком, чтобы прям до самого нутра дочесаться, а потом сжечь на хрен, чтобы неповадно было подливать всякие зелья! — Оно было простейшее, — обхватывает позже Тэхён руками кружку. Жаль, что не лопатку, чтобы выкопать себе могилку. — Выпивший влюбляется в того, на кого посмотрит сразу же после первого глотка. «То есть в Тэхёна», — обреченно думает Чонгук. В его случае, конечно же. В кого еще, кроме как не в него? Этот ледяной совсем другой — вторая мысль, но скорее удивленная. Ровная осанка, льдистые пряди, холодный взгляд. Крыльев нет, а сам он весь вовсе и не хрупкий, тонюсенький, как казалось раньше. Чонгук точно в него был влюблен? Так ощущаются разбитые розовые очки? Тэхён даже не похож на фею, только если волосами этими своими. Сидит, взглядом в стол уперся, скучающе гоняя чай по кружке круговыми движениями. Ни улыбается, ни пугается, молчит, пока от него не начинают требовать ответы, и даже пыльцой от него не пахнет. Только какой-то холодной стужей, свежим снегом, морозным утром, аж в носу покалывает. Настоящая фея напротив рассыпает пыльцу по воздуху, когда взволнованно бухтит, пережевывая листья своего салата: — Тебя вообще ничему курс по зельеварению не научил? Например, принюхиваться к тому, что ты пьешь? — Оно не пахло, — тут же отзывается Тэхён. Как будто даже в защиту Чонгука. Типа, нет-нет, огневик не такой уж и тупой, это не его вина, что ты, Чимин. Чонгук готов расфыркаться весь от недовольства. Он тут пострадавшая сторона! — На кой черт тебе вообще приворотное зелье? — справедливо возникает. — Тебя разве на курсе по этике не научили, что им пользоваться в академии нельзя? Как и варить его, — это уже камень в огород Тэхёна. Последний даже не меняет выражение лица, только скользит краем глаза по пыхтящему огнем Чонгуку и снова льдисто зрит на хмурого Чимина. — Он был мне должен, — отрезает Чимин, зажевывая слова морковкой. — А использовать я ее собирался вне академии, так что все законно. Ну зашибись, а Чонгуку что теперь делать? Тот почти мученически стонет, но заставляет себя промолчать. Лишь хмурится, покусывая губы, сжимает ладони в кулаки, чувствуя, как те чешутся от желания, например, сжечь ледяную фею под боком, и спрашивает севшим голосом: — Ты разве не мог как-нибудь его нейтрализовать? Тэхён косится на него, немного отклоняясь в сторону, ей-богу, как будто Чонгук сейчас на него зверем кинется, и медленно качает головой, облизывая губы кончиком языка. — Нет, — добавляет на всякий случай, словно Чонгук не смотрел на него во все глаза, вспыхивая языками пламени. — Я пытался. — И поделом тебе. Сам виноват. Тэхён никак не комментирует слова Чимина, только обхватывает ладонями кружку, греется, рассматривая плавающие чаинки, жует губы. У него даже на ресницах как будто иней. И как его вообще угораздило подсунуть зелье именно огневику? — Если бы я сгорел заживо, виноват был бы ты. — Не сгорел бы, — Тэхён хмурится. — Тебе откуда знать? — Это была ненастоящая любовь, — фея пожимает плечами, так и не подняв взгляд с кружки. — И ты понимал это глубоко в мыслях, не так ли? Поэтому и не сгорал. А обжигал меня от злости и желания навредить, а не из-за зелья, — у него голос ровный, как будто он не говорит о том, что Чонгук его пытался убить от бессилия. — А ощущение было будто это действительно любовь, — фыркает. Тэхён смеряет его будто даже снисходительным взглядом. — Огневики сжигали себя заживо своими чувствами, — качает головой, — когда любили по-настоящему. Чонгук смотрит на него и не понимает, какого черта тот так спокоен. Даже не извинился. Сидит тут, морозится, взглядами ироничными стреляет. Обнаглевший. Это самая странная фея из всех, что огневику на своем веку довелось повстречать. — Кстати, — и непонятно кого из них спасает Чимин. — А как твои родители тогда смогли быть вместе? — Никак, — отрезает. — Мой отец сгорел. За столом воцаряется тишина. Чимин давится, кажется, собственной пыльцой, глухо кашляет, а Тэхён и вовсе не смотрит. Только ладошки греет об кружку, заглядывая в чай. Снежинки ищет? Да те все растаяли от жара Чонгука под боком. — Господи, да я ж пошутил. Хоть шутка совсем и не смешная, но это просто Чимин слишком впечатлительный, а вот огневики нет. В народе их почему-то ошибочно считают слишком темпераментным, эмоциональным народом, потому что проводят ассоциации с огнем, но ведь на самом деле это не так. Это же от человека зависит, а не от стихии. Чонгук вот считает себя довольно спокойным, когда его никто не выбешивает. Хотя до спокойствия Тэхёна ему как русалке до сирены. Вроде бы немного, но попотеть надо. — В моем народе, — закатывает глаза, уворачиваясь от кинутой Чимином в него какой-то редиски, — не принято создавать семью по любви. Мои родители не любили друг друга. Расписались, потому что подходили друг другу по силовым качествам и положению в обществе. Есть редкие пары, которым удалось снять проклятие, но они скорее исключения. — Проклятие можно снять? Тэхён даже удивляется, поворачиваясь всем телом, а Чонгук с ответом не находится, если честно. — Ну да, — неуверенное. — Как и любое другое проклятие. — Как? Ну… как-то. Если бы огневики знали, то, очевидно, давно бы сняли, но, увы, путь к этому знанию им закрыт. А пар, снявших проклятие, так мало, что они почти легенды, вошедшие в историю, как человеческие Бонни и Клайд. Да и будь их много, никто бы все равно не смог дать вразумительный ответ, и причина тому довольна проста — никто не знает. Кто-то говорит, что оно само спало, кто-то, что после поцелуя, и вывод напрашивался только один: у каждого это индивидуально, а Чонгук не особо горит желанием выяснять, какой способ у него. Ему так-то и без любви нормально живется. Единственное, чем он готов гореть — это огнем. Огневики даже и не все знают, что такое любовь. Единственный народ в мире, который с болью и огнем на ты, а от любви шарахается. Даже само это слово — «любовь» — синонимично на их языке со словом «боль», и кому-то это кажется странным, а кому-то даже романтичным, мол, самое сильное чувство всегда идет наравне с болью, но это не так. Это не романтично, а только лишь печально. — Понятия не имею, — вот с таким ответом находится Чонгук. Тэхён от него других почему-то и не требует. — И что, совсем никто не влюбляется? — лишь спрашивает. Ему бы засунуть куда-нибудь свое любопытство и не отсвечивать больше перед огневиком, а то ведь и правда сгорит на хрен, думает устало Чонгук, всматриваясь в синюю радужку. По ней ползут полосы, будто трещины на кусках льда, а черный зрачок то сужается, то расширяется, и это выглядит странно. Это даже ощущается странно, потому что теперь в мыслях не возникают слова по типу: «Боже, какой красивый, я паду к его ногам!», — а руки не чешутся от желания стиснуть его в объятиях, да покрепче. Только лишь одна, внезапно назойливая, вгрызается в мозг, и Чонгук морщится, встряхивая головой, чтобы вымести это вот странное, но до безумия правильное: «Завораживающий». — Редко, — пожимает плечами. «Мне это не грозит», — хочется добавить. Я тебя уже полюбил, перелюбил и даже раз-, поэтому можешь не переживать, тебе мое пламя не грозит. Можешь замораживаться сколько твоей душе угодно, а мы с тобой больше никогда не встр- — Что, Чонгук, сегодня без серенад? Господи. Чонгук натягивает капюшон толстовки на голову, прячась в нем по самый нос, и старается как можно незаметнее проскользнуть в свой корпус, лишь бы не встречать свидетелей его месячного позора. Конечно, было ожидаемо, что вряд ли все вот так просто забудут, как какой-то огневик с первого курса устраивал целые шоу, и все ради какой-то бескрылой феечки. И от этого хочется повержено заскулить. Боже, как хорошо было тогда, когда ему под действием зелья было все равно на абсолютно все косые взгляды и смешки. Один лишь Тэхён имел значение! А сейчас не имеет, и от этого так-то тоже так хорошо в груди, что Чонгук даже не бесится, когда Чимин снова усаживает этого ледяного за их стол и принимается нести эту свою чушь ни о чем, лишь бы почесать языком. И почему он вообще связался с феями? Тэхён вот сидит, что-то разглядывает в своих записях, изредка поддакивая Чимину, но тоже для вида, а взгляд изморосью скользит по бумагам, по строчкам, губы бесшумно шевелятся, читая текст. Руки снова запрятаны по самые костяшки в кофту, с чая поднимается пар, словно Тэхён пьет просто кипяток, но все равно никогда не согревается. Ему действительно будто всегда холодно, и Чонгук ненароком вспоминает, что кожа у того действительно как лед. Проминалась под пальцами так, будто и правда таяла. Странно, что от его прикосновений не остается инея. Бутыль вот — Чонгук пилит ее сощуренным взглядом, стоит Тэхёну выставить ту на стол, пока ищет что-то в сумке — чистая. Не припорошилась снегом. Еще и знакомая такая, с гербом феи и узорчиками всякими. — Что, опять собрался меня травить? Возможно, это их первый диалог после всего случившегося, Чонгук не уверен, но у Тэхёна вздрагивают пальцы, когда тот вскидывает в голову и тоже щурится в ответ. — Не вздумай пить это. Ого, это что ж у него такое в бутыли? Тэхен тут же прячет ее как-то суетливо, видимо, чтобы Чонгука не потянуло пятой точкой на очередные приключения. Мало же ему было его громкой любви на всю академию — та до сих пор сотрясается, идет эхом, глупыми смешками в стиле: «Всё? Прошла любовь — завяли помидоры?» Ага, растаяла по весне. — Не переживай, — огневик фыркает, скользнув незаинтересованным взглядом по напряженному лицу Тэхёна. — Я в твои глаза теперь даже под страхом смерти не взгляну. На Чимина буду смотреть, влюблюсь по самые уши и буду петь ему серенады под окном, понял? Тэхён растягивает губы в снисходительной улыбке, чуть склонив голову вбок. — Наивный. У меня теперь твоих волос счесть не перечесть. Думаешь, я буду варить такое простенькое зелье? Нет, дорогой, — делает страшные глаза, — тебе даже смотреть на меня не придется — сразу будешь сражен наповал. Вот и как после такого вообще рядом с ним находиться? Это не пугает, нет. Почему-то по коже бежит какое-то будоражащее пламя, а