Не вспоминай

Вечером, разбирая последние бумаги, она услышала стук в дверь. — Войдите. На пороге стоял Брагин. Он не улыбался. — Не уходишь? — спросил Олег, проходя в кабинет и без приглашения садясь в кресло для посетителей. — Как видишь, — сухо ответила она, не поднимая глаз. — Можно тебя отвлечь ненадолго? — слишком вежливо для него. — Да. — Я тут подумал над нашим утренним разговором, — начал он размеренно. — Гм. И что ты надумал? — Марина наконец оторвалась от бумаг, скрестив руки на груди. — А ты правда хочешь это услышать? — в его голосе прозвучал вызов. — Да. Впервые за уже второй месяц они смотрят друг на друга, а не сквозь. Два месяца вежливого нейтралитета, который был хуже открытой войны. — Нам давно пора нормально поговорить. Ты сможешь меня выслушать полностью и не перебивая? Брагин смотрел на неё, как смотрят на упущенную возможность — издалека, кротко, но очень внимательно, замечая каждую деталь. Марина, к своему удивлению, почувствовала не привычное жжение от предстоящей схватки, а облегчение. Неужели они смогут спокойно поговорить? Как иногда раньше. Сейчас это так странно. Ни один из них не успел опомниться, как стали друг другу незнакомыми. — Да. Как много её сухого «да» в этом диалоге — вот только в феврале она хотела звонко ответить «да» на совсем другой вопрос и сентиментально повторить это «да» уже позже после обращения регистратора. — Почему ты вернулась? — Продолжаю новую жизнь, я тебе уже говорила. — Получается? — А незаметно? Он грустно улыбнулся ей в ответ, посмотрел в пол, поджав губы. Обдумывал её колкое «незаметно». — Ты умеешь влюблять в себя, Марин, — его голос стал тише, почти интимнее. — Вот только что потом с этим делать — будто не понимаешь. «Впрочем, как и я». Он сделал паузу — подбирал слова, словно прицениваясь, насколько глубоко можно вонзить нож правды. Она же молчала, давая ему возможность продолжить — сдерживала обещание, которое бы он не смог. — Знаешь… Мне очень хотелось тебе поверить. Тогда. Но я устал. От того, что ты, Марина Владимировна, как всегда, играла в свои игры, — его голос стал холоднее, превращаясь в сталь, но всё так же отдавал сожалением. — Ты отталкивала меня почти каждый раз. И в конечном счёте оттолкнула окончательно — тогда, на своей кухне, в истерике, когда я был готов к чему-то большему, чем просто мимолётное увлечение. «В истерике», — мысленно передразнила Марина. Они оба отчётливо помнили то подутро. Но у каждого своя правда, что развела их. Он тогда услышал от неё колкое, смешивающее с грязью «ты дурак и потаскун», несмотря на её ранее прочерченное между ними «без эмоций», что на общепринятом понятии означало «без обязательств». А она на своё прямое «Ты спишь с моей медсестрой?» хотела увидеть реакцию взрослого мужчины, просто хотела поговорить и принять всё, какой бы ни была правда. Но он тогда дурачился, уходил от ответа, превращая всё в фарс. Выбрал не её. Как всегда. — И когда я заходил к тебе, а не только «к папе». Ну или снова, когда нашёл того богатенького депутата. Но нет — ты просто ушла, плюнув «спасибо». А ещё они оба отчётливо помнили, к чему может привести «шарахнуться об лавку»: скользящая шуба под ногами, его растворившиеся ожидания и вылитый водопадом кофе с брызгами вокруг для напоминания все дни — пока та — другая — не уберёт. Но и эту встречу они запомнили по-разному. Он — свои нелепые ожидания, небрежно выброшенные поверх удушливо завязанного использованного латекса и обернувшиеся унижающим подтверждением статуса «мальчика по вызову». А она помнит внутренне своё состояние из боязни довериться тому, кто всё равно её не любит, ведь она — не Лариса Куликова. Она — с колючками, шершавым характером, с поспешными выводами по первому слогу в предложении в поиске своей гавани, где её поймут, примут. И где она станет самой обычной из особенной. Без ненужной обёртки из загадки. — Я чувствовал себя использованным, случайным утешением на поводке, а потом ты на даче со своим… Не поверил. «Замёрзнешь». Слово из прошлого прозвучало в её памяти так