Довериться, чтобы пасть

Люцифер помнил эти тысячелетия, когда Лилит, наказанная Небесами, производила на свет его мертвых детей. Вначале она утопала в слезах, истерила и впадала в апатию, чтобы потом снова затащить своего мужа в кровать. С каждым разом все агрессивней и неутолимей. Будто знала, что новая беременность обернется рожденным живым счастьем. Она ошибалась каждый раз. Падший серафим устало садится за стол в своей мастерской, проводит рукой по ее лакированной и исцарапанной поверхности. Он также хорошо помнит, как уходил сюда, чтобы успокоиться, занять себя чем-то, и этим чем-то оказались уточки. Те самые маленькие, желтые создания, гуськом плавающие за гордой мамой-уткой в садах Эдема. Беспечно играющие в воде, олицетворяя прекрасную, беззаботную жизнь. И беспрекословно доверяющие эту жизнь в ласковые руки Первого Человека. Люцифер распахивает прикрытые синими веками глаза, тускло светящиеся в полутьме помещения, и выпрямляется. Натыкается взглядом на несколько незаконченных уточек, которые смотрят в ответ своими пустыми черными точками. Адам любил этих существ, безропотно заплывающих в его раскрытые ладони и тихо покрякивающих под пальцами, которые почесывали их спинки. Ад веками наполнялся грешными потомками Адама, и горе Лилит росло, пока Люцифер в отчаянии впервые за тысячелетия не взмолился Всевышнему. Он понял, что Отец сжалился над своим падшим сыном, когда родилась Чарли. Его маленькая принцесса, драгоценное сокровище, самое прекрасное создание в Аду. Девочка, которая тихо захныкала, стоило Люциферу осторожно взять ее в свои дрожащие руки. Это был первый и последний раз, когда он рыдал, как ребенок, и баюкал маленькую жизнь, давшую его существованию смысл. Именно тогда он понял, почему Адам покинул Эдем вместе с Евой, хоть и не пробовал запретный плод, но не отпустил ее одну, носящую его ребенка, в дикие земли. Первый отец на Земле, который также светился счастьем и любовью. Люцифер обводит взглядом мастерскую, выходит и закрывает дверь, погружая все, что находится за ней, в темноту. *** Чарли ждет в гостиной, и все ее тело скованно от напряжения. Пока ее руки покоятся на коленях, постоянно перебирая пальцами друг по другу, с лица не слезает кривая улыбка. Неловкая, как сама ситуация, поскольку на другом конце красного, замшевого дивана сидит Адам, с деланным беспечным видом рассматривающий картины на стене. Между ними рядом с блондинкой располагается Вэгги, не сводящая с мужчины пристального взгляда. В руках копье. То, самое, серийное, выданное, как экзорцисту перед ее первым Истреблением. Оно сжимается крепко и готово пуститься в ход при любом намеке на опасность со стороны Адама. — Раздражаешь, — наконец, раздается в тишине, и взгляд Первого Человека с отвращением косится на бывшую подопечную. Ему не нравится это навязчивое внимание. — Привыкай, говнюк, — тихо рычит та в ответ. — Тупая сука. — Мерзкий ублюдок. — Вэгги! Адам… — голос Чарли на последнем имени заметно теряет уверенность. — Это… Ну, не лучший способ… — она почти в отчаянии заламывает пальцы, стараясь сформулировать свою мысль правильно и просто разрядить обстановку, — наладить дружественные отношения. — Приведи пример, будь любезна, — нарочито вежливо просит Адам и делает попытку устроиться удобнее — крылья неприятно зажимаются между спиной и обивкой (пускай и мягкой) дивана. Поэтому он расправляет их, позволяя одному крылу повиснуть с края, а второму растелиться вдоль спинки. Длинные перья словно невзначай дают легкий, но бесящий подзатыльник бывшей экзорцистке. Ее взгляд, смотрящий на Чарли с нежностью и ласковым снисхождением на ее очевидную глупую мягкость к Адаму, ужесточается и наполняется злобой, когда она поворачивается к нему лицом. Кажется, что она готова выдрать все оперение из крыла, которое теперь лежит позади ее головы. — Можно начать с комплиментов, — Чарли со свойственной ей детской радостью подхватывает эту идею, словно не понимает, что это был сарказм. — Черный очень тебе идет! — она улыбается уже без скованности или неловкости, но все еще немного робко, действительно надеясь на конструктивный диалог. Адам молчит и смотрит на принцессу Ада с недоумением, даже немного ошарашенно. Он медленно переводит взгляд на крыло, блестевшее ухоженными, вороньими перьями на спинке дивана, и обратно на белокожее лицо с искренней доброжелательной улыбкой. Ответить он не успевает. — Чарли! — Люцифер, материализовавшийся посреди гостиной в красном пламени, распахивает руки и крепко обнимает подскочившую дочь. Он бегло смотрит на диван и с облегчением видит, что ангельское оружие так и не пустили