Довериться, чтобы пасть

Люцифер с легким пренебрежением смахивает тростью длинное черное перо со своего лакированного ботинка — весь пол усыпан ими, малыми, большими, даже легким черным пушком, которые с яростным отрицанием были выдраны их обладателем, и зайти в помещение, чтобы не наступить на них, не представлялось возможным. В какой бы истерике и панике не пребывает Адам, превращение выделенного ему номера в королевском поместье в несуразное гнездо не одобряется его хозяином. В райской опочивальне он устраивал такой же бардак? Люцифер устало вздыхает. Он рад уже тому, что новоявленный демон больше не запирается в душе, чтобы тратить невообразимо много воды на бесполезную попытку смыть этот цвет. На кровати шуршит большой растрепанный комок, расправляется, и Люцифер теперь видит, как жалко выглядят частично пощипанные крылья, чьи встопорщенные перья местами склеились запекшейся кровью. — Съебись, — раздается глухо, до ужаса апатично, и Люцифер испытывает непрошенное холодящее чувство, хотя, казалось, страданиями этого райского (пускай и бывшего) ублюдка он должен наслаждаться. Ему привычней было бы вновь выслушать тот нескончаемый монолог из сплошного мата и невнятных, но яростных завываний — когда Адам понял, что произошло, его потрясение и боль не знали границ. — Ты в моем доме, — холодно говорит Люцифер, наблюдая, как падшая душа устало соскальзывает с кровати на пол и скрючивается в комок уже там. Крылья безвольно расстилаются по матрасу, лишенному своего королевского лоска еще неделю назад, когда Первый Человек пал. — Так что прояви уважение, — заканчивает бывший серафим, замечая, как мелко подрагивают чужие плечи. Адам резко вскидывает голову, его зрачки больше не светятся золотом, они горят красным, словно два раскаленных уголька устремляют свой озлобленный взгляд на стоящего в дверях владыку Ада. — Уважение? — с хрипотцой повторяет он и коротко смеется, однако это не укрывает в его голосе истеричные нотки. — Конечно, я должен тебя уважать, — он выпрямляет ноги, позволяя рукам обессилено свеситься на пол, и запрокидывает голову на кровать, чтобы увидеть, как потолочное зеркало, обитое золотом, отражает бесовское создание, которым он стал. — За Лилит, наверное? — Адам снова издает тихий, безумный смешок, и от того, как это звучит, Люцифер начинает чувствовать смутную жалость. Он недовольно хмурится, теряя свое аристократичное спокойствие, и размыкает губы, открывающие сжатые острые зубы. — Или за Еву? — голос падшего ангела заметно смягчается, Люцифер видит легкую улыбку, полную щемящей теплоты. — За наших детей, которые были рождены без права жить в Эдеме и попасть в Рай? — он, наконец, поднимает голову, и два красных огонька снова устремляют на бывшего серафима свой яростный взгляд, его улыбка искривляется в злом оскале. — Да ты, сука, блять, издеваешься? Напряжение прерывается урчанием пустого желудка, и Адам стыдливо сжимается. Даже смешно, что в такой ситуации он стесняется не своей наготы, а того, как его переродившееся тело требует кормежки. Однако все дело может быть в том, что Адам боится. Он хорошо помнит, как отказывался от бесовской пищи, словно его голодная смерть могла бы исправить то, кем он является теперь. Еще дня четыре назад Люцифер самолично проталкивал ему в глотку еду, легко и непринужденно удерживая второй кистью лохматую голову за волосы, и Первый Человек никак не мог остановить насильно кормящую руку или оттолкнуть от себя до смешного невысокое тело разозленного дьявола. То есть, он вообще ничего не смог сделать — все его попытки, любое сопротивление оказали ровно такое же действие, что ветерок, ударяющий в стену. Похоже, разъяснения Люцифера, что пока дохлая оболочка Адама будет источать зловоние на помойке (если мелкие бесы не отобедают им быстрее), его перерожденная душа может оказаться в любом месте в Аду, не смогли пробиться в эту тупую голову. Новоявленный демон продолжает игнорировать часы питания, с которыми был ознакомлен. Бывший серафим снова коротко вздыхает: — Ты здесь только потому, что Чарли не хотела, чтобы я вышвырнул тебя на улицы Ада, — он спокойно поправляет свои безупречные рукава, забывая упомянуть, что пока что по непонятной для него причине он с ней солидарен. — Она знает, что тебя там будут убивать. Снова и снова. И повезет, если просто убьют, — белые губы невольно растягиваются в острозубой улыбке, когда Люцифер замечает, как в глазах Адама начинает проступать что-то, похожее на страх. — Тебя сожрут заживо. Или затрахают твою девственную задницу, пока сам не помрешь. А могут глумиться, отрывая кусочек за кусочком, чтобы послушать твои сладкозвучные вопли, — он чувствует удовлетворение, понимая, что на него смотрят уже с нескрываемым ужасом. — Поверь, это ничто по сравнению с тем, на что способна фантазия твоих грешных потомков, особенно, если они узнают тебя. Так что будь благоразумен, одевайся и спускайся к обеду, — Адам открывает рот, но Люцифер со свойственным ему аристократичным изяществом поднимает руку, призывая молчать. — Как будешь готов, звони, тебя проводят, — он разворачивается и, прежде чем выйти, добавляет. — Колокольчик рядом с кроватью. Адам с легким недоумением смотрит на прикроватный столик, который только что лежал на боку в ворохе черных перьев. На его лакированной поверхности действительно находится серебряный поднос с одиноким колокольчиком. Дверь закрывается, издавая тихий стук. *** Люцифер