Звереныш

— Мне Адидас нужен. Вова, — преодолевая страх произносит Ляля, подходя к одному из парней. Две пары глаз смотрят удивленно и с явным неодобрением. Тот, что в куртке, разворачивается к ней всем корпусом, чуть загораживая второго и морщит лоб. Ляля нервно проглатывает свой вязкий страх и встречается взглядом с незнакомцем. Он выше ее на две головы и старше на несколько лет, нагловатый и такой же подбитый, как и Вова. Ее внимание сразу привлекает куртка, кожаная, какая-то безразмерная, такие здесь никто не носит. Может он снял ее с плеча приезжего студента или стащил с комиссионки, но Ляля точно была уверена, что вещь эта парню не принадлежала. — Он много кому нужен, — с легким смешком отвечает владелец кожаной куртки, поворачивается к товарищу и кивает ему, — Глянь, Зима, Адидас приехать не успел, а уже девочки к нему бегают, — оба начинают смеяться, совсем переставая обращать внимание на девушку. Ляля нервничает, сует замерзшие в карманы руки и перетаптывается с ноги на ногу, ждёт пока парни вспомнят о ней, нарочито громко кашляет и, наконец, не выдержав, встает между ними, прерывая их переглядки. Лысый парень, до этого сидевший на невысоком ограждении, недовольно вздыхает и встает на ноги, натягивая шапку на лоб. — Чего тебе, девочка? — цокает парень в кожаной куртке, — Мы на справочную похожи? — Мне Вова нужен, — повторяет Ляля чуть более громко и уверенно, вставая на цыпочки, чтобы казаться выше, — Он меня знает. Он сказал, что его можно на универсаме найти. — Ну так ищи, — раздраженно выпаливает стоящий за ней лысый в шапке и сплевывает себе под ноги, — Не знаем мы где Вова. Дома может, а может делами занят. Турбо, погнали отсюда, — он выглядит не менее пугающе, чем его товарищ. Нос с горбинкой, большой лоб, но одежда явно не краденая, затертая старая куртка, из-под которой выглядывает синяя олимпийка — такую носят почти все пацаны на улице. — А где он живет? — оживляется Ляля, совсем забывая о том, что стоящие перед ней никакой симпатии к назойливой незнакомке не питают. — Тебя может еще проводить? — отмахивается лысый, со странной кличкой Зима, и указывает Ляле рукой в сторону места, откуда она только что к ним пришла, — Иди отсюда, уроки учи, чего к людям пристаешь, а. Турбо недовольно качает головой, бросая короткий взгляд на Лялю. Понимая, что убедить парней не получилось, Ляля торопливо идет за ними, вклиниваясь между товарищами. Зима тормозит ее рукой, пытаясь отодвинуть, но девочка не сдается. — Помогите мне Вову найти, — ухватив Зиму за болтающийся рукав куртки, не сдается Лайла, — У меня папа в милиции, — последние слово явно интересует парней больше, чем весь остальной ее рассказ. Турбо наклоняет голову вбок, с интересом ожидая, что еще скажет эта настырная девочка, — А он ему помочь может. Турбо делает несколько шагов назад и, обойдя Лялю, кладет руку на ее плечо. От неожиданности Лайла вздрагивает, пытается дернуть плечом, но не может даже пошевелиться — настолько парень оказывается сильнее. — В милиции говоришь? — протягивает он и впервые за разговор улыбается, — И как он папе твоему поможет? Страх ощущается липким неприятным потом на ладошках и дрожащими коленками. Ляля оглядывается по сторонам, судорожно, в поисках помощи или хотя бы мимолетного внимания, но вокруг никого, только парни и ее длинный язык. Турбо нависает над ней коршуном, вблизи четче видны черты его лица и фиолетово-желтый синяк, расползающийся на веко, ощущается запах сигарет и какой-то сырости, будто куртку свою он хранил в старом подвале. Зима стоит рядом, но Лайла не надеется на помощь от него, он как-то отрешенно смотрит на все происходящее, знает, что Турбо просто жуть нагоняет на прилипалу или просто не хочет встревать. Пытается снять руку парня со своего плеча, он не сопротивляется, но и не помогает, смотрит еще так, с вызовом. — Здарова, пацаны, — от знакомого голоса Ляля сначала пугается, но вдруг вспоминает, кому он принадлежит. Адидас появляется из ниоткуда, как козырь из рукава шулера, в самый нужный