в ход, а на полу не разбросаны выдранные перья, черные, серые или все разом. — Немного задержался, милая, — Люцифер растягивает губы в своей идеальной острозубой, лучезарной улыбке, стараясь не замечать, какими убийственными взглядами награждают друг друга бывшие жители Рая. — Я ничего не пропустил? — добродушно усмехается он и кладет обе руки на свою трость. — Вы уже обсудили переезд? — Мы… налаживаем общение, — Чарли, воодушевленная тем малым разговором, что только что произошел, оборачивается к Адаму. Весь ее вид словно просит его продолжать в том же духе. — Остановились на комплиментах, — цедит сквозь зубы Вэгги и многозначительно смотрит на чернокрылого демона. Адам морщится, его глаза переводят взгляд на Чарли. Он обескуражен ее верой во все хорошее и правда испытывает благодарность за ее воистину феноменальное умение прощать. Но он не может не чувствовать злость, когда видит, как она похожа на Люцифера, и знает, что ее матерью была Лилит. — Ты воистину дочь своего папочки, — холодно говорит он и, прежде чем продолжить, практически ощущает жаждет освященное лезвие у своей шеи. — Так же, как и он, присваиваешь себе то, что принадлежало мне. Рык Вэгги, казалось, слышно на всех кругах Ада. Она не успевает воткнуть копье в ненавистного ублюдка, поскольку ее оперативно обнимают сзади и прижимают к девичьей фигурке с совсем не девичьей силой. — NO SOY TU PROPIEDAD! — яростно кричит она, пока Чарли пытается ее успокоить, но ее глаза смотрят на Адама с негодованием, но потом неожиданно с пониманием. В какой-то момент он видит на ее лице что-то странное, похожее на разочарование и грусть. Адам не успевает считать эмоции в глазах принцессы — его шею знакомо стискивают незримой цепью. Что-то с чудовищной силой дергает его с дивана, тянет к протянутой руке в черных перчатках, и жесткие пальцы сжимают край его футболки, из-за чего сжатый кулак упирается в его горло. Крылья автоматически делают несколько беспомощных хлопков в попытке унести хозяина от опасности, прежде чем печально поникнуть и послушно замереть на багровом, узорчатом ковре. Адаму остается только упереться руками в пол и не обращать внимание на боль в коленях, вжатых в твердую поверхность. Снова видеть, как Люцифер выходит из себя вызывает парадоксальную смесь эмоций — страх и удовлетворение. Желание оскорбить и желание умилостивить. Он не хочет, чтобы его вышвырнули на улицы, где, он сам видел, грешники делают друг с другом воистину адские вещи. Но он хочет, чтобы этот сукин сын перестал вести себя так, словно ничего особенного не происходит. Он, блять, Адам! Тот, чью жизнь разрушили еще в Эдеме, тот, кто истреблял его подданных и был близок к тому, чтобы убить его дочь! Какого хуя Люцифер продолжает делать вид, что все в порядке?! — ИЗВИНИСЬ! — многоголосым эхом разносится по гостиной. Огненная корона между длинных рогов на миг ярко вспыхивает и слепит. Пальцы перебираются с футболки на шею. — За правду? — Адам почти свирепо смотрит в эти сверкающие злобой красные глаза и чувствует, как опасно прогибается его кожа под выступившими когтями. — Они все были созданы для меня. — С привычной долей эгоизма говорит он, а внутри начинают клокотать негодование и сокрушительная обида. — Но тебя это не устраивало, верно? — Он предпочитает не замечать, как меняется выражение белоснежного лица напротив. — Думаешь, сука, мне было не больно, когда божественный свет резал мне грудь? — сердце мучительно стискивает горечь. — Думаешь, мне было не насрать на выдранные ребра? Я просто был рад, что снова не один, но ты, блять, решил, сделать все, чтобы это было не так! — Папа? — раздается обеспокоенный голос на фоне, но Адам просто игнорирует его. — Думаю, мы поспешили с переездом, дорогая, — отвечают мягко, словно Люцифер не был в бешенстве секунды назад. — Спасибо за визит. — Ты… ненавистное… отродье… — Первый Человек мелко дрожит и не может заставить себя прекратить. Он знает, как жалко выглядит, но эмоции, которые копились все это время, решили выплеснуться разом здесь и сейчас. — Ты зародил в Еве чернь, которая продолжила жить в наших детях… Ненавижу тебя… Боже, как же я тебя ненавижу… — он сжимает дрожащие руки в кулаки, не замечает, что его уже не держат, а в помещении их осталось двое. Прижимает костяшки пальцев к глазам, которым горячо и мокро, и начинает рыдать почти в голос. — Адам, — Люцифер опускается перед ним. — Ты вправе меня ненавидеть, можешь не верить, но… — он старается говорить твердо и убедительно, но нутро неприятно холодит от представленного зрелища, ему действительно почти невыносимо видеть эту грешную душу в настолько