Любовь – это для верующих

I am a little bit of loneliness, a little bit of disregard

Handful of complaints, but I can help the fact, that everyone can see these scars

Жизнь слишком часто стала показывать, что не всё идёт так, как хочет Адам. Сначала она послала ему Эвелин с её насмешливым спокойствием, теперь проблемы с квартирой. Он-то сам не особо понимал, как нашел её. Да ещё и договорился о нормальной цене. Обаять хозяйку, эту никому не нужную старую деву, оказалась легче лёгкого. Стоило только состроить приличное лицо и похлопать своими светлыми, как у ребенка, глазами – она поверила, как уверовал бесновавшийся в чудеса Христовы. И даже кожанка с шипами не смутила её. Потому что Адам обещал вести себя прилично. Правда, понятия о приличиях у него свои. И он делал, что хотел. Хотел – девок водил, хотел – музыку слушал ночами под холодное пиво. То, что на него жаловались, Адама не беспокоило. Проблемы других – проблемы других, а не его. Тогда зачем ему париться о чем-то? Он продолжал жить в свое удовольствие. Адам почти жил, как пел Курт Кобейн. То есть как обычно. Специально ли или это воля случая, но хозяйка подняла цену. Будто захотела избавиться от Адама таким лёгким способом. Не так уж и сильно завысила, правда. Но с деньгами было туго. Не потому, что хотелось жить без греховной алчности в сердце и душе, а лишь из-за того, что этих денег банально не было. Жизнь музыканта не особо богата. Поэтому не остаётся другого пути – не то чтобы они были – кроме, как сидеть и ругать всю несправедливость ситуации. Адам уже давно заметил, что люди много говорят – это черта явно от него. Не от Евы же, которая слова лишнего боялась сказать. Поэтому Адам, слегка гордясь своими выродками, говорил, что думает о проблеме. И слушал чужие шутки, пытавшиеся хоть как-то его подбодрить. Некоторые были смешные, довольно хорошие: - Почему эта толстозадая шалашовка вновь подняла цену? – так странно, что некоторые вещи он не может изменить. Это чувство ещё страннее, чем отсутствие родных крыльев. Если это он принял, то свою слабость нет. Адам закидывает ноги в грязных ботинках на старый диван, устало ложась на него. Подобного шквала эмоций он никогда не ощущал в Раю. Даже если уставал на работе или наоборот испытывал кайф от своего великолепного выступления. Никогда. У живых все чувства обострены до предела. Они даже могут начать плакать от какой-то незначительной херни. Адам давно это заметил. Все слабые, но ощущающие себя всемогущими. Знали бы они, что есть на свете сила, что превосходит их. И разуму никогда не будет дано её понять. Иногда сам Адам не понимал, хотя и всегда оказывался прав. Но даже он не решался судить о том, что есть Бог. Он видел его, говорил с ним, но в то же время не понимал. Адам никогда не задумывался, но, возможно, Ева, откусив кровавый плод, узрела сущность божества и пронесла его в своей душе до самого конца длинной, но тяжёлой – и всё же смертной – жизни. Адаму не доступно – он не горевал. В мире, сотканном из ничего, из простой пыли, есть столько всего, что можно понять. Нет никакого смысла плакать о том, что недоступно. И должно быть недоступно. Потому что так завещали серафимы – холодные, почти прозрачные посланники Бога. Адам предпочитает думать о чем-то другом. Его беда никак не связана с раем – хотя вся его жизнь превратилась в такую из-за этих гребаных золотых небес с их жемчужными вратами. Неужели, апостол Петр не пустил бы его, потому что сказали, что нельзя? Разве старому другу – или хотя знакомому – не сделать исключение? Петру же не впервые предавать, не так ли? Вообще-то, Адаму даже не нужно "заслужить" вход через врата в этом подобии несуществующего чистилища, о котором мечтают все праведники. Без него не было бы кого пропускать! И всё же, Бог, руководствуясь своими никому не ясными мотивами, изгнал его. Жестоко. И обидно. Адам всегда считал себя любимцем Творца. Но это проблемы, которыми он не может поделиться. Одни не поймут, а другие его сейчас не слышат. Или не слушают. Но Адам с ними и не желает говорить. Он обижен на справедливые Небеса. Но говорить надо, потому что очень хотелось. И Адам говорил, пока не раздались мелодии, слившиеся в один уже неровный голос. И всё внимание, которое у него было, сразу же пропадает: - Джулс, нехер такие фокусы выкидывать. – скрипа двери неслышно из-за