момент, — Че такое? — он кивает в сторону Ляли, кажется, ее не узнав, а Турбо наконец убирает свою тяжеленную руку, и девочка пытается размять затекшее плечо, недовольно смотря на парня. — Да вот тут прицепилась к нам, — пожав руку Адидасу, отвечает Зима, показывая пальцем на Лялю, что-то бормочит себе под нос, явно оскорбительное, и добавляет, — Как банный лист. Ты ей нужен, говорит, — он толкает Адидаса в плечо и прикрывает тыльной стороной руки ладонь, будто хочет сказать что-то тихо и очень секретно, но Ляля слышит обрывок фразы «на молоденьких потянуло?». Адидас закатывает глаза и дает лысому шутливый подзатыльник. — Вова, — устав от длинных разговоров пацанов, Ляля наконец решается вступить в диалог, ведь ее папа сидит там в камере, пока эти смешками перекидываются, — Мы виделись недавно, когда папу домой тащила. — А, я тебя помню, — отзывается Вова, поправляя съехавшую на бок меховую шапку. Кажется, с того момента он так и не поменял одежды, и у Ляли закрались смутные сомнения, что он, как и ее отец, имеет только два комплекта. Форма и какие-то выбранные вещи из шкафа наугад, которые просто сменяют друг друга, — Ты дочка Роберта, — щелкает пальцами Адидас и пытается что-то сказать, ворочает на языке слово, но никак не может его поймать, — Ляля? — Лайла, — не скрывая своего недовольства, поправляет девочка, слыша за спиной сдавленный смешок Турбо, — Папа в милиции, он маминого хахаля ударил, и теперь его в тюрьму посадят, — Ляля говорит быстро, запинается, не дает даже слово вставить опешившему от ее скорости Адидасу, который только глазами хлопает, трет указательным и большим переносицу и пытается уследить за ходом ее мысли, — А ему в тюрьму нельзя, он без меня не сможет. У него же ноги нет. Я деньги найду. Только помоги ему, — наконец завершает свою сбивчивую мысль Ляля, вдыхает жадный глоток воздуха и умоляюще смотрит на Вову, — Пожалуйста. — Ничего не понял, — куда-то в пустоту произносит Адидас, смотрит на Турбо и Зиму, которые пожимают плечами, мол, сами в шоке, что она вообще от него хочет. Подходит ближе к Ляле и, дотронувшись ладонью до спины, отводит ее в сторону от парней, — Давай по порядку. Что за хахаль твоей мамы и почему он в милицию пошел? — Вова вопросительно смотрит на нее и подозрительно спрашивает, — Сильно побил? Все эти объяснения Ляле не нравятся, она чувствует себя глупо и как-то жалко, что пришла просить помощи у человека, которого видела один раз, и сама же отца уговаривала не общаться с ним. Папа ее послушался, с того момента ни разу не заикался даже о своем сослуживце, зная реакцию дочери, они и забыли об этой встрече. Она бы никогда не пришла первая что-то просить за себя, но отца терять было страшно, сама ведь заварила эту кашу. Винила себя, что молча не забрала деньги, зацепилась за его эту напыщенность и наглость под градусом. За себя совсем не обидно. За папу страшно так, что готова на любое унижение. — Мамин новый мужчина, — медленнее начинает Ляля. Вова закуривает, запах сигарет пробивает Лялю на дрожь, точно такие курит и ее папа, — Она с ним живет. Он начальник отдела по борьбе с преступностью, — Адидас округляет глаза, закашливается, поперхнувшись дымом, а девочка пытается сгладить его шок и торопливо оправдывается, — Он сам, сам виноват, он папу оскорбил. — Побил-то сильно? — не унимается Вова. — Не знаю, — Ляля пожимает плечами и достает из кармана дубленки паспорт и военный билет, протягивая их парню, — Мне позвонили, сказали, что он в милиции. Попросили документы принести. — А чего не отнесла? — Не знаю, — всхлипывает девочка. Злость и обида накатывают с новой силой от упоминания маминого мужчины, она отворачивается, вытирает проступившие слезы рукавом и поворачивается к Адидасу, — Поможете? — она почему-то переходит на «вы», осознав, что он старше ее и даже не давал ей разрешения так налетать со своими проблемами, проникаясь к нему уважением, ведь он ее выслушал. Адидас заводит руку за голову и озадаченно чешет затылок, от чего шапка его падает на лоб, — Иди к отцу