подавленном и уязвимом состоянии. — Вы должны были понять, что Божья Благодать была вашей золотой клеткой. Ты и сам это знаешь… теперь… Я не желал зла. — Люцифер запинается, понимая, как нелепо это звучит. — Ни тебе, ни Еве. Адама начинает бить крупная дрожь, он продолжает убиваться и тонуть в бесконтрольных эмоциях, хочет остановится, но только стискивает острые зубы, чтобы хоть как-то приглушить безудержный вой. Он ненавидит так неистово, как только может, и не понимает, почему одновременно с этим он верит тому, что слышит. И чувствует смутную радость, когда к нему прикасаются, сначала нерешительно (повод рассмеяться, учитывая, сколько уверенности было в сжимающих его шею пальцах), но до странности успокаивающе. Тело отзывается с готовностью и жаждет больше. Люцифер прекрасно понимает, каково это — очутиться в месте, разительно отличающимся от родного дома. Он так же понимает, каково это — оказаться в одиночестве и окунуться в депрессию (в его случае — на многие года). И от того он знает, что чувствует Адам, который сломался, просто не сумев выдержать все это сразу. Падший серафим мягко обнимает пальцами дрожащие запястья, как делал с Лилит когда-то, медленно и ненавязчиво отводит руки от заплаканного лица. Он кладет ладони на мокрые щеки и помогает Адаму поднять голову, чтобы увидеть, как на его идеальном лице отражается мучительная и горькая боль. Всем, кто был знаком с этой душой, было бы трудно поверить в искренность этих эмоций, даже Люциферу, если бы не внезапное откровение. Адам не сопротивляется, когда чужие пальцы бережно вытирают это отвратительное проявление слабости с его кожи, хотя раньше бы попытался откусить их, разжевать и выплюнуть в белую рожу. Он слишком устал за какой-то месяц в ебучем Аду и жаждет простой ласки, дарящей комфорт, заставляющей хоть немного оградиться от всего этого безумия. Он пал сильнее, чем это возможно. Люцифер замирает и пытается сдержать эмоциональный внутренний взрыв, когда чужая ладонь ложится поверх черной перчатки, и Адам доверчиво жмется к его руке, ластится и почти успокаивается. Его крылья слабо шевелятся, от чего черные перья с тихим шорохом трутся друг о друга. Почему-то это выглядит чарующе и (какая ирония!) искушающе. В воспоминаниях, древних, как мир, Люцифер слышит тихий, веселый смех Евы, когда в ответ на ее ласковое прикосновение Первый Человек точно так же прижимает ее ладонь к своей щеке. Его глаза источают любовь и нежность, а под ребрами все еще багровеет шрам. Божье создание, слепое в своей вере, великое разочарование для эксцентричного мечтателя, который считал, что люди должны почувствовать вкус жизни по-настоящему. Но их потомки, получившие свободу воли, ввергли Люцифера в отчаяние. Он тянется вперед, и это мгновение кажется мучительно долгим, прежде чем его губы касаются чужого лба и оборачиваются мягким поцелуем. Его не ругают, не останавливают, и пламя внутри остервенело ревет необузданным зверем. Поцелуй спускается ниже, касается раздвоенным языком теплой кожи и поочередно накрывает закрытые глаза. Люцифер осторожно слизывает влагу с дрожащих ресниц, смакует, пока собственное сердце остервенело бьется о ребра, будто пытается их сломать. — Адам?.. — вопросительно шепчет он, когда спускается еще ниже и обдает горячим дыханием его щеку. — Не спрашивай, блять, — очень тихо и почти отчужденно отвечает демон, но его голос слегка дрожит. — Будто не знаешь. Люцифер ласково целует его в шею, замирает, не отнимая губ, чувствует, как напрягается горло, когда Адам нервно сглатывает, и вдыхает. Медленно, глубоко, с наслаждением. Он чует божественную сущность даже сквозь первородный грех и понимает, что вопросы действительно излишни. — Знаю, — соглашается Люцифер и отстраняется. Адам с замешательством обнаруживает, что они уже не в гостиной королевского поместья, а в его опочивальне. Роскошной и слишком большой для такого невысокого владельца. Тона комнаты, как и почти все в этих адских хоромах, красные с бордовым, но переплетаются с белоснежными вставками и вездесущей мажористой позолотой. Первый Человек как-то отстраненно замечает, что, помимо ненавистных яблок, повсюду змеи. Они ползают в углах, украшают рамы картин, обвивают ножки дорогой мебели и являются опорами изысканного, пышного балдахина, простирающегося над широкой (возможно, трехспальной) кроватью. И несколько желтых уточек, в творческом беспорядке расставленных на столешнице рядом с выходом на балкон, начисто выбиваются из общей картины помпезности. Если присмотреться, то их можно обнаружить где-то на полу, на полках массивных книжных шкафов рядом с древними