Звереныш

Тишина. Ляля ворочается с бока на бок, пытаясь подмять одеяло под себя, чувствует щекой, как нагрелась одна сторона подушки, и переворачивает на другую. В ее маленьком уголке темно. Ширма, служившая перегородкой между ее кроватью и остальной частью комнаты, не пропускает падающий на пол свет от фонаря напротив их окна. В комнате настолько тихо, что слышно, как скрипит половица и трещит оконная рама, в которую задувает ветер. Она открывает глаза, вглядывается в абсолютную темноту, пытаясь разглядеть что-то на потолке. За стенкой храпит сосед и Ляля слышит, как он тяжело захватывает воздух ртом, свистит и хрипит, но не просыпается от собственных звуков. За окном лает собака, от чего сонная девочка вздрагивает, натягивает одеяло к носу и переворачивается лицом к стене. Громко скрипит пружина на папином диване, он дергает единственной ногой, кажется, закидывает руку назад и роняет с табуретки, стоящей за изголовьем, стакан и часы. Ляля вздрагивает, поднимает голову и прислушивается, не приснилось ли ей это. Ничего не падает, только тихий мужской шепот. Слов в этом сонном бреду не разобрать, все сливается в один монотонный звук без эмоций. Ляля облегченно вздыхает. После войны отец долго не мог спать, а после его стали мучать приступы: он мог резко закричать, заплакать, начать ругаться матом, но утром ничего не помнил. Неприятно, но уже привычно. Ляля садится, дотрагиваясь стопами до ледяного пола, и ждет пока отец начнет засыпать. Он ворчит, кашляет, надрывно хрипит, замолкает и издает гортанный звук. Будто прямо сейчас, в этой пустой общажной комнатушке, ему отрывают ногу. Лайла пищит и, испугавшись собственного крика, закрывает рот рукой, кусает кожу ладошки и морщится от боли. Ей страшно, в голове возникают яркие картины, что могло происходить с отцом там, в Афганистане, от чего теперь каждую ночь его преследуют кошмары. Раздается стук, кто-то недовольно и очень настойчиво тарабанит по двери, складывает несколько матерных слов, пинает ногой и уходит. С дивана отца слышен тихий, очень жалобный звук, похожий на то, как скулит подбитая собака. Ляля готовится встать, но наступает тишина, и она расслабляется, надеясь, что папа уснул. Закутывается в одеяло, словно в кокон, обхватывает руками колени и прижимает к себе, начиная раскачиваться вперед-назад, как неваляшка из детства. — Да что у вас творится?! — кричит громкий женский голос тети Айнар, когда спящее тело отца резко пытается подняться, скидывает с дивана ногу, но, не найдя второй опоры, с громким хлопком падает на пол. Ляля вскакивает, роняет неустойчивую перегородку, падает на колени, пытаясь разглядеть лицо отца. Роберт лежит на спине, смотря в потолок пустыми глазами. Дочка трясет его за руку, судорожно дотрагивается теплой ладонью до лба и щек. — Папа, папа, — безостановочно повторяет она, пытаясь приподнять его голову, — Тебе больно? Где больно? Давай кого-нибудь позовем? — Не нужно, — безразлично отвечает отец, поворачивает голову на бок и смотрит на дочь. Ляля пугается его холодного и безжизненного взгляда, улыбается через накатывающие слезы и вытирает влагу с носа и щек рукавом пижамы, — Просто кошмар приснился, — так же обыденно продолжает отец. Он опирается рукой на рукоятку дивана, делает одно усилие и поднимается на колено, переносит вес тела на ногу и подскакивает, удерживая равновесие. — Папа, ты куда? — обеспокоенно спрашивает Ляля, видя, что рука отца пытается нащупать костыль, — Давай я тебя провожу? В туалет, пойдем, зачем тебе одному, — она перебирает слова, в голове их так много, что трудно выцепить хотя бы одно, она еще раз повторяет что-то, пытаясь себя успокоить. — Я сам. Я на кухню, воды попить, — наконец нащупав костыль, Роберт упирается в него подмышкой и шикает дочери, — А ты спать ложись. На учебу проспишь. Ляля