и отнеси документы. А завтра приходи ко мне, я с отцом поговорю, может, он сможет помочь, — Ляля послушно кивает на каждое слово отчаянно пытается запомнить адрес, проговаривая улицу и номер дома вслед за Вовой, будто так и правда лучше отложится в памяти, — Все поняла? — Поняла, — выдыхает девочка, убирает документы поглубже в карман и сама закутывается в свою дубленку сильнее, — Спасибо. — Пока не за что, — бросает в ответ Вова и машет рукой ребятам, которые все это время ждали в стороне, пытаясь подслушать их разговор. Внутри помещения душно и накурено, и второе ощущалось сильнее из-за первого: дышать было тяжело и начинала болеть голова. Ляля сидела на скамейке, рядом с небольшим столом, за которым сидел сотрудник. Мужчина в форме не обращал внимания на девочку, ссутулился над папкой и долго писал что-то на листе, параллельно заглядывая в открытый рядом паспорт, принесенный Лялей. Никто ничего не объяснял, сначала долго гоняли по кабинетам, заставляли ждать в коридорах, а потом завели в крохотное помещение и бросили рядом с молчаливым пареньком в голубой рубашке, на воротнике которой был туго затянут серый галстук. — А моего папу приведут? — аккуратно спросила Ляля, когда милиционер оторвался от муторного переписывания информации из паспорта на бумагу и потянулся за граненым стаканом, стоящем на углу стола, — Мне нужно с ним о поговорить. — Я откуда знаю, — отозвался молодой парень уставшим голосом и еще раз взял в руки папин документ, пролистывая все страницы подряд, будто что-то забыл, но не мог вспомнить что, — Может, приведут, может, не приведут, — как-то буднично рассуждал он, не поднимая даже мимолетного взгляда на девочку. Захлопнул папку, положил на нее паспорт и фуражку, встал со стула и, взяв все необходимое в руки, пошел к выходу, — Сиди молча, ничего не трогай, никуда не уходи. Мне надо отойти в другой кабинет. Все поняла? — Так точно! — совершенно не нарочно съехидничала Ляля, осеклась и виновато кивнула, — То есть, да, я все поняла, извините. Милиционер безразлично угукнул — даже глупая и неуместная вставка Ляли никак его не тронула, огляделся на предмет того, не забыл ли он чего важного и захлопнул дверь. Через пару секунд ручку с другой стороны двери дернули, и в замке провернулся ключ. Ляля расстроенно и как-то испуганно огляделась, не понимая зачем была эта инструкция, если он все равно закрыл ее изнутри. Подойдя к двери, девочка прислушалась: стук шагов по коридору, кто-то отдавал честь и бросался неизвестными фамилиями людей, которых привозили и увозили из отделения, шутили и договаривались выйти перекурить. Интересно зачем — подумала Ляля, подходя к столу, где в углу стояла переполненная бычками пепельница. На другой стене милиционер сидел к ней спиной, деревянная доска с десятками приказов, ориентировок и каких-то непонятных выдержек из уголовного кодекса. А ровно над доской, вырезанные из ватмана, большие буквы. «Главная обязанность милиции — верно служить народу» — Каиров, заходи, — дверь открывается, сначала на пороге появляется мужчина лет сорока, а за ним, громко переставляя костылем и тяжело кашляя, Роберт. Ляля подскакивает в места, но не успевает даже сделать шаг, как милиционер грубо отталкивает ее рукой, — А ты на место сядь. Тебе тут не место встречи, а милиция. Пока я не разрешу, сиди молча. — Эй, ты потише, она дочь моя, — огрызается отец, стукнув костылем по полу. Наручники на него надели, наверное, поняли, что с ними он не сможет передвигаться. Отец мятый, растрепанный, с размазанной под носом струйкой запекшейся крови. Ляля послушно садится на место, не отрывая от отца глаз. Сердце бешено колотится, от чего даже в ушах слышен его надрывный стук, горит лоб от прилива крови и нервно трясется нога. Ей страшно — так, будто отца прямо сейчас заберут и упекут не в камеру, а в самую настоящую тюрьму на всю ее или, страшнее всего, на всю е г о жизнь. В отличие от нее, отец более бойкий, злой, но совсем не хочет сдаваться, на вопросы отвечает резво и порой огрызается, не дает