фолиантами и вполне современными печатными изданиями. Адам чувствует, что его снова трясет, но уже совершенно по другим причинам, чем несколько минут назад. Он оборачивается на серафима, который уже снял свою пресловутую шляпу, и она теперь выделяется на столе среди уточек, будто возмужавший гадкий утенок. Желтые глаза испускают мягкий свет в полутьме неосвещенной спальни и не сводят внимательного взгляда с мужчины, все еще восседающего на полу. Адам наблюдает, как тонкие (но, сука, стальные, не иначе) пальцы неспешно стягивают перчатки, и с потрясением понимает, что выглядит это чувственно и горячо. Визуальный экстаз, блять. Эротический танец рук, нахуй. Стриптиз, мать твою, без самого стриптиза. На белом лице растягивается лукавая улыбка, открывающая ряд прекрасных острых зубов, когда по спине Адама щекочутся мурашки и заставляют его оперение живописно встопорщиться. Несколько черных, ухоженных перьев от такой непредвиденной резкости покидают свои места и мусорят статный, расписной ковер. Падший ангел с внезапным смущением переводит взгляд вниз. Тело ждет, трепещет, и он не понимает, почему реагирует так. Но и не хочет понимать. Ему становится страшно от происходящего, страшно от самого себя, и нарастающая тревожность не заставляет себя ждать. В Аду все переворачивается с ног на голову, а бывший экзорцист, так бесстрашно и самозабвенно уничтожающий грешников, теперь трясется в ожидании неизбежного, и, что более дико, это неизбежное ожидается с охотой. К его волосам прикасаются, зарываются мягко, доходят до головы и гладят, просеивая волосы через пальцы. Это заставляет прийти в себя, даже немного расслабиться, и Адам снова чувствует ебаную благодарность к ебаному владыке Ада. — Хватит так делать, — зло шипит он, но от чужой руки не отмахивается. — Что делать? — почти мурчат в ответ — белые пальцы ловят свою дозу удовольствия с каждым разом, когда каштановые волосы ласкают их своей мягкостью. — Это! — Адам в злой растерянности смотрит в красные зрачки, немного округлившиеся и совсем не похожие на те вертикальные щели, которые видно в глазах Люцифера постоянно. — Ты, блять, готовишь меня что ли? Успокаиваешь? Я… — он запинается, словно пытаясь найти смачное ругательство для падшего серафима или оправдание для несвойственного ему смирения. — Я тебе не гомик! Люцифер вытягивается в лице и неожиданно смеется, совершенно беззлобно и располагающе к себе. Это действительно смешно, поскольку не-гомик явственно проявляет свое… согласие. — Иди ко мне, — он выпрямляется и протягивает Адаму руку, обнажая широкой улыбкой острый частокол во рту. Воздух сгущается, насыщается чем-то развратным и необъяснимым, становится почти плотным и почему-то жарким. Это не похоже на демоническую сделку, но Адам чувствует это всем своим нутром, вмиг завопившим от непонятного волнения. До жути приятного, предвещающего что-то новое, непреложное, воистину необычное и запретное. Он завороженно поднимает руку, жмет белую теплую ладонь, и все вокруг пульсирует, почти страшно, но страстно и возбуждающе. Наверное так чувствуют себя пресловутые нарики под дозой. Или праведники, нарушающие в один миг все заповеди разом. Знакомое ощущение фантомной болью пронзает грудь, но в этот раз пальцы Люцифера, ведущего его к кровати, как делал это месяц назад, не сжимаются с былой неприязнью. Они обнимают бережно и даже любовно, что идет в разрез с тем, как жестко они стискивали шею демона совсем недавно. Крылья вжимаются в поразительно мягкую кровать, утопают в ней и не чувствуют болезненного стеснения. Но чувствуют, как ласково зарываются в их оперение изучающие пальцы, прикасаются к коже и гладят. Это приятное ощущение, комфортное. Хотелось бы больше, но Люцифер, восседающий на бедрах демона, выпрямляется. Он недолго смотрит сверху вниз на то, как неровно дышит Адам, а потом начинает со свойственной педантичностью снимать с себя одежду. Слой за слоем, медленными и профессиональными движениями. Будто, сука, специально. Кровь стучит в висках, Адам слышит собственное сердцебиение, и это мешает ему сосредоточиться на том, как пиздецки соблазнительно выглядит Люцифер, пока оголяется так неторопливо и в какой-то степени буднично. Словно ко сну готовится. Когда филигранные пальцы начинают расстёгивать золотые пуговицы на рубашке, Адам видит открывшуюся точеную шею, сияющую в полумраке белым мрамором, и не может не приподняться, чтобы нетерпеливо припасть губами к ее изящным изгибам. Он преисполнен жаждой быть еще ближе, угрюмые мысли о порочности происходящего сменяются бурным восторгом и возбуждением, когда серафим жмурится от удовольствия