TEACHER'S PET

* На следующий день после спасения Мии, 19:37. Полицейский участок *

Чонгук сидит напротив сурового офицера в хорошо освещенной комнате для допросов. Яркие лампы над головой отбрасывают длинные тени, добавляя жутковатую атмосферу в и без того пугающее пространство. В центре комнаты стоит большой деревянный стол, поверхность которого покрыта царапинами и потертостями от многолетнего использования. С одной стороны сидит Чон, аккуратно сложив руки в наручниках перед собой; с другой — офицер Ким, задающий много вопросов человек. Поведение офицера холодное и непреклонное, пока он излагает факты, связанные с делом Мии. Его тон сдержанный, но обвиняющий, не оставляющий места для отрицания или уклонения. Тем временем Чонгук сохраняет спокойствие, лишь иногда хмыкая. Он внимательно слушает, хмуря брови в знак притворной озабоченности. И все же в глубине его глаз ярко горит искра неповиновения. — Она жива, — мягко напоминает Чонгук, — и почти невредима. Его голос пронизан убежденностью, молчаливым заявлением о своей невиновности — или, возможно, просто отчаянной попыткой убедить самого себя. В ответ на утверждение Чонгука офицер Ким разочарованно вздыхает, проводя рукой по седеющим волосам. — Кажется, ты неправильно понял наши намерения, — говорит он, наклоняясь вперед, чтобы подчеркнуть свою точку зрения. — Тот факт, что она все еще жива, не освобождает тебя от обвинений в похищении. Во всяком случае, это только подтверждает наши подозрения относительно твоих идей. Чон наблюдает за мужчиной, выражение его лица не выдает волнения, бушующего внутри подобно неожиданно обрушавшемуся урагану. Чонгук встречает пристальный взгляд офицера не моргая, сохраняя внешнюю невозмутимость. — Я понял, — проговаривает Чонгук медленно, — но позвольте мне кое-что прояснить для вас. Да, я забрал ее из учебного заведения в тот день, но у меня никогда не было намерения причинить ей вред. Специально и целенаправленно. Высказывания Чона звучат ровно, почти успокаивающе, несмотря на серьезность ситуации. Он слишком хорошо знает, что для кого-то другого его слова могут показаться пустыми, но сам искренне верит в них. Чон также знает, что правда редко имеет значение, когда сталкиваешься с такими обвинениями, как похищение человека. Офицер Ким прищуривается, изучая Чонгука в поисках каких-либо признаков обмана. Но выражение лица сидящего напротив остается невозмутимым, ничего не выдавая. — Ты говоришь это сейчас, — возражает Ким, — но твои действия говорят громче слов. Похищение человека является преступлением. Ты не можешь просто увести кого-то против его воли и рассчитывать, что останешься безнаказанным. Поджимая губы, офицер откидывается на спинку стула, скрещивая руки на груди. — Единственный способ хоть немного очистить свое имя — это полностью сотрудничать с нами. Расскажи все — как долго ты держал ее взаперти, почему сделал это. Пока офицер продолжает задавать вопросы, Чонгук смотрит в угол стола; туда, где лежит нетронутый блокнот. При виде этого его охватывает необоснованная паника — яркое напоминание о тщательном планировании похищения Мии. В следующий миг мужчина инстинктивно протягивает руки, чтобы коснуться пальцами потертой кожаной обложки, однако быстро вспоминает, где находится; поэтому делает вид, что просто меняет позу. Блокнот заполнен подробностями о Мии — ее привычках, предпочтениях, слабостях — все это записано для удобства. Внутри и страницы, посвященные режиму дня, питания, тренировок. Блядство. Чон помнит, как гордился тогда, будучи уверенным, что его методы сработают безотказно. Но сейчас… Сердце громко стучит в ушах; даже ладони потеют. Чонгук с трудом сглатывает, стараясь не обращать внимания на тошнотворную пустоту, возникающую в животе. Он чувствует, как пронзительный взгляд Кима сверлит его в поисках любого намека на вину или раскаяние. — Но я же сказал вам, — продолжает настаивать, — я никогда не хотел быть причиной, по которой ей будет больно. Хотя Чонгук и прикладывает все усилия, чтобы сохранить самообладание, в