с удовлетворением слышит шаги — бойкий цокот маленьких копыт и неравномерное шлепанье босых ног по паркету (видимо, тапочки затерялись в перьевом беспорядке), а затем видит, как в банкетный зал величаво проходит прислуга, вслед за которым идет новоявленный демон, одетый в темные рваные штаны с красной длинной футболкой и все еще игнорирующий тот факт, что крылья — не швабра. Он с некоторой любознательностью (серафим с облегчением выдыхает — больше никаких ужасающих своей пустотой взглядов) смотрит на богатое убранство поместья и периодически морщит нос с нескрываемым презрением. Но быстро прекращает это делать, как только натыкается на напряженный взгляд суженных в вертикальную полоску красных зрачков. Адам как-то сразу сникает и поспешно обшаривает взглядом длинный стол, словно предназначенный для большой семьи, и находит красивый резной стул рядом с владыкой Ада, который позволяет себе одарить растерявшегося гостя очаровательной улыбкой, когда прислуживающий бес любезно отодвигает стул в приглашении сесть. Черные крылья тихо шуршат по полу, оставляя несколько перьев на красочном ковре, пока Адам осторожно подходит ближе, удивительным образом растеряв всю свою воинственную спесь. Ему не нравится, что этот мелкий кусок ебаного говна продолжает следить за каждым его движением. Эти невыносимые внимательные глаза с узкими красными зрачками будто прожигают его насквозь. И этого оказывается достаточно, что Первый Человек стал вдруг скромным и тихим, начисто забывая сквернословить и просто хоть как-то проявлять свое… очень негативное отношение к белобрысому уебку. Адам угрюмо садится, и бес услужливо задвигает стул, после чего профессиональным движением перекидывает его подрагивающие крылья через невысокую спинку и уходит. Перья, изломленные и взлохмаченные, встопорщиваются, роняя несколько собратьев вниз. — Не делай так больше, — первым нарушает молчание Люцифер, и звучит это несколько угрожающе. Адам коротко смотрит на сжатые в нить белые губы и со злостью на самого себя отмечает, что не может заставить себя взглянуть в эти вертикальные красные зрачки. — Что именно? — почти равнодушно спрашивает Первый Человек. Он удивляется тому, что не кричит, не истерит и не оскорбляет своего собеседника, как было неделю назад, когда знания, лежащие в основе бытия, самые простые и от того ужасающие только сильнее, вместе со сладкой мякотью насытили его тело. Внезапно он многое понял тогда, и это его опустошило. Не то, чтобы он был эмоционально истощен, но почему-то именно сейчас ощутил страшную усталость от всего этого. Больше всего он хочет, чтобы Лют была рядом, а не этот… — Калечить себя, — доносится рядом, и Адам выходит из оцепенения. — Это не поможет тебе вознестись, знаешь ли. Люцифер, подперев голову рукой, наблюдает, как на человеческом лице эмоции сменяют друг друга. От легкого недоумения и мимолетней злости до мрачного принятия и молчаливой ненависти. — Ешь, — говорит падший серафим, и Адам вдруг понимает, что перед ним лежат блюдо и столовые приборы, а в коридоре уже затихает цокот уходящей прислуги. Рот моментально заполняется слюной, а желудок жалобно стонет, стоит носу учуять аромат горячей пищи. Адам не знает, откуда Люцифер в курсе о его слабости к ребрышкам, но смутно подозревает, что все дело в его породистой сучке Чарли. Или владыка Ада просто решил поиздеваться над Первым Человеком, зная, как появилась на свет Ева. Адам игнорирует столовые приборы и начинает есть, используя руки. Он вгрызается в кости острыми зубами, совсем как те, которые когда-то прорисовывала его маска, рвет слои мяса и глотает, начисто забывая, что нужно жевать. Порой его челюсти сжимаются так сильно, что некоторые ребра отдают свои твердые бока вместе с проглоченным мясом. Адам насыщается, не замечая, что Люциферу ничего не принесли, словно само его присутствие здесь лишь для того, чтобы проследить и убедиться, что его гость поел. Адам чувствует, как внутри нарастает тепло, струится по венам, накачивая тело энергией, чувствует нарастающую благодарность этому, сука, улыбающемуся уроду, ненавидит его за это, ненавидит себя за это и не чувствует, как щекам горячо и мокро. Видимость ухудшается, и он закрывает глаза, поглощая пищу все так же жадно и стараясь не завыть в голос от жалости к себе, от ярости за свою наивную тупость и доверчивость. От ситуации в целом, которую теперь уже ничего не исправит. Люцифер беззвучно встает, подходит к демону и невесомо гладит его крыло, не совсем понимая, зачем он это делает, но подавить это вдруг остро возникшее желание не может. Чуть склоняется, ровно настолько, чтобы его лицо оказалось рядом с чужим дрожащим плечом. Он поворачивает голову немного вбок, почти касается губами ангельской шеи и глубоко дышит, смыкая свои синие веки. Только теперь он замечает, что Адам пахнет очень знакомо, и этот запах вновь будоражит все его нечестивое естество. Так пахнет первая жизнь, созданная Небесами, так пахнет божественная сущность, низвергнутая в Ад, так пахнет Лилит. Люцифер понимает, что поменяй ее и Адама местами, он бы не заметил разницы и уже любил бы его так же безумно и страстно, как свою жену. Такую же непокорную и своевольную, каким послушным и ведомым был Адам в цветущем саду Эдема. Адам чувствует прикосновение к своей щеке и напряженно замирает, когда пальцы, скрытые белой перчаткой, неторопливо и пугающе властно стирают с них соленую влажность.