и приподнимает голову, давая больше простора для ласк. Он пахнет совсем не так, как должно пахнуть адское отродье. Вместо серы и смрада нечестивой твари нос щекочет аромат чего-то легкого, возможно, цветочного и свежего. Люцифер замирает, наслаждаясь жаркими поцелуями на своей коже, автоматически запускает руки в каштановые волосы, одобряюще гладит и тихо мычит, когда ласкающие губы мягко переходят на основание шеи, отслеживают рельеф ключиц и снова возвращаются выше. — Как легко ты поддаешься искушению, — довольно дразнит он и тут же вздрагивает, когда острые зубы в отместку оставляют следы на его белой коже. — Нехуй быть таким сладким, — тихо рычит Адам, вдруг соображая, что Люцифер пахнет ебучими яблоками, и чувствует языком божественный вкус жидкого золота, проступившего из свежих ран — падший серафим не может лишиться своей небесной сущности, каким бы нечестивым он ни стал. — Все-таки я пустил тебе кровь, — мстительно замечает Адам, все еще помня, как в своей последней битве эта шестикрылая гадина даже царапины от него не получила. Нежные пальцы, зарывающиеся в его волосы, внезапно грубо сжимаются, и Первый Человек с болезненным шипением скалится. Люцифер одним движением заставляет его откинуть голову назад и сам прижимается к его открытой шее. Адам напрягается и ждет ответной боли, но вместо зубов к его коже прикасается раздвоенный язык, влажно переходит на горло, а потом губы в извращенной ласке окольцовывают ее выпирающую часть. Слегка втягивают кожу поверх дернувшегося кадыка, после чего заменяются зубами, которые прикусывают осторожно, но с явным запугиванием, и только потом целуют. Нежно. Люцифер выпрямляется и насмешливо смотрит в лицо потрясенного этим Адама. Желтые глаза, прикрытые синими веками, светятся сильнее, чем раньше, в красных зрачках читается властность и игривость, милость и предостережение. Его язык вновь показывается, со смаком слизывает с белых губ вкус падшего ангела, и тот понимает, что шутить с ним не стоит — удивительно, какой маленький, но сокрушительный в своем посыле жест. — Не дергайся, — говорит Люцифер, наконец, расстегивая рубашку до конца, но почему-то, не снимая, и легким толчком в грудь принуждает Адама лечь обратно на спину. Тот слегка морщится — кожа головы на месте потянутых волос неприятно ноет. — Твою ж мать… — не сдерживается демон, когда по щелчку белых пальцев его неказистая одежда отправляется к праотцам в огненной вспышке, а вместе с ней и естественное чувство защищенности одетого человека. Падший серафим опускает руки на его грудь, слегка сжимает и изучающе скользит ладонями ниже, давит странно осторожно, на мгновения задерживаясь после каждого прощупанного ребра, а потом натыкается на отпечаток божественной силы, которая въелась в человеческую душу и осталась даже после смерти ее телесного сосуда. Люцифер склоняется и под тихий вздох припадает губами к шраму под ребрами. Он знает, что это место очень чувствительное, поскольку след от небесного света никогда не проходит окончательно. Он концентрируются в точке проникновения, обостряет все, что чувствует, горит адским пламенем в приятные летние деньки и обжигает невыносимым холодом даже в легкий мороз — при жизни Адам носил эту боль постоянно. — Сейчас больно? — жарко выдыхает Люцифер и, не ожидая ответа, влажно ласкает шрам раздвоенным языком. Проводит им с одного конца вдоль деформированной поверхности, от которой несет небесной силой, до другого, и след безжалостно реагирует, пульсирует, раздирает. Адам вздрагивает и поджимает губы. — Тебе и правда интересно? — почти беззлобно шипит он, жмурится, но терпит. Ему не нравится боль, но нравится, как Люцифер прижимается ладонью к его напряженному животу, гладит, будто успокаивает. На белом пальце поблескивает обручальное кольцо. «Лилит ты так же спрашивал, когда в первый раз рвал ее девственную…» — острые зубы опасно щелкают, и Адам мигом забывает, о чем думал, но Люцифер всего лишь прячет свой скользкий язык и устремляется выше. Его тело ложится сверху, упоительно давит и греет. Адам с замешательством чувствует, как оно мелко дрожит, и внезапно понимает, что явственно ощущает чужое сердцебиение. Частое, сильное, разгоняющее священную кровь по нечестивому телу падшего серафима. Словно что-то живое, в отчаянии бьющееся в клетке и желающее вырваться на свободу. — Да, — шелестит Люцифер, накрывая его губы своими. Барьеры, отстроенные за тысячелетия райской жизни, легко трескаются, словно вообще не имеют никакого значения, и рассыпаются невесомой пылью, стоит юркому змеиному языку проникнуть в его острозубый рот. Ожидание близости