затронуть в себе некое чувство вины. Ему явно досталось не меньше, чем Рауфу. Уже после Ляля отмечает, что у него сбиты костяшки, и, начиная закашливаться, он хватается за солнечное сплетение. — И зачем ты, Роберт, полез на начальника отдела по борьбе с преступностью и бандитизмом? — озадаченно спрашивает мужчина, представившийся Ляле следователем, жует кончик ручки и поднимает взгляд на отца, — Он уважаемый человек, а ты его костылем по лицу. Тебе что, там на войне совсем мозги отбили? — На хую я твоего начальника вертел, — процеживает Роберт, ловит испуганную реакцию дочери и тихонько говорит «чшш», успокаивает ее и добавляет, — Он мою дочь обидел. Выйду, еще раз ему этим же костылем влеплю. Так и передай своему начальнику. — Еще раз рот откроешь и не выйдешь, — от злости следователь хлопает кулаком по столу и скалится на Роберта, — Я тебе обещаю. Последний шанс тебе даю, Каиров, перед Рауфом Наильевичем извиниться, — он кивает в сторону двери и говорит четко, разбивая каждое слово на слога, — Последний шанс. Если он рапорт не заберет, то ты, — для убедительности милиционер тыкает пальцем в отца, а после проводит ребром ладони по своему горлу, — Поедешь на нары. Дочка-то твоя на кого останется? Дрожь пробирает все тело, Ляля не может даже мгновения усидеть на месте, подскакивает к столу следователя и хватает его за руку. Все внутри клокочет от страха, от жуткого страха потерять отца, от готовности пойти на самый унизительный поступок, лишь бы найти выход. Дай ей шанс сейчас забрать всю вину на себя, она бы сделала это, потому что участь остаться с матерью и Маликовым стояла перед ней, как стоят перед осужденными конвоиры, которые поведут в камеру и никогда оттуда не выпустят. Следователь пытается одернуть руку, но цепкие девичьи пальцы крепко держат его за рукав. — Если я уговорю его забрать заявление, то вы отпустите папу? — Ляля впивается взглядом в мужчину, от чего тот застывает и прекращает попытки вырваться из ее хватки, — Я уговорю, только отпустите, пожалуйста. — Ляля, не смей, — настаивает отец, прерывая речь дочери, хватает костыль и тянется им, пытаясь ткнуть Лялю, — Не смей ходить к нему и унижаться. Я запрещаю. Слышишь? Но, Ляля его не слышит. Весь ее мир сосредоточен в глазах следователя, в пустых и абсолютно безразличных. Она даже не оборачивается, когда отец наконец дотягивается до нее костылем, тычет в спину, кряхтит, когда пытается встать. Единственное, что сейчас нужно услышать Ляле — ответ. Да или нет. Она крепче сжимает ткань милицейского пиджака, умоляя его ответить. — Если он рапорт заберет, то мы тебе его сами отдадим, — выдергивая руку, отвечает следователь, поправляя смятый рукав, поджимает губы и вздыхает, когда видит непонятную радость и облегчение на лице девочки, — Только вот вряд ли тебе это удастся. Теперь Ляля не слышит и его. Хватаясь за тонкий, практически невидимый тросик надежды, она выбегает из кабинета, лишь бросив отцу «я скоро приеду тебя забирать», забывает о том, что она в милиции и бежит по коридорам, сшибая с ног проходящих мимо сотрудников. Она даже не знает, что ему скажет, но упустить этот шанс нельзя, даже если придется умолять Рауфа забрать заявление. У двери в квартиру человека, которого еще днем Ляля не готова была видеть вновь, ее охватывает неприятная слабость. Рука не слушается, не желая нажимать на звонок, и девочка стучит кулаком сначала тихо, а потом громче, пытаясь привлечь внимание. Слышится недовольный мужской голос, сетующий на назойливого незваного гостя. Хозяин квартиры открывает дверь и довольно улыбается, видя перед собой Лялю. — Чего пришла? — спрашивает Рауф, дотрагиваясь рукой до приклеенного на нос пластыря, морщится и отходит в сторону, — Ну проходи, — он выглядывает на лестничную клетку и отвечает на молчаливый вопрос Ляли, — Хоть ты без костыля, не как твой папашка. — Заберите свой рапорт, — едва перешагнув порог квартиры, начинает девочка, оглядывается в поисках мамы, но, заметив ее тапочки у входа, напрягается, когда Рауф защелкивает