прямых и громких, словно выстрелы, слов. Короткие, едва доходящие до плеч волосы Эвелин были встрепаны сильным ветром, гуляющим сегодня между улицами, как простой обыватель. – Мне чё щас делать?! Она замолчала, облокачиваясь спиной на темную дверь. Слушала. Кривя губы в недовольстве. Слушая ненужные роптания, Эвелин рукой оправила волосы, но тем больше их растрепав. Сдув челку с глаз, она прошлась по жалостливо скрипящему полу. Уже не слушала: - Нахер мне твои извинения? – слова её, как приговор экзорциста грешнику. Жесткие, стремительные, но странно спокойные. Хотя вечно двигающиеся пальцы свободной руки выдавали её измученные нервы. – Ты мне предлагаешь сейчас на учебу забить, чтобы оплачивать аренду?! Эвелин лукавила, говоря, что ей не нужны извинения. Она всё понимала, хотя и не принимала этот неожиданный поворот. Потому что нельзя ставить человека просто перед фактом, не оставив и времени на раздумья. Не то что бы Эвелин запретила Джулии переезжать. Хотя бы просто дали ей время на поиск человека, с которым можно было разделить сумму. Или подыскать новую квартиру. Но нет. И это злило: - Я тебе сейчас много чего расскажу, – фраза – сигнал, что пора прекращать разговор. Хотя Эвелин и не обижает. Но лучше дать ей время. – да, злюсь. Ага. Быстрыми шагами она подходит к дивану, падая. На маленьком столике стояла банка пива. Хотелось выпить, но пить в начале сентября уже днём, а не вечером было рано. Поэтому от этой слишком заманчивой затеи пришлось отказаться. Молча Эвелин посмотрела на других. Страдать она может и позже. Но всё же других интересует произошедшее: - Чё это сейчас было? На потолке была паутина. Эвелин замечала её каждый раз, когда лежала на этом диване. Никогда не исчезала, а лишь больше разрасталась. Всё же её чувство эстетики говорило, что потолок слишком грязный: - Джулия, любительница состоявшихся мужчин, кинула меня одну с квартирой. – с глубоким вздохом она села, вытянув ноги. – Счастья ей в любви, а где я возьму деньги на всю сумму?! Адаму совершенно плевать на проблемы Эвелин, поэтому он достаёт телефон, не слушая и не вникая. Зря. Так он не замечает взгляда дьявольски зелёных глаз, загоревшихся замечательной идеей. Никому ничего не говоря, Джонатан начинает говорить. Джонатан походил на Люцифера, но всё же он не так злил Адама одним своим видом. Он даже казался неплохим. По крайней мере, играл на барабанах неплохо. Не хуже, чем барабанщик Адама в Раю. Но в речах его явно было что-то лукавое, обманчиво милое: - Послушай, моя любимая Эвелин, у нас прекрасное предложение для тебя! - Вы каждый месяц будете складываться мне на аренду? – сухо усмехнулась Эвелин, складывая руки в замок на груди. Как мертвец в гробу лежит. – Я согласна. - Нет. Но у нас есть такой же замечательный друг с такой же проблемой. - Чё ты несё... – начал было возмущаться Адам. Понятно, что сейчас предложат. И он абсолютно точно откажется от этой паршивой идеи. Вообще-то, он не против жить с девушкой, но не с такой. Но Адама благоразумно незаметно пнули, чтобы он не мешал помогать. По-дружески. Адам теперь молчал, а Эвелин не обращала на него вообще внимания. Поэтому ничего страшного, что их дружескую "помощь" чуть не испортили. Оглядываясь, Эва с вопросом глядит на Джонатана. Тот, отбрасывая пустую банку, подходит к ней. То, что он предложит какое-то решение – очевидно. Но насколько оно разумно... Другого Эвелин, всё равно не оставалось: - Если он не нарик и не фрик, то ради бога, познакомь меня с ним! - О, ты его знаешь! Черт возьми, Адам был прав! Две схожие проблемы решили одним способом. Надо было сразу его останавливать, только когда речь зашла об этом. Идиот. Он или Джонатан – Адам не решил. Но скорее всего второе. А Эвелин всё ещё не понимает. Хотя, наверное, знала бы, мысли были бы точно такие же, как у него. Пока она хмурится морщась. А Джонатан, предвкушая реакцию, указывает на Адама, который уже протяжно ругается. Они молчат. Кажется, что долго, очень долго. На деле проходит лишь пара секунд. За это время в темных глазах мелькает и непонимание, и лёгкое удивление, и недовольство. Адам все это прекрасно видит, пока кривится от недовольства и презрения. Он совершенно не хочет общаться – тем более делить квартиру – с ней. А она – с ним: - Нет. Ни за что! – восклицают они одновременно. И в этом их мысли сходятся.