становится невыносимым, и Первый Человек порывисто обнимает богомерзкое существо, прижимает к себе крепко и целует в ответ. Пожалуй, слишком нетерпеливо, словно изголодавшийся наркоман без дозы. Люцифер ликует, подавлять внутреннюю дрожь становится сложнее, а не снятые штаны неприятно давят и стискивают ноющее возбуждение. Он с удовольствием чувствует крепкие руки, которые абсолютно нахально лезут под расстегнутые края рубашки, чтобы мять, гладить и скользить ниже. Поэтому, когда эти пальцы натыкаются на края его безупречных штанов, он выпрямляется и с самодовольством слышит тихий, разочарованный стон. Это льстит. Люцифер замечает, как Адам морщит нос, стоит ему воистину изысканным движением откупорить призванный в руку бутылёк — в воздухе распространяется нежный, легкий аромат. — Ебать меня семеро, — обреченно вздыхает Первый Человек. — У тебя на яблоки стоит что ли? — он смотрит в желтые глаза, темные от желания. — Ебать буду я, — нежно поправляет Люцифер, выливая доброе количество ароматного масла себе на ладонь. — Если ты не любишь яблоки, ты просто не пробовал яблоки в карамели. — Что? — Адам непонимающе хмурится, а потом вжимается в не расстеленную кровать, когда его ноги невозмутимо раздвигают. Автоматическое сопротивление вообще никак не помогает, а в голове ясно возникает картина из прошлого, в котором его удерживают за растрепанные волосы одной рукой, а другой насильно и беспощадно кормят. — Ты не должен бояться меня, — Люцифер придвигается вплотную, с поразительной легкостью укладывает зад демона себе на колени и устремляется между его расставленных ног. — Как нехуй делать, — голос Адам звучит совсем тихо и неуверенно, а внутри все горит и трепещет, жадно ждет, и признаться себе, что он готов рвать и метать, лишь бы этот голод уняли — унизительно. Люцифер в силу своего роста не может в таком положении дотянуться до губ падшего ангела, поэтому он наклоняется, целует его вмиг напрягшийся живот, уделяет особое внимание шраму под ребрами и переходит на тяжело вздымающуюся грудь. Одновременно с этим его рука скользит между его разведенных ног, капая маслом вниз, и прикасается к тому, к чему за всю многовековую жизнь в Раю Адама никто не трогал. Он дергается то ли с ужасом, то ли от неожиданности, но Люцифер действует терпеливо, проталкиваясь в горячее нутро медленно и бережно, пока вокруг с ноткой паники пытаются биться черные крылья. — Адам… — его голос шелестит и проникает в самую глубь. — Спокойно… — Я… я не могу, — Первый Человек зажимается, вся его сущность сопротивляется этой пытке, физической, моральной, неважно, когда жизненные устои ломают так легко и непринужденно. Но самое странное то, что он хочет, чтобы их ломали. С тех пор, как он вкусил знания, таящие в себе простые истины, съел это яблоко, сука, почти без остатка, он потерялся. И единственный способ найтись — разрушить все, что он возвел в своей голове, чтобы отстроить заново. На этот раз, без помощи Божьих Детей. — Можешь, — доносится голос Люцифера, и он звучит, как спасительный ориентир в этом ужасном хаосе. Адам открывает глаза, не помня, когда закрыл их, и видит, как за его лицом внимательно следят, и вдруг понимает, что в красных зрачках отражается беспокойство. А потом осторожные пальцы внутри совершенно неожиданно давят на что-то, из-за чего все непрошенные размышления мигом улетучиваются, резко перехватывает дыхание, а внизу живота стремительно нарастает томительная сладость. — Вот оно где… — мурлычет Люцифер, и его взгляд смягчается, расслабляется. Он начинает улыбаться до нелепости радостно, что совсем не похоже на его привычное отстраненно-холодное поведение. На самом деле, все это является изнанкой того, к чему привык Адам и что знал. — Господи Боже… — стонет он и закрывает раскрасневшееся лицо руками. Он не хочет верить, что это происходит с ним, но он только что чуть не кончил, а ведь к его прекрасному члену даже не прикоснулись. — Вернее, «черт возьми», — с легкой насмешкой шепчет Люцифер, вновь восхитительно толкаясь пальцами в зону удовольствия. — И я возьму. — Откуда… Блять! — Адам тихо стонет в прижатую ко рту ладонь, едва подавив желание пустить вторую руку к паху — налитый кровью член ноет и требует к себе внимание. — Откуда вдруг такие познания? — толчки в сгусток нервов внутри становятся почти регулярными, и от этого хочется выть в голос. Как ни странно, не от переполняющего вдруг стыда, а от удовольствия. Люцифер предпочитает промолчать. Знать, что Лилит любила меняться позициями в их любовных утехах, Адаму не стоит во избежание морального шока. Мастер Хуев, оказывается, может