замок и они остаются в квартире одни, — Пожалуйста. Я за папой прослежу, он к вам больше не подойдёт. Зачем вам это? — Мне? — искренне удивляется мужчина и проходит в столовую, Ляле приходится идти за ним, — Он мне нос своим костылем разбил. На виду у соседей, — Рауф отодвигает стеклянную дверку серванта и достает бутылку, без марок и наклеек, но Ляля и так понимает, что там, — Я уважаемый человек. А мне алкаш какой-то носы бьет и кричит, что я жену у него увел и дочку его обижаю, — перечисляя все это, он успевает наполнить стопку, выпить ее и занюхать рукавом кофты, — Где же я тебя обижаю? Всего лишь предложил переехать к нам и жить, как человек. А не бегать пьяного инвалида по улицам таскать, — от его слов Ляле становится неприятно и тяжело, она прикусывает губу, стараясь не прерывать его монолог, — А он мне по роже. Понимаешь? И что я должен делать? Ляля к сожалению для самой себя замечает, что Рауф слишком бодр и здоров для человека, которого несколько часов назад избил ее отец. Она наедается, что папа бил не во всю силу, просто пожалел его или не успел ударить до конца, когда упал и получил ответ в грудь и по лицу. Ляле хотелось видеть его избитым, хотя бы немного поникшим, но перед ней стоял все тот же мамин хахаль, холеный, захмелевший от обеденного питья и щедро заливающий в себя еще несколько стопок. То он как он ощущает себя, эта возвышенность над девочкой, делает его еще более неприятным для ее взора. На нем широкий домашний халат, едва затянутый поясом, под ним мятая футболка. Когда он делает несколько шагов в сторону девочки, в нос бьет резкий запах сигарет и спирта. А Ляля думала, что он пьет водку. — Он не виноват, — мягко пытается сгладить напряжение девочка, говорит тише и как-то по-детски ужимается, подобно виноватому ребенку перед строгим родителем, — Давайте я перед вами извинюсь? — Ляля складывает руки в умоляющем жесте и всхлипывает, — Только заберите этот рапорт, пожалуйста. Как я буду без папы? — С нами жить будешь, — безразлично отвечает Рауф и достает из кармана халата пачку, вытаскивает зубами сигарету и, держа ее в зубах, продолжает, — Мадина рада будет. И мне не стыдно будет за тебя перед сослуживцами. — Стыдно? За что? — осторожно спрашивает Ляля, не понимая или не желая понимать о чем речь. — Сын моего товарища, — Рауф закуривает и открывает настежь форточку, подходит к ней и высовывает руку на улицу, не давая дыму остаться в квартире. Ляля вздыхает, ведь именно так делал ее отец, когда мама запрещала ему курить в квартире, — Учится с тобой в одном классе. Ваня Асаев. Говорит, что ты деньги не сдаешь на питание, форма у тебя мятая, не дружишь ни с кем. — Это они со мной не дружат, — обиженно отзывается Ляля, складывая руки на груди, — Дразнят из-за папы. Не нужны они мне. Мне и без друзей хорошо, — она отводит взгляд, еще больше убеждаясь в том, насколько сильно ее раздражает этот человек. Тема про школу сильно задевает Лялю, но она топчет в себе обиду, прикрываясь безразличием, которое каждый день демонстрирует задиристым одноклассникам. Те пинают ее портфель, прячут вещи в других раздевалках, а на уроках физической культуры не забывают передразнить хромающего отца, используя в качестве костыля лыжную палку, —А Асаев ваш двоечник, и матом ругается. Вы заберете рапорт? — Запомни, — Рауф смотрит Ляле прямо в глаза, — Ябид никто не любит. И не уважает. Заберу, но с одним условием, — он довольно улыбается, видя, как девочка оживляется, вытягивается по струнке и ждёт его решения, кажется, готовая выполнить любую просьбу, — Твой отец передо мной извинится. При тебе и Мадине. — А если нет? — теряя надежду все-таки решается спросить Ляля, хотя сама знает ответ. От разочарования и накатившего отчаяния ей не хватает воздуха и она стоит, оглушенная как рыба об лед. — Ты девочка не глупая. Сама все понимаешь. От оглушающей пустоты внутри Ляля едва собирается с силами, чтобы пройти путь от квартиры Рауфа до своей общаги. Каждый шаг через усилие, а стоит перестать твердить себе, что нужно идти, как