глаза сами намертво примерзают к ледяной фее напротив. Скользят по рассыпавшимся на макушке мятным прядям, по бледному, будто вечно не хватает ему света, лицу, замирая где-то на кромке губ и окончательно примораживаясь к родинке на нижней. Чонгук будто его узнает заново, и это даже в какой-то мере интересно. Сравнивать, вычленять то, что было додумано воспаленным влюбленным мозгом, а что в Тэхёне действительно было настоящим. Тот казался хрупким как снежинка, но ведь если эта снежинка встанет в полный рост, то будет ниже, ну, максимум на полголовы, если не меньше, а руки у него вовсе не тростиночки. Разве что пальцы: длинные, тонкие, вечно прячутся под руками кофты так, что только кончики и видно. Он тарабанит ими по пузатой кружке, прислушиваясь к Чимину, и морщит нос в ответ на пламенную речь феи, мол, а давай мы с тобой пойдем… Куда-то там пойдем, на вечеринку, наверное, вечно оборотням неймется, надо нарушить тысячу правил, напиться до состояния русалки — те вообще просто купаются в алкоголе и так только насыщаются, а потом их — зеленых — растаскивают по аквариумам и наутро честно заверяют преподавателей, что те просто в протухшей воде искупались, вот и нездоровится. Мол, забыли сменить вовремя, каемся. Чонгук даже не удивлен, что Тэхён не фанат таких вечеринок. Он вообще, по ощущениям, не умеет фанатеть. Ну, только если не подлить ему какое-то зелье, а так взгляд вечно скучающий, даже отсутствующий, а язык острый, морозит словами, но огневик почему-то лишь вспоминает, каким ему вечно казался этот закованный в лед фей. Милым. Почти фыркает. Милым? Он? Понятно, почему Тэхён вечно так удивлялся, стоило Чонгуку открыть рот и вновь умилиться с обычного вообще-то поведения феи. Да в каком месте он?.. Тэхён фыркает в кружку с чаем, кажется, от смеха и давится им же, тут же глухо откашливаясь и пряча лицо своими закутанными в рукава лонгслива ладонями, пока Чимин почти заботливо не трогает его, довольно улыбаясь рядом. Друга чуть не прибил, вот счастье-то! …милый. Интересно, а если сказать ему это, как он отреагирует? Его, наверное, инфаркт хватит от мысли, что весь этот ад вернулся снова, и Чонгук даже злорадно улыбается этой мысли, пробираясь по коридору через толпу студентов. Ну вот приспичило же администрации ставить общие для всех рас лекции в корпусе фей? Тут даже воздух какой-то сладкий, приторный на вкус от пыльцы, и хочется либо не дышать, либо продышаться на улице, но не здесь. Здесь слишком… сладко, легкие слепляются. Какая-то русалка при виде Чонгука боязливо пятится на своем кресле, точнее катится назад, поджимая хвост, и ее лицо даже кажется отдаленно знакомым, но Чонгуку как было на нее насрать, так и сейчас, вот и он проходит мимо, даже не обратив внимания на облегченный выдох, и только потом понимает. А, ой, кажется, это ее он снес. Кажется, перед этой же самой парой. Тэхён в конце этого же самого коридора, видимо, тоже ловит флешбэки, отчего и замирает истуканом среди толпы, прижимая к груди какие-то бумажки. И, да, Чонгук чувствует себя злым гением, когда: — Тэхён! В коридоре на него оборачиваются буквально все. Кто-то жмется к стеночке, кто-то даже тянется за телефоном, видимо, что бы этот позор снять, а Чонгук вообще-то и не собирается позориться. Ему и усилий прикладывать не надо, чтобы подобраться к своей фее — все сами перед ним испуганно разбегаются. Стоит лишь нацепить на лицо безумную улыбку, и путь проложен. Огневик прибавляет шагу, но на бег не переходит — и без этого нагоняет попятившегося Тэхёна в мгновение ока. Тот, охреневший, вжимает голову в плечи, панически шаря глазами по студентам, видимо, в попытке осознать, что происходит, и его спрятанные под рукавами кофты пальцы реально дрожат, судорожно цепляясь за уже все измятые бумажки. Чонгук практически злорадно смеется. — Ты такой милый! — с придыханием. В льдистых глазах можно увидеть всю бренность существования. Серьезно, в них никогда не было столько эмоций, а сейчас фея, кажется, готова расплакаться от досады. — Ты только, — жмурится, — не падай мне в ноги, — шепотом. — Пожалуйста. Чонгук сгибается пополам, действительно готовый рухнуть на колени. И взрывается хохотом. Тэхён рябит шоком. У него даже, кажется, ресницы оттаивают, трепещут, дрожат, пока он переваривает ситуацию, пусто уставившись на зашедшегося в приступе смеха Чонгука. — Я, конечно, уже давно понял, что твои идеи не отличаются оригинальностью, — промораживает голосом до самых костей. — Но не знал, что все настолько плачевно. Ой, да Чонгуку насрать. Если бы он знал, что Тэхён будет так забавно реагировать, давно бы уже его разыграл. Видимо, не один огневик страдал от жуткого позора все это время. Как прелестно. Чонгук выпрямляется, отсмеявшись, поправляет сбившиеся волосы, переводит дух и даже совсем не замораживается от постного лица Тэхёна под боком. Это даже в какой-то мере привычно. Особенно это вот легкое, но колкое ощущение мороза и запах зимнего, согретого солнцем утра, будто фея и есть тот самый баллончик с освежителем воздуха в туалете. Что-то вроде хвойной свежести, морского бриза, альпийского луга, цветочной поляны. Одна такая цветочная поляна выныривает из толпы, обеспокоено глядя на Тэхёна. — Всё норм? У тебя взгляд бешеный. Чонгук вот нет видит в нем ничего даже близко похожего на бешенство. Только какая-то злая обреченность, снегом рассыпающаяся при взгляде на довольного огневика. Он вообще забавный, когда немного размораживает мышцы лица, пропуская что-то кроме морозящего ничего, пустого безразличия ко всему происходящему. Такое, правда, происходит только, когда немного его подразнишь, но Тэхён даже не смущается, не злится, лишь дразнится в ответ, вызывающе вскидывая бровь и примораживая одним своим: — Когда ты пел серенады под окном, тебя хотя бы можно было заткнуть. А сейчас он незатыкаемый, что ли? Чонгук даже почти задыхается от возмущения, но потом ловит в глазах феи льдистые смешинки, такие светлые-светлые, совсем не морозящие, и становится как-то вообще не холодно. Даже жарко немного, и по руке ползет язычок пламени, обжигающий, где-то на грани с настоящей болью — Тэхён гипнотизирует его взглядом, но пламя, увы, канкан от этого танцевать не начинает, хотя беснуется все равно больше. — Ты горишь. Вау, ты такой внимательный. — Потому что ты меня перманентно бесишь, полагаю. Тэхён просто странный какой-то. Будто не от мира сего, но в хорошем смысле. Будто еще неизученное, неведомое существо с какой-то параллельной вселенной, где эмоции запрещены на уровне законодательства, вот и лицо его вечно пресное, и даже шутит он айсбергом. Этот айсберг рушится на макушку, раскалывает, и сам Чонгук весь раскалывается, воспламеняясь еще больше, и вступает в диалог с отчаянным жаром, расползающимся по рукам. — Где твои крылья? Тэхён безразлично глядит за свою спину, будто от этого они внезапно вырастут за спиной и одним хлопком сметут на хрен Чонгука с дороги. Тот как-то не сметается, и крылья чудесным образом не появляются. — Сломал, пока выпадал из рая. — Ты знал, что флиртуют не с таким выражением лица? На огневика глядят со смесью удивления и снисходительности — причем последнее во взгляде феи морозится почти всегда, когда та рядом с Чонгуком. Будто тот совсем несмышленыш, непонимающий на кого напоролся. Заморозится же на хрен. — О, — моргает. — Теперь я понял, — и даже будто светлеет весь, озаренный. — Ты этой банальщины из предыдущих отношений нахватался? Причем фее не смешно. Он до сих пор вспоминает все это с оттенком какой-то болезненности. Все эти банальные приемчики по завоеванию сердца, серенады под окном, плакаты на пол-академии, тату, господи!.. Да Чонгук сам седеет, когда вспоминает, а вспоминает он часто, ведь никто из студентов, кроме разве что русалок, не отличаются рыбьей памятью и помнят все просто прекрасно. — Что, твои чувства наконец-то приняли? Фыркает какой-то охреневший в край гремлин под ногами, и Чонгук еле сдерживает себя от желания того пнуть. И чего это он не на специально отведенной дорожке? Сам же напрашивается. — Он на испытательном сроке, — бубнит под локоть Тэхён. — Судя по его тону, — гремлин мерзко хихикает, — дела твои плохи. Попробуй ему дорожку из лепестков роз выложить, что ли. Ага, а Чимину их придется часов пять наколдовывать. Фея улыбается. Тянет уголки губ выше, и те еле двигаются, примороженные насмерть, а взгляд даже страшный, пронзающий, как и лед в голосе, когда он почти миролюбиво отодвигает гремлина в сторону с тихим: — Тогда я его отчислю без права на восстановление. Тут-то Чонгука и осеняет. Точно-точно. Не отчислили! Его не отчислили! Какая радость! Он глядит вредно топающему гремлину вслед и тянет гласные, впервые, кажется, за все это время задумываясь об одной вещи. А с хера ли его не отчислили? — Мне даже ни одного предупреждения не выписали. Тэхён непонимающе хмурится, оторвавшись от экрана телефона. Ищет что-то на лице Чонгука, потом скользит взглядом по толпе, мельком облизывая губы. Некомфортно? Правильно, пусть боится, а то вдруг Чонгук его сожжет на хрен? И никакой Чимин, машущий с другого конца коридора, его не спасет. — Потому что ты делал все в состоянии аффекта. — А им-то откуда это знать? И снова этот снисходительный взгляд как на дурачка. Сжечь бы его, да жалко. Милый же. — Потому что я им сказал, полагаю. Что? Чонгук глупо промаргивается. — В смысле? Сказал, что я выпил зелье? Тэхён дергает плечом. — Ну да. Иначе тебя бы отчислили только за тот погром, что ты устроил в коридоре. — А ты? Льдистые глаза будто даже обжигают радужку. — А что я? — Тебе же пришлось сказать, что это ты зелье готовил. — Пришлось, — кивает. Вот и зачем, спрашивается? Чонгук же сам виноват, что глотнул зелье, а Тэхён его получается что? Защитил? Мало того, что целый месяц краснел за него, так еще и перед администрацией академии прикрыл? — А нимб ты, случайно, пока выпадал из рая, не потерял? И пялится как на умалишенного. Типа, серьезно? Взял и сказал правду? Такие вообще существуют? Тэхён точно фея, а не пегас? Или единорог