смущаться. Он поджимает губы, цепляется руками за одеяло, на котором лежит, и пытается смотреть куда угодно, только не в желтые глаза. А ведь сколько гонора умеет нагонять! Люцифера это забавляет. Он в последний раз присасывается к теплой коже демона, наслаждается его отзывчивой дрожью, и покидает его нутро. Адам успевает огорчиться возникшей неприятной пустоте, но потом сверху порывисто нависают, и агрессивного доминирования в этом действии непозволительно много. Он старается сохранить невозмутимость, но чувствовать эту сокрушающую в своей мощи ауру почти невыносимо. Слышит, как шелестит ткань спущенных королевских штанов, как дыхание Люцифера становится хриплым и тяжелым, и от этого мурашки по коже. Ко внутренней стороне бедер прикасается горячий и влажный член, Люцифер стальной хваткой удерживает ноги Адама на месте, кожа на блондинистой голове рвется и обнимает неровными краями вылезшие багровые рога, а за спиной во все стороны мечется черный хвост, беспорядочно, нетерпеливо и возбужденно. Когда чудище с горящими красными глазами делает плавное движение, вторгается горячо, неумолимо и (спасибо подготовке) достаточно легко, Адам в ужасе от самого себя издает громкий стон. Он чувствует, как внутри жарко пульсирует, плавно скользит, заполняет собой, почти распирает и под конец своего продвижения резким толчком проезжается по невообразимо чувствительному бугорку. — Сука… — хрипит он, совершенно себя не контролируя и не понимая, что от нахлынувших сильных эмоций начинает терять свой обыденный вид. Смутная боль на границе роста волос утихает, собственный язык ощущается слишком влажным и каким-то неправильным, а с края губ уже стекает слюна, которой стало вдруг так много. Адам не ожидает, что чувствовать в себе чужой член оказывается приятнее, чем когда он сам внутри очередной пассии на ночь. Это осознание, новая правда сводит с ума в своей неправильности. В груди неистово колотится, чуть ли не до реберного хруста, а сверху жадно дышат и урчат. Люцифер делает легкое движение бедрами назад и сдержанно стонет от восхитительной горячей и шелковистой узости падшего ангела. Он помогает его ногам обвить свою талию и заботливо укладывает его руки с проступившими когтями себе на спину для опоры. Адам вспарывает своими загнутыми рогами подушку, когда откидывает голову назад и глухо стонет что-то нечленораздельное (очевидно, смертельное ругательство), стоит Люциферу вновь толкнуться до самого конца. Кровь вскипает, жидкой лавой разносится по телу яростным сердцебиением, и Адам начинает задыхаться с каждым, сука, неторопливым и смакующим вторжением крепкого члена в свое тело. Если это такая извращенная пытка, то терпеть такое отношение к себе демон не намеревается. Он требовательно сжимает пальцы на чужой спине и приходит в бешенство, нащупывая эту блядскую рубашку. Люцифер болезненно шипит, но не сопротивляется, когда черные когти раздирают неснятую одежду вместе с его спиной. А потом его обнимают, размазывая скользнувшими ладонями проступившее жидкое золото. Они замирают, будто привыкая друг к другу, и только после того, как Адам начинает скулить, Люцифер вновь двигается. На этот раз жестче, сильнее и увереннее. Слышит, как демон под ним что-то хнычет, стонет и всхлипывает, а его заострившиеся пальцы снова цепляются за его кожу. Адам чувствует, как идеально и правильно его доводят до сладкой кульминации, как его доверчиво открытую шею горячо целуют, почти без передышки и порой прихватывают кожу острыми зубами, но настолько бережно и ласково, что ни одной царапины не остается на ее поверхности. Дышать становится совсем тяжело, словно он забывает, как это делать. Он не знает, сколько времени прошло, но думает, что бесконечно много. Внизу живота нарастает напряжение, стягивается в почти невыносимый приятный узел, немного болезненный, почему-то острый и, пиздец, какой сладко-горячий. Адам не понимает, что именно он чувствует, но стоит Люциферу с каждым нетерпеливым движением вбить свой член в зону удовольствия, желание растерзать этого змия становится настолько жгучим, что пальцы сами царапают его взмокшую спину, а потом гладят, словно извиняясь, когда Адам жмется к телу, вдавливающему его в кровать, пытается потереться и приластиться в безудержном любовном порыве. Чехарда эмоций окончательно путает все в его восприятии, опьяненном от всех ощущений разом. Люцифер заставляет себя оторваться от чужой кожи, пахнущей божьим созданием, награждает ее очередным кусачим (все так же не травмирующим) поцелуем и выпрямляется, делая упор на руки. Он вглядывается в раскрасневшееся лицо, замечает, как в углах глаз