отчётливо, что по коже пробежал холод. Это страшное, наступающее на её душу, звенящее глухим ультразвуком обволакивающее тёмное поле. Кажется, те двое никогда ни о чём не смогли бы договориться. — А потом я женился. А ты уволилась. Демонстративно сбежала. Я сначала подумал, гордость: девочке не дали игрушку, щёлкнули по носу за вертихвоство. А потом… Он замолчал. Ему показалось, что его монолог затянулся. А пришёл он сюда за диалогом. — Почему Костя? — А почему Лена? — безапелляционно отбивает его нападение, чтобы услышать режущее: — Я правда надеюсь, что у нас разные ответы на эти вопросы… Иначе мне искренне жаль парня. Идёт ва-банк — он и так знал, что она всё знает. — Можешь не сомневаться. — Ты уверена, что это то, чего ты действительно хочешь? Или это просто очередная попытка доказать что-то себе или мне? Ты ведь знаешь, как легко ты можешь запутаться в своих желаниях, а потом обвинить в этом других. Показалось. Ненадолго же ей показалось, что они смогут поговорить — последнее, что он сказал, его уверенность в её коварстве, его слепота — всё это перечеркнуло хрупкую надежду. И она пообещала себе запомнить эти его слова — «ты играешь в свои игры», «запутаться и обвинить других» — и напоминать себе о них каждый раз, как только её снова качнёт от его разрушительного вихря. — Ты на что намекаешь? — Марина почувствовала, как внутри всё напряглось до предела. — На то, что ты врёшь, Марин, — он посмотрел на неё в упор, стукнув по коленке кулаком, словно ставя точку. — Себе, мне, а главное, ему. Он не заслуживает такого отношения. Он хороший парень. Не ломай ему жизнь. Каждое его слово было как пощёчина. Он обвинял её во всем, выставляя себя жертвой её игр, а Костю — невинным агнцем на заклание. Он не видел или не хотел видеть ничего, кроме удобной для него картины мира. Она собралась с мыслями, и её взгляд стал холодным, как сталь скальпеля: — Ты говоришь, я вру Косте? А ты когда-нибудь был честен с Леной? Или с собой? Ты же пришёл сюда не для того, чтобы меня в чем-то убедить, или хотя бы спросить, или спасти «хорошего парня». Ты пришёл, потому что не можешь вынести, что твоё влияние — теперь ничто. Что я больше не раскачиваюсь в такт твоим настроениям. Тебе нужен конфликт, драма, потому что в штиле ты просто не знаешь, как жить. Ну или пресно. А я устала. Я хочу тишины. — Тишины? С Лазаревым? — Брагин усмехнулся, но в его глазах промелькнуло что-то похожее на боль. — Не смеши меня, Нарочинская. Тебе самой через неделю станет скучно в этой твоей тихой гавани. Ты сама устроишь бурю, просто чтобы почувствовать себя живой. Мы с тобой слишком похожи. — Возможно, — она пожала плечами, не отводя взгляда. — Но это будет моя буря. А не наша общая, в которой мы топим друг друга больше года. Она поджала губы, смотря так же прямо на него, и внутри проговаривали всё, что он сказал ей в этом кабинете. — Ты спросил, почему я вернулась. Захотела бумажки перекладывать, красивую табличку главврача на двери, личный кабинет. Да хоть пришла за деньгами и побольше. Выбирай любой вариант. Какой нравится. Но знай, что ты — последняя отсутствующая причина моего возвращения сюда. Не возвышай себя, Олег, как бы тебе этого не хотелось. Пора заканчивать разговор. — Я вернулась за собой, Олег. А ты, кажется, до сих пор ищешь меня прежнюю. Теперь, если ты закончил свой сеанс психоанализа, будь добр, освободи мой кабинет. У меня много работы. Она демонстративно взяла со стола папку и открыла её, давая понять, что аудиенция завершена. Брагин ещё несколько секунд сидел, глядя на её отстранённый профиль, потом тяжело поднялся, подошёл к двери, снова на секунду задержался, положив руку на ручку, и, не прощаясь, вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Марина не шелохнулась. Она смотрела на строчки в документе, но не видела их. Внутри всё ещё бушевал ураган, но впервые за долгое время она чувствовала, что стоит у штурвала. И курс был выбран. Наконец-то. Оба чётко понимали: каким бы заманчивым не казалось возвращение назад — счастья там уже не будет.