там, самое доброе и справедливое существо на свете. А то, по ощущениям, рог у него точно есть, тычется как раз куда-то в грудь, и даже дышать тяжело становится. Еще и фея эта, вредная, тупит глазки, опуская их куда-то в пол, ботинки вдруг разглядывает так внимательно, что Чонгук не выдерживает: — Нимб ищешь? — Твое чувство юмора. «И совесть», — зажевывается губами. Совесть, блять, бессовестный ты огневик. Таскается по всем корпусам, будто медом ему рядом с Тэхёном намазано, прожигает взглядом, а потом просто берет и сносит Горгону с ног. Вечно ледяной с морозным бесстрастием на лице смотрит, как его самый глупый на свете огневик куда-то бежит — лучше бы он на пары по зельеварению с таким усердием мчался — а потом ловит своим взглядом Тэхёна, и, видимо, отлетает душой в мир иной, а лицом в идущую навстречу Горгону. Очки с той тоже отлетают в иной конец коридора. Ну и Чонгук замирает. Всем телом. Каменеет то есть, так и оставшись в этой до невозможного глупой позе, застыв прямо во время столкновения. А на лице что-то около благоговения и дикого ужаса одновременно. Тэхён осматривает его со всех сторон практически с садистским удовольствием и тянет уголки губ чуть выше, когда задумчиво вглядывается в каменное лицо напротив. Гадостливо хмыкает. — Точно, я же мог решить все свои проблемы, просто превратив тебя в статую, — качает головой. — И как я до этого не додумался? Вот падла. Знает же, что Чонгук все слышит. Только ответить не может. А так бы он ему рассказал, что проблемы можно было решить очень просто: не нарушать правила академии и не варить никакие зелья, тем более приворотные! О, Чонгук бы столько ему высказал, все свои накопившиеся претензии. И даже выскажет. Только раскаменеет — агрессивно думается — и точно выскажет. А потом Тэхён что-то алхимичит над ним со страдальческим выражением лица, пока Чимин рядом взволнованно хлопает крылышками, сыплет свою пыльцу, и та попадает в нос едва успевшему раскаменеть Чонгуку. Все сопли летят на Тэхёна. Чонгук вычихивает их вместе со всеми своими возмущениями, а потом просто пусто пялится на сморщившуюся фею перед собой. Тэхён еще демонстративно медленно стирает все налетевшее содержимое носа огневика, совсем не меняясь в выражении лица, когда холодно чеканит: — Тебе повезло, что они у тебя не воспламеняются. Воспламеняются. Не сопли, правда, а сердце. Очень жарко воспламеняется в груди и больно идет огнем по рукам, а Тэхён на это пламя пялится как завороженный, чтобы потом также долго и молча пялиться в лицо хмурого Чонгука. Последний думает, что ему, возможно, опять что-то подлили в воду. Какое-нибудь зелье пострашнее, что бы огневик точно себя сжег случайно. Тем более что Тэхён не просто фея, а какая-то алхимичная фея. Для таких, как он, даже создали курс переквалификации из фею в ведьму, а в качестве последнего обряда им там, видимо, вырывают крылья. Тэхён, Чонгук уверен, уже такой прошел. Матерая ведьма под личиной феи, вот и алхимичит себе в свободное время, варит всякие зелья, и когда огневик случайно натыкается на него, собственно, в кабинете алхимии, то знатно охреневает. Случайно — это, конечно, громко сказано, потому что Чонгук скорее шел по какой-то чуйке. Знаете, типа на запах зимы и снега, а потом увидел приоткрытую дверь, почувствовал стужу, заглянул — и замерз. — Ты что тут делаешь? «Правила нарушаешь?» — гаденькое в душе, но Чонгук его бережет пока что, с довольной улыбкой созерцая, как его ледяная фея подскакивает на месте от неожиданности и поворачивает голову так резко, что, кажется, хрустят шейные позвонки. И впивается еще этим прищуренно-ледяным взглядом, чтобы пробрать до костей. Чонгук сам замирает от неожиданности. И осторожно шагает внутрь, когда Тэхён, внезапно расслабившись, возвращается к помешиванию жижи в котле. — Варю зелье, — спасибо, а то так не понятно. — Какое? По дрогнувшим губам становится понятно — лучше бы не спрашивал. — Отворотное. Чтобы ты уже перестал наконец за мной таскаться. — Отвратное? — Чонгук улыбается, залезая жопой на верстак под предупреждающий взгляд Тэхёна. — А они у тебя разве не все такие? Фея постукивает черпаком по краю котла, а потом склоняется над какой-то книгой, даже особо не обращая внимания на своего нежданного зрителя. — То-то же ты с таким наслаждением выхлебал целую бутыль приворотного зелья, — мельком стреляет взглядом в огневика. — С учетом того, что, чтобы сойти с ума от любви, достаточно одного глотка. Как тебя от нее вообще не разорвало? Постукивает ногтем по краю странички, чему-то хмурится, а Чонгук вот любуется, попеременно морщась. Ладони жжет почему-то. — Так что ты варишь? — Зелье. — Эй, я вообще-то сдать тебя могу. Тэхён поднимает на Чонгука какой-то даже замученный взгляд. Что-то около «ну почему тупой ты, а страдаю я?» и «милый, да тебе же никто не поверит», а потом снова склоняется над котлом, что-то бормоча себе под нос. Интересно, а проклинать этот ледяной умеет? Выглядит так, будто растает сейчас от жара. Щеки красные, взгляд тающий, а волосы собраны какой-то лентой, чтобы не лезли на лоб. Хотя мятные пряди все равно умудряются падать на глаза в самые неподходящие моменты, как, например, сейчас, когда Тэхён замирает на месте с какими-то странными, слишком похожими на засушенные гремлинские пальчики ингредиентами в руках и беспомощно дует себе под нос в попытке смахнуть волосы. Чонгук не успевает поймать себя за запястье. Он даже подумать толком не успевает, только слезть с верстака и через мгновение уже оказаться около Тэхёна, чтобы начать аккуратно зачесывать ему волосы назад. Ледяной так и замерзает на месте, как-то сокрушенно выдыхая и бросая непонятный взгляд из-под ресниц, прежде чем подставить лицо, прикрыв глаза. Наверное, это ненормально: вот так близко рассматривать, но Чонгук не успевает и за взгляд себя поймать — тот уже примагничивается. Пересчитывает дрожащие ресницы, и вблизи уже видно, что те — не инеевые. Хоть и кажется, что на самых кончиках растут снежинки. А потом пересчитывает расколы в ледяной радужке, пока Тэхён так же молча и устало пялится в ответ. Они у него красивые, будто действительно трещины, такие темно-синие, неровными линиями расчерчивающие лед на радужке, глаза большие, а веки вот разные, одно двойное, второе нет, и взгляд из-за этого отдает какой-то отдаленной ноткой хитрости. Совсем крошечной, что растает с первым же теплым выдохом. От него тает вообще весь Тэхён, отшатываясь в сторону и вновь склоняясь над котлом. Гремлиновские пальцы зловеще булькают в какой-то бордовой жиже. — Дай угадаю, — любопытный взгляд через плечо. — Чимин застукал тебя за этим и потребовал за молчание приворотное зелье? Тэхён, кажется, даже удивляется. — Что за внезапный проблеск ума? — Это очевидно, — Чонгук фыркает. — А приворотное зелье ему зачем? Разве существуют на свете люди, которым не нравится Чимин? Он же фея! Феи всем нравятся, особенно людям. От них и пахнет приятно, и выглядят они красиво, и магия у них хорошая, маны много, сплошные плюсы. Если собрать пыльцу, то вообще можно разбогатеть. — Он хотел отомстить кому-то из Академии ведьм, — бормочет Тэхён, мерно помешивая свою зловещую жижу. — Влюбить в себя и свалить, чтобы тот мучался от невозможности встретиться. А это самое ужасное, когда ты находишься под действием приворотного зелья, — замолкает. — Впрочем, ты и так знаешь, — в голосе слышится улыбка. Чонгук присвистывает. — Не знал, что Чимин такой изобретательный. Не стоит лучше его злить. Никогда. Тэхёна-то не страшно, он, даже когда злой, спокойный до Антарктиды. Такими же длинными айсбергами, и даже разнести может так же. Перекорежить, продырявить, как несчастный Титаник. Чонгук только почему-то не тонет, а вспыхивает. — Так что ты варишь? И снова этот непонятный, замученный взгляд из-под ресниц, который ни прочитать невозможно, ни понять. Только лишь замерзнуть, но Чонгук не может чисто физически — у него пламя по рукам ползет и больно кусается, а Тэхён внезапно следит за язычками взглядом и выдыхает тихое: — Не спрашивай, пожалуйста. Не «не скажу», не «не твое дело», а «не спрашивай» с жалобным «пожалуйста». Как будто, если Чонгук все-таки спросит, Тэхён все расскажет без утайки. — Это что-то опасное? А Тэхён все пялится и пялится на его пламя на руках. Поджимает губы, чуть ежась в плечах, силой отрывает взгляд, вновь переключаясь на свой дурацкий котел. — Да. Чонгук хмурится. В смысле опасное? Тэхён вообще в силах сделать что-то такое? Он же добрый до мозга костей, даже если и язык его больше похож на яд змей, а взгляды похлеще тех, что у Горгон. Чонгук на собственной шкуре ощутил. — Тэхён, — шаг к котлу. — Ты- — Молодые люди, что вы тут делаете? Тэхён почти роняет черпак в это мгновение, а взгляд упирается в котел и практически замораживает бордовую жижу, авось прокатит, господи. Даже Чонгук в это мгновение ухает сердцем, а потом невольно думает, правда невольно. Оно как-то самое получается. Обычно он так-то вообще не думает. А что чувствует сейчас его ледяная фея? «Испугался, наверное, жутко», — вторая мысль. И голос как-то хрипло выходит из легких, когда огневик вскидывает голову, стараясь звучать как можно непринужденнее. — Здравствуйте, — и даже кланяется. — У меня просто незачет по зельеварению, а Тэхён, — тычет пальцем себе за спину, — помогает мне подготовиться к пересдаче. Зелье очищения варим, — неловко улыбается, теперь тыкая пальцем в сторону котла. Господи-боже, пусть он не подходит к котлу, пусть он не подходит к котлу, пусть поведется на эту самую тупую в жизни отмазку, господи, Чонгук даже в человеческую церковь сходит, только пусть не- — Чонгук даже не может отличить корень мандрагоры от попрыгуньи, — подает голос его ледяная фея, положив ладошку между лопатками. Что-то вроде тихой благодарности. Холодной такой, Чонгук аж воспламеняется. — Тяжелый случай. Профессор в ответ понимающе смеется. — Как можно их спутать? Чонгук виновато разводит руки в стороны. — Живые растения все одинаковые. — Ага, одни всего лишь-то орут как кто-то серенады под окном, — бормочет