***

Эвелин прокручивает ключи до упора, тянет на себя дверь и заходит в квартиру. Резким движением включает свет. И почти сразу она привыкает к его ослепительному сиянию. А вот к новому, нежданному жильцу не особо. Адам наблюдает за ней тайно, так же как и она сама. Сталкиваясь косыми взглядами, они отворачиваются. Эвелин снимает куртку – сразу же в домашнем, в футболке. Надо что-то сказать. Стаскивая перчатки, она сдувает волосы, которые начали раздражающе виться, с лица: - Значит так, Адам. Общение у нас не задалось, но налаживать я его не желаю, – Эвелин наблюдает, как он проходит мимо, всё также искоса смотря на неё. Ну, неважно. – Притоны устраиваешь у себя, – она указала в сторону, в которой находилась теперь его комната. – когда я на учебе. - А если я... - Я тебя выкину отсюда, – резко прерывает Эвелин, заходя в гостиную. Будто она уже свое решение вынесла, а не предостерегла. С каждой её фразой Адам все сильнее хотел сказать, что для той, чье имя подобно праматери, она слишком грубая. Но что-то подсказывало, что лучше этого не делать. И Адам молчал. До поры, до времени. – А когда я работаю, то тебе лучше делать вид, что тебя вообще не существует. – ах, эти скромные мечты, которые Эва озвучила вслух. Адам – такой гаденыш, что просто назло будет ей мешать. А хотелось бы наоборот. Совсем наоборот. – В общем, мы друг другу не мешаем. - Ага-ага, – уже в голосе сквозит одна насмешка, сплошное издевательство. Эвелин закатывает глаза, кусая губы. Чтобы только не сказать лишнего. Иначе всё это закончится плохо – пример уже был. Сглотнув язву своих слов, она продолжила. - В мою комнату можешь даже не соваться, я все равно её запираю. - Извиняй, я предпочитаю девушек, а не фригидных, – Адам сам гогочет над своей шуткой, которая так и осталась не оценена. Эвелин закатывает глаза, пытаясь понять, как сильно она уже жалеет о принятом решении. Если Адам не заткнется, то весьма сильно. - Как смешно, я оценила. Девушек? – это была просто попытка Адама уколоть её, чтобы в надменном фасаде спокойствия появилась трещина, которая с каждым мгновением разрасталась. Но пока там мелькнуло только удивление. И то только ради насмешки. – Я все ещё удивляюсь этому факту. - И чё это... Эй! Но прежде, чем он успевает ей что-нибудь сказать, кинуть в спину проклятья, влить в уши оскорбления, Эвелин хлопает дверью. Адам смотрит ей вслед, в пустое место. Разговор был окончен, а ведь он даже ничего не сказал. За окном солнце медленно садилось за горизонт, окрашивая всё в оранжевый. Будто всё неожиданно вспыхнуло пламенем. Похожие закаты были в Раю. Но только там они были из чистого золота, а не из слегка красноватого марева. Адам, подпирая руками высокие скулы, пытается найти в нем хоть что-то отдаленно похожее на небеса. Но ничего не откликалось в душе. Или рай был слишком неродным. Хотя это чепуха. Он пробыл там всю жизнь. Спокойные, правильные, чистые Небеса – его законное место. Он должен быть там, а не на этой жалкой земле, месте наказанных и неопределенных. Благо, хоть в Ад его не упекли. Иначе бы Адам сам себя бы убил. И это был бы его единственный неисправленный грех в жизни. Хотя жизнь на Земле тоже могла превратиться в Ад. Сегодняшний день вполне убедил его. Он-то думал, что попал в жалкое чистилище, его душе ничего не стоит заслужить путь обратно. А теперь судьба, которой распоряжается сам Бог, подкидывает ему Эвелин. Да Адам, черт возьми, сдохнет с этой девушкой.