Звереныш

Кащей ведёт ее по темным дворам. Ляля смиряется со своей участью, безропотно волочится по земле, загребая снег носками своих валенок. Он что-то шутит и сам смеется, выдыхая густые клубы дыма через щелочку между зубов. Он держит ее за локоть, как провинившегося ребенка, которого ведут в кабинет к директору, пытается ластиться и приговаривает, что девочкам врать не хорошо. Ляля молчит, плотно сжав губы, на упреки его и замечания только носом морщится и отворачивается, желая скорее дойти до места. Надеется, что он ведет ее к Адидасу, лучше краснеть перед ним, зато остаться целой. Кащей никого доверия у неё не вызывает, похож он больше на бандита, чем на безобидную шпану, старше ее намного и говорит на жаргоне, такой только у ее сидевшего соседа бывает. В желтовато-тусклом фонарном свете он и правда на сказочного злодея походит, когда улыбается широко и прищуривается, от чего Лялю даже мурашками пробирает. Когда он останавливается перед спуском в подвал с плотной железной дверью, по грязной лестнице, Лайла начинает пятиться назад. — Я не пойду, — протестует она, дергает рукой и наконец освобождается от его пальцев, когда Кащей от неожиданности вздрагивает и едва слышно матерится, — Вы сказали, что к Адидасу пойдем. Ведите к нему. Я не вру, — позади длинная темная и узкая дорога обратно, одинокие незнакомые дворы, а до ближайшей остановки, где могут быть люди и транспорт, бежать долго и Ляля заранее начинает задыхаться, будто уже бежит этот марафон, — Он с моим папой служил. — Я и веду, — пожимает плечами Кащей, подталкивает ее в сторону лестницы и отыскивает в кармане маленький ключик. Ляля дрожит, отчаянно пытаясь прислушаться к звукам изнутри и запомнить хоть что-то снаружи: номер дома или кривой забор у старой площадки, маленький ориентир, чтобы понять куда ее привели, — Пацаны, Адидас где? В подвале запах напомнил ей о куртке Турбо – вот что придавало его ворованной кожанке этот специфический аромат. Ляля вжимается в стену. Кроме Кащея, который сразу же скидывает шапку, поправляя рукой смятые от влажности кудри смоляных волос, в подвале оказывается не меньше пяти парней, молодых и тех, кто может выглядеть отцом этих ребят. Свет от небольшой лампы, болтающейся с потолка на одном проводе, освещал не все. В углу валялись матрасы и старые куртки, Ляля испуганно отвела взгляд, когда куртки пошевелились, перевернулись на другой бок и крикнули что-то непонятное и матерное. Кащей снял и пальто, под ним он был в одной черной рубашке, с небрежно расстегнутыми верхними пуговицами, засучил рукава, предварительно расстегнув манжеты, и махнул рукой Ляле, подзывая к себе. Девочка замотала головой, отказываясь сдвигаться с места, будто только у той грязной стены ее могла миновать неприятность. Кащей раздраженно гаркнул – так, что обернулись и прекратили молотить грушу непричастные пацаны, подошел к ней и положил руку на плечо. — Девочка, ты меня уже напрягать начинаешь, — он наклонился слишком близко к ее лицу и его тяжелое дыхание неприятной горячей полосой прошло по щеке Ляли, — Я тебя притащил, время своё потратил, а ты что? — Что? — одними губами, едва слышно, спросила Ляля, стараясь не дышать. — А ты мое время тратишь, — протянул Кащей и кивнул в сторону двери, — К Адидасу-то пойдешь? Или дальше будем стоять? Я то никуда не тороплюсь, пацаны тоже. Идти за ним Ляле не хотелось, даже верилось с трудом, что там за глухой дверью Вова и никакой опасности. Ее как в клетку посадили к хищникам, лишний шаг и ты пропал, нужно стоять тихо, не привлекать внимание. Ляля отчаянно хватается за ручку двери, дергает ее, пока Кащей устало наблюдает за нелепыми попытками, про себя ругается на свою же глупость и делает шаг вперед, но останавливается, когда Кащей оказывается за ее спиной. — Я за вами пойду, — требовательно произносит девочка. Кащей вздыхает, проходя вперед, утомившись от проблемной девочки, наверное, в его голове все было проще и быстрее. Кащей толкает дверь во внутрь, где на скамейках и диванах, разложив на столе карты, сидит четыре человека. Трое из них оказываются Ляле уже знакомыми, от их вида она вдруг расслабляется и выгоняет из головы самые страшные опасения, даже немного выпрямляет спину и бросает взгляд на Кащея. Взгляд уже не пугливой девочки, которая в размерах уменьшалась от его прищура, а довольной собой, ведь не обманула и правда Адидаса знает. Выпадает из головы и то, что знает она его лишь несколько дней, и только один раз разговаривала, а не пыталась ударить костылем. Турбо и Зима особенно недовольно смотрят на Лялю, перешептываются, но явно вслух ничего не говорят, ждут Вову. — Ты что тут забыла? — в голосе Адидаса Ляля не слышит никакой поддержки. Он встает с дивана, сбрасывая с плеч мятный ватник, пожимает руку Кащею и обращается к