под боком Тэхён. — То-то я думаю, что ты мне кого-то напоминаешь. Так. Главное улыбаться. Улыбаться. И неважно, что глаз дергается. У-лы-бать-ся. — Ладно, — профессор добродушно усмехается. — Не забудьте закрыть потом кабинет. — Конечно, — важно кивает Тэхён. «Конесьно», — мысленно передразнивает Чонгук. Он ему тут шкуру спасает, а над ним еще и издеваются. Да сжечь бы его на костре за это. Ну точно же ведьма! — Ей-богу, — стоит шагам за стенами кабинета стихнуть, Чонгук оборачивается с облегченным вздохом. — Мне досталась самая вредная фея на свете. Тэхён снисходительно улыбается. — А что не милая? «И милая тоже», — угрюмо вздыхает. — «Пока не открывает рот». Заглядывает в котел, рассматривая почерневшее варево, морщит нос на запах какой-то гнили, опасливо косясь на Тэхёна. — Этим запахом можно даже мертвого разбудить. Тот вздрагивает, тут же переводя перепуганный взгляд в котел, и начинает шипеть как кошка, судорожно выключая пламя, машет ладонями, сливает всю эту гадость в склянку, мечется по кабинету. И шума от него столько, что впору всей академии сбежаться и посмотреть, что тут наварганила одна ледяная фея. Чонгук глядит за этими потугами сделать все и сразу, а потом просто молча ловит его за запястье, чтобы врезаться своим зрачком в расстроенный льдистый и провести большим пальцем по ледяной коже в каком-то смутно смахивающим на успокаивающий жесте. — Тише, тише ты, — Тэхён расстроенно поджимает губы. — Сваришь потом, всё. Не суетись, ладно? Тяжелый вздох рвется из самой груди, из промерзших легких, тоже такой холодный, что Чонгук удивляется. Тэхён что, даже изнутри замерзший? — На, — тот пихает в руки несколько склянок. — Утилизируй. Чего? — Какого- — Мне тут еще прибраться надо, помоги, — вскидывает взгляд, и знаете что? Чонгук уже давно не под действием приворотного зелья, чтобы путать все мысли в голове, стоит Тэхёну посмотреть на него. Ясно? Вот и отлично, а Чонгук пошел утилизировать зелья. Вот же обнаглевшая фея. То есть ей тут шкуру спасают, прикрывают ее, а она мало того, что спасибо не сказала, так еще и впихнула это свое вонючее варево, на, мол, Чонгук, утилизируй. — Утилизируй, — кривляясь, повторяет огневик, раскупоривая склянку и быстро выливая содержимое в мусорку. Интересно, а та не расплавится? Судя по запаху, смесь и правда ядерная. Чонгук такой в последний раз слышал, когда случайно на ведьминское болото в другом конце студенческого города забрел. Не спрашивайте зачем, он не помнит. Вероятно, искал Тэхёна, чтобы признаться ему в любви. Как же хорошо, что теперь Чонгуку не надо признаваться. Он может даже спокойно язвить, злиться, возмущаться, ругаться со своей феей, но, правда, ругаться больше не хочется. Хочется достать телефон и сфотографировать разве что, но вряд ли этот ледяной ему позволит. Вот теперь у него взгляд и правда бешеный какой-то, волосы в полном беспорядке, даже у гремлинов — и то прическа получше, зрачок черный, расползшийся, нагло сожравший радужку, и руки слегка подрагивают. — Ты чего нанюхаться успел, пока меня не было? — с опаской тянет огневик, осторожно ступая к котлу. Тэхён, кажется, снова кашеварить собрался. Собирает судорожно ингредиенты, потом вдруг вспоминает про свою книгу, а после мчится к пустому котлу, у которого начинает пригорать дно, и снова все по кругу. Когда фея практически сама начинает жрать пальчики гремлинов, Чонгук все же решает вмешаться. — Эй-эй, — хватает своего бешеного за локоть, оттаскивая руку от губ. — Я не думаю, что это съедобно. Тэхён трясет башкой, глядит на свои сжимающие засушенные пальчики ладони, кажется, только осознавая, что сейчас чуть не сделал. Потом беспомощно глядит на Чонгука с каким-то даже обвинением в глазах. Типа, ну и какого хрена ты меня остановил? Лучше бы сожрал на хрен и подавился бы. — Так, — огневик трет переносицу пальцами. — Иди-ка ты отсюда. Потом сваришь, что хотел. Фея хмурится, мотая головой. — Да-да, давай вали, — забирает пальчики из рук, мимолетно морщась. — А то, чувствую, академия взлетит в воздух. Завтра придем сюда, и ты попробуешь снова, ладно? — даже смягчается. Тэхён еще пялится на него с сомнениями, с какими-то наполеоновскими планами в голове, что-то прикидывает, высчитывает. Наверное, вероятность того, что Чонгук сгорит, если фея все-таки спросит? — Ты пойдешь со мной? Возможно, все-таки сгорит. По лопатке как-то опасно ползет обжигающее пламя, и Чонгук низко опускает голову, болезненно выдохнув. Толкает Тэхёна к выходу, и слова срываются с губ тихим бормотанием: — Конечно пойду. Ты же тут все сожжешь, если за тобой не следить, — Тэхён запинается о порожек, шумно тянет воздух носом, когда его ловят за плечи и выравнивают. — Да и… надо же кому-то на шухере стоять. И Чонгук практически чувствует себя победителем, когда Тэхён куксится, морщит лицо, как залежавшийся лимон, и трет кончик носа с крошечной шоколадной родинкой, когда едва слышно, серьезно, как будто он растает, если скажет это чуть громче, бормочет: — Спасибо. За такое спасибо и серенаду не стыдно под окном спеть. Чонгук только с ужасом думает, что, слава тебе господи, фея не додумалась на все эти сумасшедшие выкрутасы огневика реагировать подобным образом, а то ведь тот еще два месяца бы страдал от любви вместо положенного одного. Спасибо в карман не положишь, сказал бы Чимин. И стребовал бы с Тэхёна приворотное зелье. А, ой, он так и сделал, да. А Чонгук вот не сделал. Но ему и ни к чему приворотные зелья, влюблять-то в себя некого. Все, кто надо, и так влюблены, а новых поклонников огневику не надо. Только если вот этого, ну, холодного, замерзшего, что перетаптывается рядом, разглядывая лицо Чонгука как-то слишком хмуро. — Нравлюсь? Хотя уместнее было бы начать с «не», но в таком случае Тэхён точно ответил «да». — Чего ты хочешь? — вот это поворот. Чонгук давится воздухом, глядя на Тэхёна со смесью шока и неверия. В смысле «хочешь»? — Иногда приложить тебя об стенку головой, — даже не задумываясь. — Иногда обернуть в три одеяла или обложить трехэтажным ма- На него машут ладонью, закатывая глаза — жест новый, но такой отточенный, будто фея всю ночь репетировала перед зеркалом под каким углом их нужно закатывать, насколько, как надо прикрывать веки и в какой линии заламывать губы. Чонгук смущенно думает, что, кажется, Тэхён к нему окончательно привык. Всё. Растаял. А лужей почему-то становится огневик. — За молчание, — фыркает, — что хочешь? «А», — огневик моргает. — «Типа, за то, что я Тэхёна не сдал?» Да боже, ему как будто сложно. Почему Тэхён вообще делает из этого какой-то обряд таинства, предлагает вот взятки какие-то? Ничего ему от феи не нужно, господи. — Ничего. Тот тормозит. — В смысле? Я-я-ясно, у человека проблемы с менталкой. — Считай, что я так извиняюсь за предоставленные проблемы. Тэхён хмурится. — Какие проблемы? Ого как заговорил. — Которые под действием зелья. Чонгук знает. Сейчас его фея неловко проморгается, поморозит лицо непонятным взглядом, а потом выдохнет такое тихое: — Ты не виноват. Потому что добрый, блин, сколько бы ни морозил, все равно добрый до умопомрачения, и у Чонгука на предплечьях чешется пламя, аж до слез. — Я опозорил тебя перед всей академией. А теперь он мотнет головой и скажет: — Ты действовал в состоянии аффекта. — Но я же сам выпил это зелье. Так. Теперь, вероятно, подожмет губы, дернув плечом — всегда так делает, когда не хочет соглашаться. И ладони еще свои в кулаки сожмет, перекатившись с пятки на носок. — Но его варил я. Чонгук выдыхает. Ну блин, зачем он такой хороший? Не Чонгук в смысле, а Тэхён. Реально как настоящая фея. Те, которые в людских сказках. Крестные. И от бед всех спасут, и приласкают. В случае Тэхёна, правда, об-, но это издержки производства, с кем не бывает? — Тэхён, — огневик качает головой, укладывая ладонь на мятную макушку. — Успокойся. Ничего мне не нужно. Его фея вжимает голову в плечи и глядит как-то обреченно исподлобья, мажет кончиком языка по губам, недоверчиво косится на беснующееся пламя на руках. Главное, что волосы не подпалил. Они у него, кстати, тоже холодные. — Не больно? — А? — У тебя руки горят. Чонгук косится на них, едва сдерживая порыв сморщиться, и резко мотает головой. — Я огневик, — возмущенное. Мимо проносится, какой-то донельзя довольный вампир. Серьезно, сияет ярче солнца на небосводе, Эдварда Каллена точно писали с него, а не с Чонгука, пробирающегося в комнату Тэхёна ночью, чтобы полюбоваться. — Прикиньте! Прикиньте! Мой клык! Ветер от пробежавшего вампира треплет волосы, и фея мельком смотрит тому вслед, чтобы после перевести взгляд на Чонгука, вновь на его беснующееся пламя. — Он вырос! Снова вырос! Тянет руку, и первый, самый правильный порыв — это отшатнуться, но сил на это не находится. Только выдохнуть, выдавить боль сквозь зубы и молча попросить себя или пламя, или что там беснуется? Сердце, наверное. Успокоиться. — Мусорки в академии обладают исцеляющим эффектом! Слышите?! У меня снова вырос зуб! Рука феи замирает в миллиметрах от пламени, а льдистый взгляд внезапно находит черный Чонгука. Щурится еще так подозрительно, кусает губу, мотая головой, чтобы, видимо, стряхнуть с нее ладонь огневика. — Подожди! — кричит вампиру в спину. Тот останавливается. Пятится почему-то спиной назад, пока не замирает напротив феи. Смотрит выжидательно, сверкая улыбкой во все свои тридцать два зуба. Теперь тридцать два. — Зуб, говоришь, отрастил? — как будто даже небрежно интересуется Тэхён. Счастливый обладатель нового клыка светлеет. — Да! — несколько раз кивает. — Представляешь? Какой-то придурок разбил окно, и я как обычно вылетел проветриться, забылся и пришлось днем в мусорке кантоваться! А там как-то пахло странно, но у меня выбора не было, вот и пришлось сидеть, пока не найдут. Вылез — и зуб на месте! — всплескивает руками. — А мне так без него плохо, жилось, понимаешь? Я всегда наедался на пятьдесят процентов, потому что мог пить только одним клыком! — Пил бы в два раза дольше, — пожимает плечами Чонгук. Вампир смотрит на него как на тупого и сокрушенно