Довериться, чтобы пасть

Когда он просыпался, первое о чем думал — ему больно. Так больно, блять, что впору глотку рвать. Но это означало бы еще больше расстроить Лют. Он редко видел, как его лейтенант плачет, но каждый ебаный раз это заставляло его чувствовать себя, пиздец, как плохо, беспомощно и потерянно. Он не умел успокаивать или подбадривать, теряясь в своих эмоциях и чувствах, но тупая и пошлая шутка, невпопад сказанная в тот первый раз, удивительным образом заставила Лют улыбаться. С тех пор он редко говорил нормально. Мысли о его лейтенанте снова заставляют пошевелиться, и Адам обнаруживает, что совершенно голый, каким ходил когда-то в Эдеме. Он не любит вспоминать те времена, не любит все, что напоминает о них, включая свою наготу, которую всегда стремился скрыть в маломальском ее проявлении. Ох, уж эта Лют. При любом удобном случае стремится посмотреть на его охуеное тело. Самодовольная усмешка быстро искривляется от того, что чувствует это самое тело. Больно, сука. Адам с трудом поворачивается на бок и чувствует тугую повязку вокруг своих ебучих ран. Золотое оперение встопорщивается, когда он делает невероятное усилие и садится, мысленно проклиная все и вся так грязно, как только может. Крылья привычно тянутся вперед тела, но отсутствие ангельской одежды, держащей свою странную форму почти при любых обстоятельствах, не дает им найти опору и удобно прижаться к телу. Приходится расправлять их за спиной и снова материться, но уже вслух, почти беззвучно, поскольку нет сил ни говорить, а уж тем более, кричать. Перед глазами все расплывается, и тревожащие темные тона помещения благополучно толкуются ангельской регенерацией, на которую сейчас уходят все силы его души. Слух умудряется ловить смутные голоса за пределами (он уверен) его спальни. Адам прислушивается, но не может разобрать, кому принадлежат эти голоса. Зато разбирает, что их обладателей двое, и недовольно хмурится, когда улавливает отдельные слова. Кто еще, к ебеням, пал? Какое, к хуям, небесное посольство? Куда докладывать? О чем докладывать? В голове на миг помутнело, и израненный ангел решил не пытаться понять, что за ебанина там обсуждается. Это прерогатива Лют. Которой нет рядом с ним, и Адам вдруг остро ощущает ее нехватку. Ее уверенных прикосновений, жестких пальцев, властного голоса, которым она разговаривает даже с ним. Покрывало беззаботно покидает кровать, пока Первый Человек осторожно, но в то же время нетерпеливо встает, умудрившись крепко сжать один ее край в своих ослабленных пальцах (с такими соло не сыграешь) и потянуть за собой. Он накидывает легкую, почти невесомую ткань на себя, закутывается, словно в тогу, покрывая свои крылья и позволяя им волочиться следом, словно у обессилевшей пташки. Срать на перья. После всего случившегося у Адама нет сил держать этот атрибут своей святости на весу, а уж тем более в чистоте. Если Лют увидит, то снова прочитает эту скучную, сука, лекцию о том, что крылья — не швабра. Дверь тяжелая, что пиздец. Открывается очень медленно, и голоса тут же замолкают, стоит слепящему свету резануть по его вмиг заслезившимся глазам. Адам шипит, что-то тихо говорит в своей привычной грубой манере и прижимает ладони к сморщенным векам, но он успевает запомнить, что впереди кто-то стоит. Кто-то невысокий, но утонченный. Грациозный в движениях, но с таившейся в них опасной мощью. Израненная душа слепо подходит ближе, тихо шелестя растрепанными крыльями по полу. Он чувствует, как почти безболезненно редкие золотые лепестки покидают свои ряды, и останавливается, когда жесткая рука требовательно утыкается ему в грудь. — Не злись, сука, — едва слышно говорит Адам, чувствуя во рту вкус ангельской крови. Сладкой, как Божий нектар. Громче говорить не получается, но он пиздецки уверен, что Лют услышала. Возможно, она успокоится и не будет ругаться за его пренебрежение к собственным крыльям. А лучше пускай ругается, чем плачет. Адам не любит ее слезы, он любит, когда ей хорошо, а не больно (морально, физически, не важно). Перед ним, все еще слепым от ужасных, но не таких уж смертельных ран (спасибо живительным силам Первой Райской Души) сдержанно выдохнули и отвернулись. Адам понял это по исчезнувшей с его груди девичьей, теплой руки. По тихому шуршанию одежды и негромкому цокоту обуви на переступивших по паркету сексуальных ножках. Бля, она злится больше обычного. Он знал, что Лют слишком расстраивается, когда ему плохо, но этот ебучий случай вне конкуренции. И Адам автоматически делает то, из-за чего лейтенант обычно превращалась из пизды в киску, ласковую и мурлыкающую — шагает вплотную, на мгновение прижимается телом к маленькой фигурке, а потом устало горбится, укладывая подбородок на ее голову. Жест, говорящий, что он сожалеет, что она ему нужна. Что он ей доверяет, возможно даже, что слишком. Человеческое лицо вновь хмурится, когда Адам понимает, что у Лют что-то на голове, как будто шляпа, но предпочитает думать, что это часть медицинской униформы, без которой целители (даже в Раю бывают форс мажоры) не пускают посетителей к редким (один случай на сотни лет) пациентам. Он не замечает чье-то взволнованное и тихое «Пап?» и тяжело вздыхает, когда