верит, что ему лучше, кивает, дотрагивается до отца и отходит в сторону. В комнате становится тихо и пусто, она не включает свет, на ощупь находит на полу часы и стакан, который не разбился от левого падения. Поднимает свою ширму и загораживает кровать. Простыня холодная, почему-то влажная, она щупает свою спину и понимает, что от урывистого сна вся вспотела. Когда сосед перестает храпеть, не скрипят половицы и пружины на папином диване, становится слышно, как тикают часы. Сон не приходит, Ляля лежит на спине, мыслей нет, только мерное тиканье часов. Проходит много времени, так ощущается от монотонного и беспрерывного звука, а отца все нет. Приходится встать, отыскать на спинке стула вязаную кофту, чтобы выйти в коридор. В проходе темно, но в другом от выхода конце горит свет, значит, кто-то сидит на кухне. Ляля тихо ступает по кошмарно скрипящему полу, останавливается у прохода и видит отца. — Папа, — тихо шепчет она, но ответа не следует. Роберт сидит за столом, смотря в одну точку на грязной от разводов и времени стене. У него ноет нога, правая, которой больше нет, и от этой боли невыносимо сложно сконцентрироваться на чем-то ином. Ладонью он пытается сжать мышцу на икре, водит по воздуху и никак не может нащупать ее, судорожно хватает пустоту и лицо его кривится в гримасе боли. Он видит, как напротив него сидит молодой парнишка, чуть старше Ляли, с копной светлых непослушных волос и голубыми глазами. Ванька. Он улыбается, так широко, что хочется треснуть ему, мол, чего ты лыбишься дурачок, ты же умер. — Ванька, — удивленно произносит Роберт и внимательно смотрит на пустой стул, где сидит паренек, — Я уж думал ты ко мне не придешь. Обидишься на старика, что я тебя тогда не вытащил, — голос Роберта срывается, он начинает плакать, всхлипывать и улыбаться, — Я не смог, Ванька, мне, видишь, родное сердце, ногу оторвало. Я так хотел за тобой ползти, не смог, сил не хватило. Я думал ты выберешься, Ванька, — сидящий напротив него молчит, но по глазам Роберт понимает, что он не злится, только горюет о чем-то, жалеет о несказанном и несделанном, кивает в ответ на его слова, — Лучше бы я тогда там остался, ты у мамки своей один, а у Ляльки моей еще мать есть. Лучше бы я, Ванька, прости. Ванька протягивает Роберту руку, хочет пожать, но вдруг что-то вспоминает, беззвучно смеется и просто машет ладонью. Роберт моргает, пытается снова разглядеть товарища, но перед ним пустота и бутылка водки. Он открывает пробку и пьет из горла. Утром он ничего не вспомнит. Проснется на кухне, лежа головой на столе, подложив под нее руки, а Ляля принесет плед и укроет отца. Ляля стоит у массивной лакированной двери, с железными цифрами номера квартиры. Рука не решается дотронуться до звонка, дергается при попытке подняться, сжимает край дубленки и резко, словно звонок раскаленный, нажимает на него. Раздается резкий звук, за дверью суетятся, быстро шагают, открывают все три замка и на пороге появляется мама. Она красиво уложена, ее длинные каштановые волосы в мелкую кудряшку, заколоты крабиком и несколькими заколками по бокам, отдельные пряди падают на лицо, и мама неловко поправляет их длинными тонкими пальцами. Она воздушная и хрупкая, в домашнем платье и фартуке, широко улыбается, и щеки у нее пунцовые от румян. Ляля вжимает голову в плечи, коротко улыбается и заходит внутрь. На небольшой подставке около двери стоит несколько пар обуви: красивые мужские ботинки, женские высокие сапоги и несколько туфель на выход. Девочка опускает взгляд на свои валенки, стеснительно топчется, не зная куда ей встать, чтобы ничего не испачкать. — Давай я помогу, — вдруг спохватывается мама и помогает дочери снять дубленку и шапку. Они смотрят друг другу в глаза, отворачиваются, не зная как лучше себя вести. Когда Мадина впервые сказала, что