качает головой. — Не-е, не прокатит. У нас регламент. Дольше десяти секунд пить нельзя. — Ну тогда пил бы у нескольких людей по десять секунд. Тэхён прячет лицо в ладонях. — О, — вампир удивленно моргает. — Точно! Спасибо за совет, парень, хоть он совсем мне и не нужен больше. У меня же во, — оттягивает верхнюю губу, демонстрируя свой новый, остренький, белехонький клык, — шеперь вше на шесте. Что у него там на шесте? — Рад за тебя, — безрадостно говорит Тэхён. — Желаю не потерять и этот. Огневик еще как-то внезапно взволнованно косится за его спину. Ну а что? Вдруг крылья отросли? Тэхён, правда, пихается из-за этого локтями, спешно прощаясь со счастливым обладателем зуба. Как, знаете, эти победители самых тупых конкурсов, где нужно чуть ли не обряд по саможертвоприношению провести, опозориться на весь свет и получить в награду конфетку. — Слушай, — задумчивое от огневика. — Может, мы тебя тоже в мусорку засунем? На него глядят холодно. С такой льдистой, закручивающейся в спираль вокруг зрачка строчкой: «Ты тупой или да?» Впрочем, Тэхён уже давно научился это игнорировать, привык даже, вот и не спрашивает. — Чонгук, — вкрадчивое. — Ты утилизировал вчерашнее зелье? Другое почему-то спрашивает. — Да, — что за вопросы вообще? — А как ты его утилизировал? Огневик пожимает плечами. — Вылил в мусорку. Тэхён задыхается. Если бы давали награду за то, что кто-то доводит этого ледяного до эмоционального взрыва, Чонгук бы занял сразу все призовые места. Он, правда, не шибко рад этому званию, только моргает непонимающе, глядя как его фея хватается руками за голову, медленно оседая. — Скажи, — сдавленное с пола. — Насчет незачета по зельеварению… ты не соврал, да? Чонгук присаживается рядом на корточки, склонив голову в бок. Что происходит, блин? — Я по-твоему настолько тупой? Тэхён смотрит на него беспомощно. — Да, — выдыхает. — Я и так не много от тебя ожидал, но не настолько же! — взвизгивает. — У нас есть специальная утилизирующая урна для зелий, которая их расщепляет, а ты… — от него даже снег по полу ползет, и огневик пятится на всякий случай. Вдруг его реально заморозят? — А ты просто вылил его на вампира, — сокрушенно шепчет. — Так ничего же страшного не произошло. Зуб отрастил. Хорошо же. Если бы можно было убить взглядом, Чонгук бы уже давно болтался своей неупокоенной душой на кладбище и бесил бы некромантов, но Тэхён, увы, такими силами не обладает, хоть и пытается очень. — Это временно, — он, кажется, даже заплакать готов. — А потом ему придется столкнуться с последствиями. — Какими последствиями? — Чонгук холодеет. — Не знаю… — шепотом. — Но надо приготовить нейтрализующее зелье раньше, чем с ним что-то случится. Именно поэтому вместо драгоценного сна Чонгук теперь нервно караулит дверь в кабинет алхимии и молится, чтобы Тэхён не подорвал их на хрен. Фея еще и обиделась на него, кажется, почти не разговаривает, только бледнеет все больше с каждой секундой, пытается сжать губы так, чтобы те уже в белесые ниточки превратились, хмурится похлеще туч на небе, кашеварит и выгоняет Чонгука всякий раз, когда тот засовывает свой любопытный нос в щель между дверью и стеной. — Ты долго еще? — Да. — Я спать хочу. — Выйди отсюда. Тяжелый вздох. — Ну ты долго еще? — Чонгук, выйди на хрен и не беси меня свой тупой рожей. Сам такой. Но Чонгук молча терпит, прислоняясь к двери спиной и сладко зевая. Спросите, стыдно ли ему? Да ни хрена. Во-первых, этот вампир сам виноват, что не уследил за временем и ему снова пришлось прятаться в мусорке. Во-вторых, мусорки созданы для чего? Правильно, чтобы выкидывать в них мусор. Нет, возможно, конечно, этот вампир считает себя полнейшим мусором, и там ему и место, но в таком случае Чонгук бы посоветовал ему обратиться к психологу. А потом к дантисту. В-третьих, с хера ли он должен знать, как правильно утилизировать зелья? Он огневик! Ог-не-вик! Ему знания зелий, как русалкам умение ходить на своих двух. Не нужно! Бес-по-лез-но. Думаете, он что-то слушал на лекциях? Да черта с два! Так что не надо его тут упрекать, это вообще Тэхён начал варить какую-то запрещенку, а не Чонгук. И Чонгук ему так-то даже помог! Помог, понимаете? А теперь еще и виноватым остался. Смотрит так, будто Чонгук, не знаю, крылья его сжег, нет, крылья всех фей на свете, прям аж мороз по коже, но Чонгуку больше спать хочется, чем выяснять отношения, вот он и прется молча, терпит холод, терпит уничижительные взгляды. Тоже смиряется. Ну да, ему досталась вредная фея, он уже понял. — Че ты прешься за мной? — не просто вредная, а еще и недовольная. Чонгук в очередной смачно зевает, прикрывая рот ладошкой. Оглядывается по сторонам. В такое время все нормальные студенты спят, а не шарахаются в потемках между корпусами, но огневик уже понял, что его жизнь в академии пошла по какой-то кривой дорожке, так что не жалуется. Лишь подталкивает своего замороженного в спину и сонно мямлит. — Провожаю тебя, шевели ногами давай. — Зачем? — боже, да можно не замораживать голосом? Чонгуку будто огня своего мало, серьезно. — Вдруг наткнешься на оборотня, выбесишь его, и он захочет тебя сожрать? — смеется. — Не все такие терпеливые, как я. Хотя любой, кто захочет сожрать Тэхёна, скорее подавится, чем полакомится. У Чонгука вон до сих пор поперек горла костью стоит. Даже дышать трудно. — Я сам дойду, — еще и упрямится. — Иди спать. — Господи, да помолчи ты, — морщится. — Переживаю я, ясно? Вдруг на препода наткнешься, и что ты ему скажешь? Что на луну приспичило полюбоваться? Так она облаками скрыта, а ты не волк, чтобы выть на нее, — беспомощно разводит руки в стороны. Тэхён тоже беспомощно замирает. Глядит на луну за облаками, видимо, проверяя. Ну да, а если бы она была полная и чистая, то это в корне бы поменяло дело, конечно. Заправляет свои мятные пряди за уши, буравя тяжелым, как айсберг, взглядом лицо Чонгука. Красивый. Коварная мысль. Она вспыхивает пламенем на запястьях, и всполохи света ложатся огненными зайчиками на сонное лицо Тэхёна — его взгляд снова магнитится к языкам огня. Что он там в них рассмотреть вечно пытается, Чонгук понятия не имеет. Может, будущее там, не знаю. Вдруг Тэхён не просто ведьма, а еще и оракул? А Чонгук — его карта? Разменная такая, шестерка, которую сбрасывают в бито в первый же круг. — А от того, что нас будет двое, всё будет выглядеть уже не так странно? — хмыкает. — Ага, — язык лениво ворочается. — У нас свидание, что непонятного? — Ты огневик. Чонгук фыркает, толкая Тэхёна в спину в сторону корпуса фей. — Ага, а ты меня зельем приворотным опоил, забыл? Не видишь, я весь горю, влюбленный в тебя до беспамятства? — Вижу, что ты просто горишь. Тихое, но Чонгук слышит и выдыхает сквозь зубы. Морщится, пока Тэхён не видит, пытается потушиться, но как-то не тушится, только возгорается с каждым днем все сильнее, обжигает кожу, та разве что не лопается, слезая до самого мяса, не надувается пузырями, хотя Чонгук, по ощущениям, уже давно как воздушный шарик. Коснись иглой — и лопнет так оглушительно, что Тэхёна на хрен сметет. Что сожжет и его тоже, а Чонгук этого внезапно боится. — Спокойной ночи, влюбленный до беспамятства. Целовать не буду. Внезапно горит еще больше. Внезапно не хочет, чтобы его целовали. Он многое хочет и больше всего, наверное, не доставлять проблем, но в последнее время у него получается с точностью наоборот, и об этом как минимум говорит недовольное лицо Тэхёна с утра пораньше, который разве что змеей не шипит, притягивая Чонгука ближе к себе. — Мы опоздали. Это как удар молотом по наковальне. Чонгук даже пошатывается на месте и с ужасом думает, что его не просто числанут из академии, а посадят. Типа не соблюдал правила, вылил какое-то вредоносное зелье в мусорку, угробил вампира, сжег Тэхёна… Тэхён как раз одергивает руку от его предплечья, мимолетно сморщившись. — Что с ним? — голос хрипит. — Понятия не имею, — боже, отсыпьте Чонгуку немного тэхёнова спокойствия, а то тот не вывозит уже. Его как будто по американским горкам катают вверх, вниз, оп на мертвую петлю и застыть на самом верху, чтобы кровь прилила к голове, а смерть наступала медленно и мучительно. — С утра его никто не видел. — Он же не?.. — Понятия не имею, — и вновь промерзает кожа. Огневик смотрит на него и думает: «Боже, почему ему настолько плевать? Человек же умер! То есть… не человек, но-» А потом смотрит внимательнее и думает: «Боже, он же сейчас в обморок упадет». Даже не в обморок, а просто замертво: бледный, как поганка, глаза впалые, испуганные, мечутся по полу, а руки нервно перебирают край какой-то огромной кофты. Чонгук щурится. Стоп. Откуда у Тэхёна кофта Чонгука? Пламя ползет по спине, и хочется внезапно заорать. — Тэхён, — выталкивает из легких, протягивая руку. Тэхён глядит на него чуть ли не со слезами в глазах, чуть шагая ближе, а потом замечает пламя и вовсе замирает, тут же спрятав взгляд на полу. По полу как-то медленно прыгает лягушка. Огибает ноги снующих туда-сюда студентов, а Чонгук забывает как дышать. Переглядывается со своей ледяной феей. Типа, понял, да? Ага, понял. Оно? Ну типа. И срывается с места. Сцена до боли знакомая, но у Чонгука нет времени анализировать ни свое поведение, ни знаки судьбы, ни тупые совпадения. Гремлина разве что отпинывает раньше, чем тот успевает вцепиться в лодыжку, а русалку огибает весьма удачно. Лишь слегка задевает коляску той, а бедняга заваливается набок, но Тэхён успевает ее поймать, поставить на место и даже пробормотать извинения. Вот же прыткая лягушка — хочется зарычать от злости. Но это, пожалуй, будет перебор, потому что мчащийся с бешеным взглядом за жалким земноводным полностью охваченный пламенем огневик и без этого нагоняет страху, тем более что за ним еще и идет вразвалочку жутко тормознутый Тэхён с выражением лица вроде «за что мне это наказание?» Ну и студенты, разбросанные по углам коридора, тоже нагоняют страху своими недовольными взглядами, ректор точно будет в восторге. — Стой! — зачем-то орет еще вслед лягушке. Вредная попалась, такую точно никто целовать