остается только одно — сесть посреди пустой дороги и смотреть, как мимо проезжают машины, идут одинокие прохожие и свет от фонаря косо падает на старую скамейку. В этом желтоватом свете отчетливо видна каждая падающая снежинка, маленькая и ловкая, то медленная и плавная, то закруженная в непонятном танце от порыва ветра. Ляля шаркает ногами по земле, спотыкается о небольшие ухабы, пинает лежащие под ногами комки снега, не надевает шапку, ведь все равно никто не заругает. Без отца ее жизнь станет пустой, потому что только он действительно мог понять и принять ее, улыбнуться и положить руку на плечо, выслушать и отдать свой последний кусок пирога, который ей так нравился. Он был для нее героем, назло тем, кто считал его трусом и неудачником, вернувшимся с войны еще более неполноценным. Ляля готова была забрать себе все его страхи и кошмары: первые недели она ночами сидела рядом с его кроватью и крепко держала за руку, когда фантомные боли в ноге зажимали отца в тиски. Он кричал от боли, изворачивался наизнанку и так сильно сжимал челюсти, что на лбу проступали вены. Ляля спасала его от кошмаров, отпаивала водой с валерьянкой и теплым чаем, обрабатывала порой гноившуюся культю и прятала водку, когда он снова пытался уйти в запой. Ведь это было его единственным утешением, спасением от криков матери, от ее недовольств и жалоб на бедную жизнь в старой комнатушке. Ляля считала, что только она понимает и принимает его боль и страдания. А отец платил ей словами, которые навсегда останутся в ее памяти. Это было не просто спасибо. Ты спасла меня. Ты даешь мне силы. Ты моя главная гордость. Я люблю тебя. Она никогда не слышала от него этих слов раньше. Ляля не могла поверить, что достойна их. Каждый раз ей казалось, что она делает недостаточно для своего отца. Он ведь уехал воевать ради нее и матери, чтобы доказать, что он не слабак и не трус, что он настоящий мужчина. И за эту необходимость он поплатился ногой и своей судьбой. Ляля не могла позволить себе бросить его. — Девочка, — крепкая рука ложится на ее плечо, когда из темноты, едва слышно ступая по снегу, появляется мужской силуэт, — Одной гулять не страшно? — вытягивая гласные буквы произносит незнакомый голос. Ляля замирает и поднимает голову, рассматривая незнакомца, — А то тебя Кащей проводит, — улыбается мужчина в меховой шапке, длинном кожаном пальто нараспашку, от него исходит стойкий запах алкоголя и навязчивого одеколона. Ляля морщится, не понимая шутит этот человек или нет, когда называется непонятным сказочным именем, — Ты чья? — Мне идти нужно, меня папа ждёт дома, — робко отвечает Ляля, надеясь что ее отпустят и ей поверят. Кащей прикрывает один глаз, он хмельной и расслабленный, но рука его крепко держит ее плечо и не дает совершить лишних действий, — Он афганец. Он вас побьет. Кащей громко, будто специально, смеется во все свой щербатый рот и достает свободной рукой пачку сигарет, — Смотри какая смелая. Папка у нее афганец. И где он? — Кащей оглядывается по сторонам, кивая то в одну, то в другую сторону, — Нет никого. Одна ты, получается, девочка. Нехорошо врать. — Я не вру, — с надрывом отвечает Ляля и пытается вырываться из цепких кащеевских пальцев, но он лишь сильнее притягивает ее к себе, — И друг у меня афганец. Вова. Адидас. Я не одна, я с ним, — от безысходности и усталости девочка начинает говорить быстро и сбивчиво, уже не думает о том, что на это скажет сам Вова. Становится страшно от осознания, что сейчас она никуда не убежит и никто не будет ее искать. — Адидас? — Да, — подтверждает Ляля, заставляя Кащея поверить в правдивость ее слов. — Ну пойдем тогда, — воодушевлено отвечает мужчина и подхватывает ее под локоть, заставляя сделать несколько шагов вперед. — Куда? — Ляля пытается затормозить, оглядывается по сторонам уже готовая закричать и начать пинаться, лишь бы не сдвигаться с места. — К Адидасу, — будто удивленный ее вопросом отвечает Кащей, — Ты же с ним. Вот я тебя к нему отведу. А то ходишь тут одна по чужому району, нельзя так.