продырявленные легкие в таком согнутом положении отказываются работать нормально, вновь заполняя рот привкусом светящейся крови. Больно, блять. Адам откашливается, но не выпрямляется, не стирает золотые капли, медленно стекающие с угла его рта, и, наконец, чувствует, как теплая рука приглашающе скользит в его ладонь, чтобы он сжал ее бережно, и озадаченно замечает, что Лют сжимает в ответ крепко, очень сильно, почти по мужски. Но при этом будто сдерживаясь, поскольку даже в таком мимолетном жесте вдруг чувствуется безграничная мощь и сила. Почему-то Адам думает, что Лют может раздавить его руку в ебучую мешанину из мяса и костей, если сожмет пальцы чуть сильнее. Но он послушно идет за ней, как всегда доверчиво, и не видит острозубый оскал, вызванный этой его наивностью, древней, как мир, но от которой Адам, похоже, так и не избавился. Люцифер перестает улыбаться, когда Адам, этот презренный урод, обожающий себя, восхваляющий и любящий больше всего на свете, мягко жмется к его спине, стоит двери за их спиной закрыться. Покрывало сползает с его тела, тихо шуршит по встопорщенному оперению, и большие, теплые крылья обнимают Повелителя Ада. Неуверенно, немного боязливо, но с искренним желанием подарить комфорт. — Прости, — хрипло шепчет Первый Человек, сглатывает золотую сладость. — Не плачь больше. Люцифер делает глубокий вздох, едва подавляя дрожь. Внезапно он перестает злиться или ненавидеть. Где-то глубоко просыпается то первородное чувство, что испытывал бывший серафим, когда наблюдал за созданием первой жизни в Эдеме. Он почти вернулся в то время, когда с волнением ждал встречи с божьим созданием, с тем, кто мог не идти по пути, диктуемому Небесами, но кто слепо последовал велению своих хозяев. Падший ангел выдыхает, сбрасывая оцепенение, и спокойным движением смахивает со своих плеч золотые крылья, которым еще предстоит потерять свой прекрасный цвет. Он слышит, как обиженно, даже по детски хмыкает Адам, позволяющий усадить себя обратно на широкую постель, и смотрит в идеальное лицо. Да, покрытое ссадинами, да, сморщенное в безуспешной попытке смотреть почти слепыми глазами, да, ненавистное, но идеальное, слегка улыбающееся извиняющейся улыбкой. Люцифер мог бы добить его, но его прекрасное дитя, его прекрасная девочка не одобрила бы этот выбор. Она же позвонила ему, с волнением и легкой паникой объясняя, что не все тела убитых экзорцистов оказались… нежизнеспособны. Только прибыв на место, Люцифер понял, что она имела в виду. Адам оказался живучей тварью. И пока Люцифер ввязался в легкую дискуссию с Чарли относительно дальнейшей судьбы ангельского ублюдка, он успел регенерировать настолько, что смог покинуть выделенную ему комнату. Без своего сияющего нимба он напоминал простого человека. Как бы сильно армия экзорцистов ни была ему верна, но, забрав один из признаков его райской сущности, они сделали первый шаг к его падению. Люцифер собирается сделать второй. Он поднимает руку к своей шляпе, слегка смятой чужой головой. Его пальцы в белой перчатке отточенным движением снимают с ее полов плод Древа Познания. Глаза падшего серафима наливаются красным, они несильно светятся в полутьме помещения, пока яблоко в окружении проступивших демонических когтей протягивается Адаму. Белые губы слегка дрожат, поскольку владыка Ада на этот раз не может унять безудержный трепет, охвативший все его существо. Он смотрит, как человеческие пальцы мягко обнимают гладкие, красные бока. Как он непонимающе смотрит на угощение, зародившее в Еве черные ростки, но принимает его. — Вкушай, — ласково шелестит Люцифер, почти шипит, наполняя нежным эхом всю комнату. Потерянные перья на полу слегка шевелятся, как от легкого дуновения, неторопливо перекатываются и отползают, чтобы поблескивать своими золотыми гранями уже у стен. Когтистая рука бережно ложится на взлохмаченные каштановые волосы, подбадривая, приглаживает, слегка зарывается и чувствует даже сквозь белую перчатку их идеальную мягкость. Адам был создан идеальным существом, но слишком послушным и доверчивым. В Эдеме Люцифер не мог позволить себе прикоснуться к нему, к такому чистому и невинному. Пора бы ему уже по настоящему повзрослеть, узнать все то, что он не мог знать. Пора бы уже этим красивым перьям покрыться не менее красивой копотью. Пора бы уже Адаму, наконец, стать частью Ада. Блондинистые волосы теряют свою аккуратную укладку, когда длинные рога, разрывая кожу, пробиваются сквозь них. Три пары крыльев расправляются, словно ядовитая змея развернула свой капюшон, и замирают. Люцифер чувствует восторг и радость, предвкушение и почти безудержное возбуждение, пока наблюдает, как Адам искушается, даже не зная этого, как прикасается губами к запретному плоду и осторожно, будто что-то в его сознании пытается бороться с его невероятной наивностью, погружает зубы в кожуру, алую, как кровь грешников, вгрызаются в мякоть, белоснежную, как кожа падшего серафима. Первый Человек смакует, довольно мычит, нахваливая еду райских целителей, а потом несдержанно начинает есть, глотать, почти не разжевывая и не замечая, как поникают встопорщенные перья в его крыльях, а божественная кровь на губах теряет свой свет.