не будет. Она еще мерзкая такая, скользкая, выпрыгивает из рук, и почему люди придумывают такие странные сказки? Лягушку поцеловать, бр. Она же мерзкая! Другое дело Тэ- — Поймал! А счастья-то сколько. — Молодец-молодец, — фея тянет его за локоть в какой-то закоулок. — Можно было не разносить при этом пол-академии, — судорожно достает из сумки уже даже привычную взгляду бутыль. А как они поить-то лягушку будут? Примерно на этом вопросе стопорятся оба и глядят друг на друга, пока скользкое и вредное земноводное в руках отчаянно пытается сбежать. Ну еще бы, ей, наверное, не очень нравится гореть, вот и квакает истошно, будто из нее сейчас любимый французский деликатес приготовят. — Нажми ей на челюсть, — предлагает Тэхён. — Чтобы рот распахнулся. Фу, бля. Чонгук и так еле сдерживается, чтобы не блевануть. — Ты как себе это представляешь? — шипит, пытаясь пальцами сдавить лицо бедной лягушки, но те скользят и вечно срываются. — Я знаешь ли, — Тэхён лениво наблюдает за его потугами. — Никак себе это не представлял. Мне даже в голову не могло прийти, что ты настолько тупой, чтобы выливать зелья в мусорку. — Я то есть виноват? — А кто? Блядская лягушка, какая же она скользкая! — А не ты ли?! Кто по-твоему варил в кабинете алхм-м-м, — на него шикают, заблаговременно зажав рот ладонью и угрожающее ширя глаза. Мол, еще хоть слово, и этой лягушкой станешь ты. Лягушка вот, пользуясь заминкой, из рук все-таки выпрыгивает. — Твою мать! — Чонгук… И всё повторяется вновь. Наверное, скоро студенты научатся сливаться со стенами, когда в поле зрения будет появляться Чонгук. К сожалению, пока те могут лишь разлетаться в стороны, как кегли в боулинге, и орать, переходя на родной язык, чтобы точно ни хрена не понятно было. Чонгук даже не удивится, если ему в спинку прилетела парочка проклятий. Ему же своего мало, ага. — Поймал, — запыхавшееся. — Дай мне, — тут же требует фея. — Ты ее заморозишь. — А ты сожжешь! — Мое пламя не опасное. — Да?! — Тэхён психует, буквально отбирая несчастное земноводное. — Тогда почему мне больно?! Переводит дух. Прячет истошно квакающую лягушку в сумку. Разворачивается на пятках. Чонгук глотает воздух ртом, молча глядя ему в спину. Как будто он специально хочет Тэхёна сжечь. — Ты просто- — «Перманентно меня бесишь», — дергает плечом. — Я помню. Прется куда-то подальше от Чонгука, и даже совестно становится. Самую малость. Какой-то укол глубоко в сердце, а пламя на руках беснуется, все тянет свои языки к спине феи, сжечь, видимо, пытается. Ощущение, будто Чонгук и правда горит заживо, спина ноет, трескается, кожа лопается, а ладони вот — глядит на них беспомощно — нет. И как ему теперь быть? — Ты куда? — Неважно. — Тэхён. Нагоняет в два шага, разворачивает за плечо, и фея смотрит на него в ответ устало. Будто точно знала, что так будет, но все равно не стала останавливать. Холодный весь такой, даже через одежду чувствуется, и Чонгук не успевает поймать себя за запястье, даже не пытается, когда скользит ладонями по плечам и ниже, пытаясь их, заледенелых, отогреть. — Ты меня не бесишь. Признание века, получите, сгорите нахуй. Тэхён выдыхает так тяжело, будто у него даже легкие снегом забиты, оттого кислород едва проталкивается через воздушные пути. — Я знаю, — обреченное. Знаю-знаю-знаю. Всё-то он знает. Чонгук понимающе улыбается. — Куда ты? — На болото, — всё еще обреченное. — Мух ловить. — Я с тобой. — Нет, — пятится в ужасе. — Ты в нем потонешь. Или меня утопишь. Или лягушку. Или- Или поймает муху. Хлоп — и всё. Чонгук делает это так легко, как будто десять раз не нырнул носом в болотную жижу и не поорал на своем огневицком, как будто не свалил туда и Тэхёна, не окунул его лицом в грязь, практически потопив, будто не попытался утопить лягушку. Будто все не было так, как Тэхён и предсказывал. Может, тот и правда оракул? Глядит на языки пламени и видит всё будущее Чонгука. Он там, случайно, не может увидеть, какой его конец ждет? Сгорит? Нет? — Просто держи эту лягушку, а муху над ней, — устало командует Тэхён. — И вообще не шевелись. Даже не дыши. Дернешься, и я реально тебя в болоте утоплю. У него на лице болотные разводы, а волосы слиплись от комочков грязи, кофта Чонгука окончательно и бесповоротно испорчена, уничтожена даже, хорошо хоть лягушка в руках живая, хоть и была близка к уничтожению. Тэхён бы Чонгука тогда, вероятно, тоже уничтожил бы. Самым кровожадным из возможных способов. Но пока он лишь усердно ждет, когда лягушка поведется на муху, распахнет уже наконец-то свою крошечную пасть, чтобы вставить в нее кончик пальца и быстро влить туда зелье. И ничего не происходит. Типа- Совсем ничего. Тэхён еще так радостно выдыхает, пряча свою бутыль в сумку, просит зачем-то Чонгука эту лягушку отпустить. Что за херня? — Только не говори, — испуганно. — Что это обычная лягушка. А над ним внезапно смеются. Приваливаются плечом, трясутся от смеха, Чонгук невольно кладет руки на талию, а потом одергивает. Обожжет же. — Какой же ты дурной, господи, — Тэхён прячет лицо в ладонях. — Зелье только часа через два подействует. Пусть скачет куда хочет. Все равно потом ничего не вспомнит. Огневик отходит на пару шагов назад. Подальше от болота. Садится на корточки, пряча голову в руках. — Как же я обосрался, — жалобно. Ладони у Тэхёна холодные. Но — понимает — нежные. Расчесывают пряди на голове, пачкаются в грязи, и ведь не противно ему совсем. От этого пламя только сильнее жжется на спине, играет бликами в льдистых глазах феи, но та все равно не отходит. — Ну да, — буднично. — Я думал, что еще больше накосячить ты просто не способен, ан-нет, оказывается, способен. И смеется, понимаете? А Чонгук вообще-то испугался! А вдруг по его вине умер бы этот дурацкий вампир? Боже, как хорошо, что на свете существует этот вот по-странному добрый Тэхён, который и ругаться особо не будет, и поможет практически даже молча, а потом вот сядет рядом, вытянув ноги и прислонившись своим холодным плечом к полыхающему Чонгука. — Все хорошо, — даже успокаивает, представляете? Это ощущается так, будто сердце перемалывают в кашу, расщепляют на атомы, а потом сщепляют в горючее, чтобы полыхнуть особо сильно. Еще сильнее, когда рука тянется к бледной скуле, торопливо стирает грязные разводы, пока пламя не добралось до ладони. Тэхён прикрывает глаза и глубоко размеренно дышит. Не прогоняет, а ведь должен! Ему Чонгук столько проблем доставил, что впору последнего заковать в цепи и оставить в подвале для оборотней, переживающих полнолуние. Бесновался бы и крушил все там, а не тут. Не рядом с Тэхёном. Хотя не рядом с ним уже как будто и не получается. Оно входит в колею жизни Чонгука, как входят студенческие будни, как входит вечно цветущий и болтающий Чимин. Как входит Тэхён с этой его дурацкой алхимической книжкой, кучей записей и отсутствием всякого интереса к односторонней беседе. Чонгук только косится на него, все никак глаза перекосить не может, пыхтит рядом, стараясь не особо сильно, а потом ему прилетает это вот холодное: — Косоглазым станешь. И ладно! Ну станет и станет, Чонгук практически со всем смирился, вот и фыркает, мол, ха-ха, оборжаться, тупая фея. Лезет в его бумажки носом, вдруг что-то интересное читает и не делится? Тэхён даже отклоняется, будто действительно позволяя заглянуть. На, приподними немного ширму, узнай обо мне еще больше, давай, тебе же мало охваченной пламенем спины? Он даже ладонью по ней осторожно ведет и будто колдует. Облегченный выдох сам рвется с губ, стоит по коже поползти тут же тающей корочке льда. А записи у него все дурацкие. Ни хрена не понятные. Символы какие-то, шифры, проклятия, только один листочек, выглядывая из кипы других, кажется смутно знакомым, и Чонгук тянет к нему лапы, пребывая в самом глубочайшем шоке из всех. Первый порыв: скривиться. Господи, какой ужас, на хрена Тэхён его оставил? — Что, все-таки решил набить? — ни хрена не улучшает ситуацию тот. Сидит, явно забавляется, даже уголками губ дергает, а Чимин сует свой любопытный нос в бумажку и гиенит. Фея еще называется, тьфу, блин. — Ну да, — огневик пасмурно рассматривает листочек, невольно цепляясь взглядом на разрисованные снежинками края. И вот зачем он?.. И вот почему?.. И отчего сердце в груди так больно горит, а? — Ты же его вон как улучшил, — поворачивает лицевой стороной к Тэхёну. — Теперь идеально, завтра же к мастеру запишусь. Фея даже не смотрит в листок, знает, зараза, что там, но все равно улыбается уголками губ как-то даже добродушно. Оттаявше так, знаете, аж жарко становится. Огненно, пламенно. Забрать вот эскиз пытается, а Чонгук тянет его к груди, хмурясь. — Чонгук… — настороженное. — Ты же не собрался?.. — Нет, — фыркает. Еще чего! «Стану я бить такое убожество», — невольно смотрит на рисунок и снова кривится. Боже, храни Тэхёна, который не позволил ему набить это. А эскиз ему просто нужен. На память! Жалко, что ли? Тэхёну не жалко. Ему ничего не жалко: себя как будто в первую очередь, по кусочку разделит и раздаст нуждающимся. Чонгука даже кроет по-своему, в какой-то удушающе-пламенной нежности, что даже впору не задохнуться, не сгореть, а просто обратиться пеплом в одно мгновение. Его ледяной такие жертвы не оценит, наверное. Его вообще порадовать тяжело, вечно ходит, холодный во всех смыслах, то тает, то вновь замерзает, а Чонгук все горит да горит. Хоть какое-то постоянство, да? Хочется очень многого, но в первую очередь заорать. От боли, наверное, от бессилия, от эмоций. От злости конкретно сейчас, но вряд ли Тэхён это оценит. Он же все-таки редко ценит, когда что-то делают именно для него. Или просто никогда не показывает. Непонятно. Сложный он. Замерзшая головоломка, ледяной лабиринт, и Чонгуку бы просто уже растопить его, а он все блуждает-блуждает, как по коридорам академии, как по дорожкам, ведущим в корпус фей, чтобы напороться взглядом, застыть, замерзнуть, заморозиться, приморозиться. И разозлиться. Его вообще в последнее время многое бесит. Конкретно сейчас — та самая болотная фея. И запах еще соответствующий. Он, когда