переезжает к другому мужчине и разводится с отцом, Ляля ничего не ответила, потеряла дар речи и долго стояла напротив мамы, надеясь, что она засмеется и скажет, что пошутила. На девочку накатывает ужасное чувство вины и стыда, когда она видит собирающую чемоданы мать, не знает что делать, извиняется перед ней – вдруг она в чем-то виновата. Ляля не понимает почему так безразличен и отрешен отец, все внутри клокочет и горит, к горлу подкатывает ком, хочется плакать и одновременно никогда ничего не говорить. Свои первые слова она сможет сказать маме через неделю, когда та вернется в их комнату за забытыми украшениями и пожурит дочь за разбросанные вещи и незастеленную кровать, но не заметит главного: Лайла поздоровается с ней так сухо, что ей самой станет не по себе. — Я так рада, что ты пришла, — мама протягивает руки в попытке обнять дочь, Ляля коротко принимает этот жест, прижимается к ее груди головой и незаметно улыбается, — У тебя все хорошо? — Да, мам, — соглашается Ляля, — У нас все хорошо, — она нарочито делает акцент на том, что осталась не одна, а с отцом, но мама пропускает мимо ушей эту ремарку. Снова неловкое молчание. Ляля проходит внутрь просторной квартиры, находящейся в центре Казани, чувствует себя неуютно и чужеродно. Словно она тут лишняя и совсем не к месту в своем простеньком свитере и штанах, напротив мамы в красивом бархатном платье изумрудного цвета. В гостиной, которая служила и столовой, на большом круглом столе хрустальная вазочка с конфетами, Ляля с некой завистью увидела там и грильяж и даже трюфельные, которые ей однажды дарили в небольшом сладком подарке на новый год. На полках серванта сервизы, а сверху рамки с фотографиями. На них Ляля сразу узнала хозяина этого дома, Рауфа Наильевича, которого мама нежно называла Рафиком. На одном из снимков он стоял в окружении нескольких мужчин в форме, сам в обычном костюме, но с медалями на груди. Она с колкой обидой подумала, что и у ее отца есть медали, и он получил их за настоящую войну, а что сделал этот… начальник шестого отдела по борьбе с оргпреступностью и бандитизмом? Должностью своего избранника мама кинула в лицо отцу, как грязной тряпкой, и не забыла тыкнуть носом, уточнить, что Рафик не пьет и имеет свою квартиру, а не комнату от завода. Она ликовала на своих лаврах, а теперь стояла в своем новом амплуа женщины статусной и богатой, от чего Лялю коробило. Мать ушла от неё в другой мир, а теперь дает заглянуть в щелочку, с барского плеча предлагая: — Хочешь сладенького? Смотри: грильяж, мишка на севере, трюфели твои любимые, — она протянула дочери вазочку, улыбнулась и вызывающе кивнула, как будто перед ней собачка, которую нужно приманить костью, — Ты не стесняйся, тут дефицита нет. Конфету все-таки берет, открывает аккуратно и долго рассматривает, не знает стоит ли ее есть или лучше вернуть обратно, чтобы потом не сказали, что раз ешь в этом доме, то придется остаться. Думает о папе, что он однажды попросил ее оставить ему попробовать кусочек трюфеля в шоколаде, в его годы таких изысков не было. Ляля оставила ему откусанную половинку, видела, как папа сидел с чашкой чая на кухне и радовался этому подарку. Мама охает, вспоминает что поставила вариться картошку на кухне и просит Лялю накрыть на стол, указывает на стоящие внутри серванта тарелки и уходит на кухню. Ляля послушно кивает, заворачивает конфетку в обертку и сует в карман. «Папе отдам», думает девочка, и ставит на стол две тарелки. Слышит, как поворачивается дверной замок, и мама стучит каблучками своих тапочек по паркету, на пол опускаются сумки, и она радостно восклицает. — Привет, дорогой, — слышно неразборчивый ответ мужчины, — Я забыла сказать, прости. У нас гости, Лялечка зашла, — мама заглядывает в комнату и машет рукой, — Иди поздоровайся с Рауфом Наильевичем.