его голосе проскальзывает нотка дрожи — едва заметный признак того, что внутри бушует смятение. В его планы действительно не входило причинять боль Мии. На самом деле, совсем наоборот — все это было разработано специально для того, чтобы обезопасить ее и обеспечить абсолютное послушание. Но каким-то образом… Каким-то образом… Все пошло наперекосяк. — Но тело Мии в синяках, — ненадолго прикрывая веки, офицер облизывает губы, — и она рассказала нам, что ты прибегал к сексуальному насилию. От обвинений Кима Чонгука захлестывает вторая волна тошноты. Его руки сжимаются в кулаки, костяшки пальцев белеют от напряжения. — Ха, это правда… Она не слушала… Она сопротивлялась… Елозя на стуле, Чонгук затихает, словно заново переживает эти моменты — крики Мии эхом отдаются в его ушах, вспыхнувшая картинка ее вызывающего взгляда, устремленного на него даже в муках страха, пускает мурашки по коже. Ее отказ подчиняться приказам был подобен пощечине — оскорблению всего, во что Чон верил и что отстаивал. И поэтому он наказывал ее. Жестче, чем мог себе представить. Выдерживая долгую паузу, Чонгук поднимает глаза на Кима, встречая его обвиняющий взгляд с негодованием. — Вы хоть представляете, каково это? — спрашивает тихо, покачивая головой. — Изливать кому-то свое сердце и душу… Посвящать каждое мгновение их жизни счастью и благополучию… Только для того, чтобы они плюнули вам в лицо? Запрокидывает подбородок, кривя губы в отвращении. — Она не оставила мне выбора. Заставила меня действовать. Как только эти фразы вырываются из горла, Чонгук осознает, насколько нелепо они звучат. Но он отчаянно цепляется за них — ему нужно верить, что его поступки были оправданы, какими бы чудовищными они ни казались другим. — Твое оправдание не меняет фактов, — прямо заявляет офицер, чуть ли не ударяя кулаком по столу. — Как бы ты это ни преподнес… Ты похитили девушку и надругался над ней. Такова реальность, с которой мы имеем дело. Он снова наклоняется вперед, ставит локти на деревянную поверхность и переплетает пальцы. — А теперь скажи мне, чего именно ты надеялся достичь, делая это? Какова была твоя конечная цель? Вопрос Кима проникает прямо в центр извращенных рассуждений Чонгука — в самую суть его безумной одержимости Мией. Делая глубокий вдох, чтобы взять себя в руки, Чон жмурится. — Моя конечная цель? — повторяет еле слышно. — На самом деле все было просто… Я хотел, чтобы она поняла. Поняла, что подчинение — не слабость, а сила. Звучит это теперь увереннее. — Я хотел показать ей, что не иметь цели, проблем… Быть под контролем… Позволять доминировать над собой… Это может быть приятно, если все делать правильно. Потому что… Собаки же не знают другой жизни. И они не жалуются. Признание звучит почти клинически — холодный анализ, лишенный эмоций. И все же за всем этим скрывается безошибочная нотка отчаяния — потребность убедить себя в том, что действия не были полностью бессмысленными. Офицер Ким впитывает подобно губке. Когда Чонгук заканчивает говорить, мужчина позволяет тишине повиснуть на долгие две минуты. — Итак, ты думал, что физическое и моральное давление на Мию поможет ей понять твою извращенную идеологию? — тон Кима недоверчивый, граничащий с презрением. — Подвергая ее сексуальному насилию и психологическим пыткам, ты надеялся преподать урок о радостях подчинения? Медленно качая головой, будто пытаясь осознать абсолютную абсурдность убеждений Чонгука, офицер стискивает зубы. — Твои методы не только морально предосудительны, но и порочны в корне. Никакое принуждение или насилие не может по-настоящему научить кого-то принимать что-то добровольно. Чонгук небрежно пожимает плечами и хмыкает, лишь бы скрыть горечь от получаемой критики. — Я не думал, что это будет легко, но верил, что в итоге она смирится. Хотя бы потому, что другого выхода не было. Выдыхает, избегая зрительного контакта. — Я хотел показать ей… Доказать, что сопротивляться бесполезно. Но вместо того, чтобы подчиниться, она решила держаться за остатки своей прошлой жизни. — Ты