муху ловил, так не задыхался от смрада, как сейчас. — Эй, бескрылый, ты вообще слушаешь меня? Иногда Чонгук не понимает, зачем разным расам приписывают какие-то определяющие черты характера. Типа, раз фея, то обязательно милый, добрый, обаятельный, а если ведьма, то обязательно вредная, злопамятная, мстительная и хитрая. Вот вам пример такой феи. Добротой от нее и не пахнет. Цветочками тоже. — Слушай, Джэхван, — Тэхён скользит по нему взглядом по касательной, ледяной дорожкой вдоль заострившихся черт лица. — Ты семестровую сдал? Сдал. Что тебе еще от меня надо? Извинений? — вопросительно выгибает бровь. — Тогда обломись. Мне плевать. Иногда Чонгуку даже было страшно, что Тэхёна обижают. Именно обижают, вот тот и ходит вечно промерзший и молчаливый, но потом как-то всегда в голову бьет это вот ледяное безразличие, и оно само вспоминается, что Тэхён вообще-то не из тех, кто позволит себя обижать. Хотя Чонгуку все равно до дрожи в руках хочется почесать свои кулаки о чужое лицо. Для профилактики. А то его фея слишком добрая, до такого никогда не опустится. Крыльев вроде нет, а летит все равно выше всех. Возвышается. — Да ты охренел? — Джэхван задыхается возмущением. — Как тебя вообще в академию приняли?! Бесполезный, ты хоть знаешь, что мне пришлось сделать, чтобы эту семестровую пересдать? — Полагаю, то же, что и мне, — скучающе. — Эй. Это «Эй» хочется засунуть в глотку и покрутить там, ввинтить в легкие, продавить им сердце, а последнее сжечь на хрен, но Чонгук только ошарашено замирает на месте, стоит Джэхвану схватиться за мятные волосы и с силой притянуть Тэхёна ухом к своему лицу. — Ты сейчас же извинишь- Дальше события развиваются как-то слишком стремительно. Вот Джэхван что-то ядовито шепчет Тэхёну на ухо. Вот Джэхван визжит не понятно от чего, схватившись за свою ладонь. Это потом Чонгук присматривается и видит, что та заледенела. Охуеть. Вот теперь Тэхён что-то гневно шипит ему на ухо. — Если ты думаешь, что раз у меня нет крыльев, то и маны тоже нет, — морозит до костей, под ногами искрятся снежинки, разлетаясь по всему коридору. — То ты ошибаешься. Еще раз тронешь меня хоть пальцем, и я тебя заморожу. А потом какая-то вакханалия. Путаница. Сдавленные стоны, крики фей вокруг, разъяренный Джэхван, вцепившийся в волосы и медленно замораживающийся, не менее разъяренный Тэхён, рассыпающий снег по коридору, перепуганный Чимин, пытающийся их разнять. Препод в конце коридора. И Чонгук, хватающий Тэхёна за плечи и буквально отрывающий от болотной феи. Приглаживает ладонями спутанные волосы, крепко прижимая к себе, и жмурится, не отпуская вырывающуюся фею. — Пусти, — холодно. — Пусти меня, Чонгук. «И ведь понял сразу же, кто это», — досадная мысль усмешкой вьется на губах. — Тш-ш, — гладит по макушке свою обезумевшую фею. — Всё-всё. Успокойся, там преподаватель идет, слышишь? Успокойся, Тэ. Джэхвана вот держит Чимин, и получается это у него гораздо хуже, чем у Чонгука — ледяной хоть вырываться перестал. Притих весь, дышит глубоко, сверкает своим злющим взглядом — слава богу, что хоть не из-за огневика. — Угомонись, — это уже Джэхвану. — Вроде фея, а ведешь себя хуже кикиморы. Тэхён благополучно задвигается за спину, болотная пыльца летит пуще прежнего, аж расчихаться можно. — Че сказал?! — Успокоиться говорю, если не хочешь, чтобы я тебе крылья сжег, — выгибает бровь. — Могу устроить. Хоть раз еще в его сторону рот откроешь, и на собственном опыте узнаешь, каково это — жить без крыльев. Угроза действует даже лучше, чем тот самый профессор в конце коридора, уже взволнованно приближающийся к почти рассосавшейся потасовке. Краска хлынет с лица, даже губы белеют, когда Джэхван отшатывается в сторону, брезгливо сморщившись. Что ж, он, вероятно, просто собственный запах не чувствует. — Конченые. — Ага, — ленивое. — Вали уже. Куда там валит Джэхван, Чонгук не смотрит. Тем более что за спиной у него все больше и больше холодеет одна вредная фея. Аж лопатками чувствует — те инеем покрываются. Тэхён еще глядит на него странно. Полубезумно, полуустало, а радужка будто даже снежной лавиной идет, трещит осколками льда, дрожит, но не слезами. А чем-то. Чем-то непонятным. Чонгук не на шутку пугается. — Зачем? — и снова этот холод в голосе, будто их откинули на месяц так назад, и не было никаких вампиров в мусорках, зелий в кабинетах алхимии, эскизов татуировок. — Захотел. Он не имел права тебя трогать. — С чего ты взял, что я не заслужил? — бессильное. Чонгук молчит. Перекатывает слова на языке, смотрит в пол будто даже виновато. С чего взял? Да потому что это Тэхён! Он по собственной воле и мухи не обидит. Только если ту надо скормить лягушке, и то — даже ее Тэхён потом заставил отпустить. Заслужил? Да с хера ли?! Чем, блять?! — Ты не виноват, — находится с ответом. Тэхён осекается. Отшатывается даже, шумно втягивая воздух носом. Взгляд беспомощно мечется по стенам коридора, по столпившимся в кучку любопытным наблюдателям, по Чимину вот даже, что взволновано заламывает брови. А по Чонгуку нет, представляете? — Да с чего ты взял? — Ты хороший. — Не неси чушь. — Добрый. — Чонгук. — Милый. — Эй. — Сострадательный. — Хватит! — бьет ладонями по полыхающей груди, а взгляд действительно какой-то безумный, будто вот-вот грянет буря, разразится снежной лавиной, грохнет айсбергом на академию, и ей ничего не останется, кроме как потонуть. Чонгук вот полыхает. Но это уже даже обыденность. Повседневность, так сказать. Боль, пламя и Тэхён — три константы его будней. И даже Чимин там просто переменная, понимаете? Тэхён делает шаг назад — Чонгук за ним. Оба замирают. — Не иди за мной, — усталое. — Пожалуйста, Чонгук, не иди. Да хрена с два он его послушает. Сейчас этот снежный уйдет, не знаю, опять своим зелья варить начнет, как будто Чонгук не понял, что это вредное создание там скашеварить пытается, ага. И ладно в лягушку превратится, огневику не жалко — и поцелует, и за мухой на болото полезет. А если что пострашнее? Лягушки в смысле. — Пусти меня, — ворчит на Чимина. Тот еще морщится болезненно, но все равно обхватывает руками, держит на месте, дрожит крыльями. — Пусти, ты крылья сожжешь. — А ты не иди за ним, — ответное, истеричное такое, со сдавленной болью в горле. Горячо же, зараза. — Дай ему побыть одному, а то он и правда тут всех заморозит. Слышишь, Чонгук? Чонгук, блин, говнюк ты пламенный, ответь мне! «Да-да», — усталое в голове. Хорошо. Ладно. Сдаюсь. Не пойду. «Не пойду», — злое. Обреченное. Даже обиженное. «А вдруг с ним что-то случится?» — взволнованное. Чонгук пялится на свою ладонь. Та — оп, и вспыхивает. Больно так вспыхивает, выворачивающе, и стон рвется с губ. Было бы логичнее, если бы такие финты его организм проделывал, когда мозг думал бы о зельеварении, а не о Тэхёне. Тэхён же, блин, милый. Хороший, добрый, жутко колючий, роза, блин, упавшая на лапу Азора. Впилась своими шипами, колется, обжигает, прорастает с корнями, никак теперь не вытравишь. А если этот ледяной реально на свою бедовую башку помчался кашеварить? Стоит там один, сгибается от холода и страха, что его засекут. А если ему там плохо? Или он обижен. А вдруг плачет? Хотя нет. Слезы на лице Тэхёна скорее в ледышки превратятся, чем скатятся по щекам, да? Он и в снежную бурю, по ощущениям, превратить может. Чонгук устало бьется лбом о стекло, почти с тоской рассматривая крупные снежинки, будто всю академию накрыли снежным колпаком. Снег так красиво качается, медленно оседая на землю, а огневик вдруг знатно охреневает. Какой еще снег весной-то, блять? Снег! Он почти взвизгивает, судорожно влезая ногами в ботинки, хватает какую-то, никогда даже не ношеную им, только Тэхёном, куртку. Специальную такую, академия поставляет, огнеупорную, для экстренных случаев. Хотя даже у нее не получится потушить, да? Сомнений в том, что это дело рук одного вечного спокойного и ледяного и так особо не было, а с каждым шагом по хрустящему под ногами снегу их становится еще меньше. Тают, как снежинки на пальцах, и Чонгук высоко задирает голову, рассматривая, как они кружатся в воздухе, сияют, освещенные лунным светом. Безумно красиво. Где там его ледяной? Ледяной находится на тренировочном поле. Стоит, как обычно босой, в одной пижаме, только небо рассматривает. Своей же маной созданные снежинки. Ловит их ладонями, и, Чонгук уверен, те не тают. Остаются красивыми узорами на белой коже, покрывают ту инеем, чтобы Тэхёна заморозить окончательно. — Ты совсем сдурел? Поворачивается к нему, и становится действительно страшно. Очень — за Тэхёна в первую очередь. А взгляд мутный, как припорошенная снегом ледяная речка, темный в ночи, блестит лихорадочно. Искусанные губы улыбаются даже как-то нервно. — Я так и знал, — пошатывается. Чонгук ловит его за плечи, тут же прижимая ближе. Блять, какой же холодный. Просто ужасно. Будто ледяной статуи коснулся. — Тэхён, — ведет тут же вспыхнувшими ладонями по щекам, отогревая. — Боже, — у того дыхание могильное какое-то, продрогшее, вырывается густыми клубами пара, мятная макушка засыпана снегом. — Давай, вставай, пойдем внутрь. Натягивает куртку, дрожащими руками, пытаясь вдеть руки своего ледяного в рукава. А тот улыбается. Прикрывает глаза, будто наслаждается, и улыбается совсем страшно. Никогда так не улыбался, а сейчас будто с ума сходит. Чонгук вместе с ним. — Я знал, что ты придешь, — шепчет. — Знал. Ты всегда приходишь. Каждый раз. Зубы стучат, и губы синие, шепчет всякий бред, и лоб у него раскаленный. Единственное, что вообще теплое, но это отнюдь не хороший знак. — Тэхён, черт, — сдавленное, а фея смеется, обхватывает руками шею, жмется кончиком носа в воспламенившуюся кожу, блаженно выдыхая. — Осторожнее. Обожжешься же, бестолковый. — Даже когда я зелье варил, пришел. Всегда приходишь. Зачем ты такой хороший? — Тэхён, ты бредишь, — усталое. Черт, и как его в таком состоянии вообще нести в комнату? Он же просто угорит за ночь. И Чимина не позвать — вахтерша проснется. — И меня добрым считаешь, — бессильное заплетающимся языком. — Зачем? Может, я