скапливается прозрачная влага, и наклоняется, чтобы осторожно слизать ее. Адам автоматически прикрывает веки и недовольно что-то ворчит на остановившегося серафима. Люцифер охотно приходит в движение и сладостно шипит, когда его горячо сжимают. И он больше не сдерживается. Он чувствует, что Адам уже на грани и, перенеся вес своего тела на одну руку, другой мягко обхватывает его подбородок, чтобы повернуть лицом к себе. — Смотри на меня, — говорит он шипящим эхом, и Адам слушается. Он видит прилипшие к вспотевшему белому лбу желтые прядки взлохмаченных рогами волос, видит, как серебрится радужка красных глаз, видит, как шипастый хвост позади непроизвольно дергается, нарезая статный балдахин на не статные тряпки. Он видит, как изящные пальцы, отпустившие его подбородок, опускаются ниже, чтобы обнять его колом стоящий член, который жаждет ласки и готов отправить его грешную душу в Рай. Выражение фигуральное, но взрыв удовольствия, сжигающий нервы атомной, не иначе, волной, настоящий. Адам чуть не слепнет от ярких звезд перед глазами, пока его тело изгибается, а собственные крылья судорожно вытягиваются, роняя во все стороны вороньи перья. Внутри разливается тепло, когда Люцифер в последний раз с силой вжимается бедрами между его ног и блаженно закрывает глаза дрожащими синими веками. По подбородку что-то течет, и Адам не сразу соображает, что прикусил губу в неосознанной попытке приглушить свой стон. Он отнимает подрагивающую руку от расцарапанной спины падшего серафима и вытирается. Золотая кровь, оставшееся на пальцах, божественным нектаром проникает за приоткрытые губы, и Адам машинально облизывается. — Твой гарем такой же сладкий? — Люцифер удовлетворенно щурится, впитывая порочную картину, которую видит. Его хвост игриво изгибается и умудряется дотянуться до чужого подбородка, чтобы смахнуть остатки сладкого света. — Мои девочки не шлюшки, — едва слышно рычит Адам, затравленно дышит. — Я никогда… ни одну из них… — Он устало замолкает, чувствуя себя внезапно обессиленным. Одновременно с этим ему парадоксальным образом уютно и спокойно, словно сама нирвана поселилась в нем. Воистину — хороший секс творит чудеса. Аминь. Люцифер неторопливо покидает податливое тело и, наконец, может его рассмотреть. Сейчас Адам представляет собой развратное зрелище. Разгоряченный и взмокший, он постепенно выравнивает свое дыхание и смотрит в ответ таким же рассматривающим взглядом. А потом серафим плавно устремляется вперед и находит его губы, целует нежно, с щемящим трепетом ощущая, как ему отвечают, но в какой-то степени осторожно. Владыка Ада переворачивается на вторую половину кровати, пряча от созерцания свои бесовские признаки. Он расслабленно поправляет дернувшееся черное крыло, на которое приземлился, и изучающе проводит ладонью по одному из широких, ребристых рогов. Она пачкается красной кровью, оставшейся на темной, почти черной шершавой поверхности. Адам не возражает. От пережитого ранее нервного срыва, жесткого разрыва шаблонов и, похоже, самого охуеного секса в своей не-жизни (да и жизни тоже) его голова катастрофически тяжелеет, а ее содержимое совершенно не хочет поддерживать сознание на плаву. — Я бы попробовал, — невпопад устало бубнит Адам, закрывая глаза, поворачивается на бок и удобнее зарывается взлохмаченной головой в рваную подушку. Он немного хмурится, когда пытается выставить прижатое боком крыло за спину. — М? — Люцифер умиротворенно улыбается, испытывая искреннюю радость от того, что демон развернулся лицом к нему, а не от него. Он наблюдает, как тот возвращается к своему первоначальному виду, и проводит раздвоенным языком по своим окровавленным пальцам. Все еще сладко. — Это твое яблоко в карамели… — едва слышно мямлит Адам и затихает, когда пернатой конечности, наконец, удается оказаться позади, и она вместе с другой безмятежно свисает с кровати. Глядя, как Первый Человек безоговорочно доверяет ему свой сон, Люцифер решает, что к пробуждению его будут ожидать яблоки в карамели всех сортов. Уточки на столе продолжают взирать на все своими черными, блестящими бусинками глаз. Они видят, как их создатель укрывает спящего демона одеялом, попутно смахивая несколько черных перьев на пол, а потом встает с кровати, чтобы одеться (массивный шкаф в спальне содержит все, что могло быть испачкано, разорвано или испорчено любым другим образом), причесаться и привести себя в надлежащий вид. День в Аду только начинается, и у его Владыки неприлично много дел, но он не забывает дать указания призванным бесам, поэтому знает, что к его возвращению спальня будет прибрана, а Адам вымыт и одет.