называешь это «сопротивлением»? Оскорбление беззащитной девушки вряд ли можно назвать честной борьбой, — рычит Ким, агрессивно скалясь, словно животное. — И все же ты утверждаешь, что она сопротивлялась твоим «тренировкам», хотя в них не было ничего плохого? И, о боже, ей просто нужно было пошире открыть глаза и все понять? Он выплевывает последнее слово так, будто это неприличный эпитет. — Тебе когда-нибудь приходило в голову, что, возможно, просто возможно, Мия не была заинтересована в том, чтобы быть твоим послушным домашним животным? Что, возможно, она ценила свою независимость и достоинство больше, чем любые твои извращенные фантазии? Ким повышает голос, его раздражение перетекает в гнев. — Ты перешел так много границ, Чонгук. Те, что никогда не следует нарушать. И теперь тебя обвиняют в отвратительных преступлениях против другого человека. Слегка вздрагивая от резких слов Кима, Чонгук хмурится. — Независимость? — насмехается, — достоинство? Эти понятия бессмысленны, когда на карту поставлено выживание. Мии нужно было понять, кто имеет власть над ее жизнью, и это была не она. Глубоко вдыхает, проводя рукой по волосам. — Я пытался заставить ее понять это… Но она отказалась слушать. Горький смешок срывается с губ, окрашенный отвращением к самому себе. — В итоге я потерял контроль. И вот тогда все зашло слишком далеко. Беспечное признание Чонгука окончательно выводит Кима из себя, его глаза опасно сверкают. Он с громким стуком опускает сжатый кулак на стол, отчего лежащие на нем предметы чуть двигаются. — Слишком далеко? — почти что выкрикивает, резко вставая. — Ты потерял контроль над собой? Это должно оправдывать твои деяния? Фразы сочатся сарказмом, каждое слово пропитано презрением. — О, я понял! Ты просто поддался порыву! Что ж, тогда позволь мне пояснить. Похищение и изнасилование кого-либо не становятся менее отвратительными просто потому, что ситуация «вышла из-под контроля». Это все равно изнасилование! Гнев подпитывает речь, с каждой секундой слова вырываются все быстрее и громче. Злость продолжает нарастать, пока офицер яростно расхаживает по комнате. — Изнасилование! — кричит, выделяя каждый слог ядовитым ударением. — Ты слышишь меня? Понимаешь, что это значит? Останавливаясь, Ким вскидывает руку, обвиняюще указывая пальцем на Чонгука. — Ты надругался над другим человеком. Не только физически, но и ментально. И эмоционально. С каждым брошенным в его адрес обвинением Чонгук неуютно поеживается под обжигающим взглядом. Он пытается уйти в себя, ища утешения в знакомом оцепенении, которое обычно следует за подобными столкновениями. — Дело было не только в сексе… Прежде чем он успевает продолжить, Ким прерывает его резким взрывом смеха. — О, пожалуйста, прибереги свои жалкие оправдания для тех, кому не все равно. Все это случилось из-за твоего нездорового желания доминировать и контролировать. Смех внезапно затихает, сменяясь леденящим спокойствием. Офицер подходит ближе, глядя сверху вниз, словно хищник, готовящийся к нападению. — Будь моя воля, — бормочет Ким низко и угрожающе, — я бы задушил тебя голыми руками. Не выдерживает и грубо хватает Чонгука за подбородок. — Тебе повезло, что закон требует от меня совсем другого пути. В противном случае я бы позаботился о том, чтобы ты заплатил за то, что сделал. Своей жизнью. Хватка Кима болезненно усиливается, его пальцы впиваются в кожу Чона. — Вам не кажется, что вы превышаете полномочия? — Это все равно мое последнее дело, — отталкивая Чонгука, Ким засовывает руки в карманы брюк. — Так что могу позволить себе немного эмоциональной реакции. Быстрым нажатием кнопки под столом со своей стороны Ким вызывает двух полицейских, ожидающих снаружи. — Увести его. Офицеры подчиняются, синхронно кивая. Один из них отстегивает руки Чонгука от железного крепления в столе, в то время как другой наблюдает, готовый вмешаться в случае необходимости. Когда дверь за ними закрывается, Ким шумно выпускает воздух через нос, поправляя пиджак. — Как таких ублюдков вообще земля носит?