недобрый, может- Блин, он настолько холодный, что Чонгук даже свое пламя едва чувствует, только боль по грудной клетке, по ладоням, запястьям, спине. Он весь горит, понимаете? И Тэхён горит. Бредит, несет всякую чушь и все жмется ближе, как будто самому совсем не больно. — Добрый-добрый, — осторожно ладонью по макушке, чтобы не дай бог не поджечь волосы. — Самый добрый. Вот, видишь? Все хорошо, Тэ. — Мне холодно. Если бы только он мог безопасно объять пламенем. Если бы только- — Сейчас согреешься. Потерпи немного. Тэхён мотает головой. — Ты не понимаешь, — а взгляд чернее ночи, безумный и грустный, промерзший. — Мне всегда холодно, а с тобой больно. И больно, и холодно. Сердцу в груди тоже больно. Жарко и больно. Чонгук этот жар выдыхает из легких, крепко жмурясь. — Прости. — Больно, — повторяет. — Очень больно, — тычется носом в шею, обжигается, но все равно продолжает, крепче цепляясь пальцами за плечи. Сгорит же. — Больно-больно-больно. Чонгуку тоже больно. Очень. И дело даже не пламени. Ведьма знала толк в проклятиях — грустная улыбка. У Тэхёна на губах уже ее нет, только сжатая бледная полоска и черные кратеры льдистых глаз из вороха одеял. Знала, что самая главная боль будет совсем не от пламени. Вовсе нет. Больно причинять боль. Больно смотреть, но не иметь возможность коснуться. А коснуться страшно, ужасно страшно, и Чонгук крепко жмурится, смахивая мятные пряди с хмурого лба самыми кончиками пальцев. Осторожно, чтобы не поджечь. Сидит на краю кровати и, наверное, подписывает себе приговор. Потому что страшно. Страшно, что наглотается этой своей накашевареной дряни, что сгорит, что будет грустить или злиться. Чонгук в жизни так не боялся, а теперь трясется как от холода, боясь, что его банально разорвет от эмоций, пока Тэхён, забывшись в своем жаре, беспокойно сопит в ворохе одеял. У Чонгука их в комнате теперь всегда целых три на всякий случай. «Вот», — обреченный смешок. — «Пригодились». И кофта пригодилась, и чай, и сам Чонгук, видимо, не настолько бесполезный. Не настолько проблемный. Хотя проблем от него, конечно, ого-го. Самая главная идет пламенем по коже, и Тэхён глядит на нее из своего вороха одеял устало, обреченно, пока Чонгук садится рядом на пол на колени, снова на них опускается перед Тэхёном и глядит грузно, тоже устало, тоже измученно. И молчит. А что ему говорить? Тут и без слов все понятно, но Тэхён, видимо, мазохист, раз решает озвучить очевидное: — Ты горишь. — Горю. Тянет еще руку свою, бледнющую, хмурится, когда от прикосновения уворачиваются, и это громче любого признания. Не трогай, я тебя сожгу. Потому что боль и любовь у нас — это синонимы. Я люблю тебя так же сильно, как у меня болит. У Чонгука болит очень. — Больно? Хрена с два он ему скажет об этом. — Как ты себя чувствуешь? — выдыхает. Прячет лицо в ладонях, содрогается. Не от боли — от ужаса. Всю ночь глаз не сомкнул, боялся, понимаете? Пары прогуливает, сидит чужой сон караулит и сгорает. — Нормально, — почему-то шепотом. — Ты бредил ночью. — Это нормально. Чонгук вскидывает недовольный взгляд. Нормально?! Да в каком месте это вообще может быть нормальным?! — Ты прикалываешься? — У меня был сильный выброс маны, — бубнит в подушку, зарывается в нее лицом. — Из-за этого скакнула температура. Сейчас она стабилизировалась, и все в порядке. Я не заболел. Чонгук поджимает губы. — Не переживай. — Ты как себе это представляешь? — голос срывается. — Не переживать? Да у меня волосы дыбом встают только от мысли, что ты по ночам все пытаешься сварить свое зелье, а потом умираешь, потому что сделал что-то не так и выпил на свою дурную голову! — вспыхивает пламенем, отшатываясь от кровати. — Ты в курсе, что это запрещено не только правилами академии, но и законом не просто так? Ты не вернешь свои крылья, Тэхён, — горько. — Генетические зелья дают необратимый эффект. Ты можешь умереть, — срывается на шепот. Тэхён долго молчит с подушек, что-то разглядывая в потолке. Жует губы, все больше бледнея, будто замораживаясь насмерть. Забавно это, рядом буквально живая печка стоит, а этот все мерзнет. — Надо же, — со смешком. — Догадался. А я надеялся, что не. Хочется его сейчас просто придушить. Надеялся, что Чонгук не поймет? Он настолько тупой в глазах Тэхёна? Настолько- — Больше не буду, — не обещает, но звучит это примерно так же, и Чонгук внезапно успокаивается. Верит. — Не переживай. — Я не переживаю, — фыркает. На него снова смотрят так снисходительно нежно с подушек, что впору и правда сгореть. Разразиться этими глупыми: милый, красивый, завораживающий, добрый, лучший, любимый. Господи, как же Чонгук за него испугался. — Да? — и взгляд оценивающе ползет по охваченному пламенем телу. — А-то я думаю, что-то ты мало жаром пышешь. А ты просто не переживаешь, — смеется. Смех этот граничит с какой-то накрывающей ужасом истерикой. Глупым бессилием, злостью, душит горло слезами, рыданиями, и мятная макушка прячется под тем же ворохом одеял, а Чонгук срывается с места, чтобы тут же замереть и сжать горящие ладони в кулаки. — Тэхён, — умоляющее. — Всё хорошо. — Ни черта не хорошо, — злобное. Его лицо, красное, все такое холодно отточенное, с застывшими крупными слезами на щеках. — Хотел знать, где мои крылья? — вскидывает взгляд. — Так вот, я их сломал. Знаешь, что по статистике каждая вторая ледяная фея теряет их еще до совершеннолетия? А те, кому удается сохранить, уже не теряют, потому что потом крылья крепнут. Просто до восемнадцати, — грустно фыркает, — они хрупкие, как кусочки льда. Я в детстве не понимал в чем их смысл, прыгал, бегал, как заведенный. Неудачно упал, и как итог: сломанные крылья. Их удалять пришлось. У Чонгука стынет ком в горле. — А они стабилизируют ману. Представляешь? Я узнал, когда начал замораживать все вокруг себя от эмоций. Прям как ты своим пламенем, прикинь? А контролировать не получалось, — смеется. — Потому что крыльев нет, — разводит руки в стороны. — Так что либо учись стабилизировать ману без них, либо живи от выброса к выбросу… — переводит дух, пусто уставившись перед собой в кровать. — Я не колдую, потому что боюсь убить всех на хрен, понимаешь? Мне всегда холодно, потому что моя мана — буквально холод, и ничто ее не сдерживает. Мне нужны крылья, и я готов был за любую возможность зацепиться, даже если это стоило бы мне жизни. Его страшно слушать. Будто с каждым словом из груди вырывается по вихрю буря и бушует за окном метелью. Глаза снова трескаются льдом, радужка идет рябью, готовая вот-вот разразиться снегопадом. Тут либо гореть, либо замерзать, им, видимо, другого не дано. — Тш, — шипит, прижимая мятную макушку к животу и осторожно разглаживая пряди ладонями. — Тш, все, все хорошо. Успокойся, — от кожи идет пар, и лед в волосах Тэхёна журчит, кипит, растворяясь. Он весь будто растворяется, успокаивается, медленно переводя дыхание. — А теперь мне и крылья не нужны, — хриплое. — Потому что с тобой, — истеричный смешок, — я окрылен. Буквально. Ты одним своим видом можешь остановить мой всплеск маны, потому что мне внезапно страшно тебя ранить, представляешь? — угрюмо молчит, несколько секунд. — Тупой огневик, — ворчит, зарываясь носом в ткань рубашки Чонгука, — ты жжешься. «Мне больно», — вспоминает ночное. Тэхён даже тогда не говорил обвиняюще. Только грустно, несчастно, как констатацию, факта. Мне больно, но ты все равно держи меня, ладно? Я не умею летать, но с тобой взлечу. Отходит, тяжело втягивая носом воздух. Морщится от невидимых ожогов на теле, касается руками лица и понимает. Всё — конечная. Тэхён добился своего, и даже никакие приворотные зелья не понадобились. Всего лишь-то быть рядом, быть вредным, холодным, саркастичным, и Чонгук уже охвачен пламенем весь. Полностью. Ледяной смотрит обреченно, сжимая одеяло пальцами. Дрожит слезами, опускает низко голову, сраженный, видимо. Хотя кто кого сразил. — Я могу сделать тебе зелье, — хрипло. — И ты все забудешь. И тебе не будет больно. И ты не будешь гореть. — Заткнись, — Чонгук внезапно злится. Забыть? Да хрена с два. Он не просто так месяц позорился, в ногах ползал, чтобы потом что? Забыть? Его ледяного взять и стереть из памяти? А не много ли он хочет?! — Ты не понимаешь, — выдыхает эту злость вместе с пламенем, вместе с болью от невидимых ожогов, и рука ползет по заледенелой щеке осторожно, одними костяшками пальцев, чтобы не дай бог не ранить. — Я согласен всю жизнь не касаться тебя, держаться на расстоянии, гореть, испытывать боль, лишь бы я мог хотя бы тебя видеть, — крепко жмурится. — Слышать. Просто стоять рядом. В огне, в агонии — без разницы. Я любую боль выдержу. Если ты этого хочешь. Хочешь? Представляешь, оказывается, не любить тебя больнее, чем любить. Любить — совсем не. А ты предлагаешь забыть. Да тебя теперь всё. Никакими зельями не вытравишь. Прижился, зараза. — Думаешь, — Тэхён лихорадочно блестит взглядом, когда поднимается на подушках, — мне этого будет достаточно? Чтобы ты просто стоял рядом? Я не хочу такого.Хочу, чтобы тебе не было больно, — горько. — И эгоистично не хочу, чтобы ты меня забывал, ну и что во мне хорошего, а? Тянется ладонями, злится, когда от него отшатываются, почти валится носом с кровати, судорожно выпутываясь ногами из одеяла. — Ты сгоришь. — Не сгорю, — возражает, протягивая руки к щекам. Обжигается, шипит и все равно ведь жмется. — Я гребаная ледяная фея! Если надо, сам тебя потушу, понял? Только не, — судорожно тянет воздух носом. — Только не отталкивай, пожалуйста. Чонгук прикрывает глаза на мимолетную прохладу, и пламя тушится под ладонью, журчит, снова возгорается, снова тушится. А ему ужасно больно. Как будто кожу сдирают, надувают ее, разрывают, она лопается огромными волдырями, покрывается копотью, сажей, пеплом, но Чонгуку хорошо. У Тэхёна совсем холодные губы, он сам весь — стужа. Гребаная ледяная фея, что тратит почти всю свою ману, чтобы просто Чонгука поцеловать. Чтобы мог скользнуть пальцами по талии, притянуть, задохнуться, замерзнуть. Сгореть и восстать из пепла. И понять. Ему, внезапно, больше не больно. Совсем.