нему, — Откуда она тут взялась? — Да вот, Вовка, говорит, что с тобой ходит, — Кащей с особым удовольствием смотрит на то, как Ляля виновато опускает голову. Она злится и расстраивается от того, что сама придумала себе защиту в лице такого же, как и Кащей, группировщика, лишь потому что он согласился помочь ее отцу, — Ты ее знаешь? — Я не сказала так, — пытается оправдаться Ляля, — Я сказала, что Адидаса знаю. Что он с папой моим служил. — Служил? — повторяет Кащей, смотря на Вову. — Служил, — соглашается он, сверля Лялю взглядом, — Я тебе что сказал сделать? В милицию занести документы, домой идти. — Я отнесла, — перебивает Ляля и пытается вывернуть карманы, чтобы доказать, что паспорта и военного билета у нее с собой нет, — Я просто… — Что просто? — уже откровенно и раздраженно выпаливает Адидас и кладет ладонь на свой лоб. Ляля молчит, внутри наивно надеясь, что сейчас все решится без нее. Ей не нравится то, что приходится отчитываться перед пацанами, унижаться перед Рауфом, сидеть в милиции, чувствовать себя беспомощной мышкой в лапах Кащея, стоять в этом прокуренном и потном подвале, от запаха которого в носу неприятно щекочет. Турбо откидывается на спинку топчана, закидывая руки за голову, наблюдая за тем, как распинают Лялю. Единственный незнакомый ей парень, в старом пальто, с дурацкой шапкой, стоит в углу, и, заметив схожие с ним чувства, девочка пытается смотреть на него, цепляясь за этого непохожего на остальных человека, как за спасательный круг. — Я к нему ходила, к маминому хахалю, — Ляля сдается под напором требовательного Адидаса и Кащея, который, услышав о милиции, оживляется, закрывает дверь в коморку и присаживается на край стола, закидывая ногу на ногу, — Просила забрать рапорт на отца. Мне сказали, что если он его заберет, то папу отпустят. И я хотела извиниться, уговорить. — Уговорила? — слова Адидаса звучат насмешливо, он и не пытается сделать вид, что верит в ее успех, только приподнимает брови и ждёт ответа, который уже известен всем в помещении. — Нет, — обиженно отвечает Ляля, сгорая от назойливых взглядов Турбо и Зимы и слишком заинтересованного Кащея. Он закуривает прямо в помещении, от чего дышать становится особенно тяжело и обращается к Вове, будто он знает больше и его мнению можно доверять безоговорочно, а Лялю здесь никто и не собирается слушать. — А что с ее отцом, Адидас? — Избил мужчину нового его жены. А он оказался, — Вова заминается, немного тормозит и думает, стоит ли говорить об этом Кащею, Ляля напрягается от этой паузы, не понимая стоит ли ей переживать теперь за себя и отца, и почему все так боятся этого человека, — Начальником отдела по борьбе с преступностью. Шишка, короче, важная. А отец у нее сослуживец мой, я сам видел, как ему ногу оторвало. Напоминание о травме отца задевает Лялю, она вздрагивает и с укором смотрит на Вову, словно он только что раскрыл тайну, сказал что-то непотребное. Но молчит, не хочет лезть и привлекать внимание Кащея, который реагирует на слова об увечии Роберта спокойно, только кивает понимающе. Дым наполняет каморку – вентиляции нет – и рассеивается он медленно, становится осязаемым и очень вязким. Ляля тыкается носом в свой рукав, дышит через него, но окружающим все равно, они привыкли. — Значит отца своего так любишь, что бегаешь за него извиняешься? — Кащей встает, обходит Лялю сзади и наклоняется к уху, — А что ему будет, если хахаль этот заявление не заберет? — Кащей, прекращай кошмарить, ну, — прерывает его речь Адидас. Лялин нерв становится слишком заметным, она бледнеет и застывает, как статуя, только глаза бегают в поисках защиты. Кащей морщится и отмахивается, от Ляли не отходит, и она чувствует исходящий от него запах перегара и тепло его шершавой ладони, дотрагивающейся до нее едва уловимо. — Его посадят, — от напряжения становится тяжело говорить и девочка сглатывает вязкий комок в горле, — В тюрьму, — с надрывом, как будто еще слово – и заплачет, ее голос ломается и скачет вверх. — Надо девочке помочь, — протягивает Кащей, окидывая взглядом пацанов и манит пальцем того, что стоит в углу, — Как девочку зовут? А ты метнись, найди мне Рембо, у него вроде связи были. — Лайла, — откликается Ляля, пытается спросить имя у Кащея, но не решается, боится влезть в разговор, хоть он и касается ее и отца. — Кащей, я с батей поговорю, может он знает этого начальника, — начинает Адидас, но на попытку Ляли послушать их разговор он открывает дверь каморки и указывает ей на выход, — Иди домой, без приключений. Ни с кем не связывайся. Завтра зайдешь. Адрес запомнила? От непривычной тишины в комнате ночью Ляля не может уснуть. Усталость накрывает ее плотным, тяжелым одеялом, окутывает вязким маревом. Все расплывается, видится нечетким и блеклым, стоит попробовать с усилием открыть глаза. Сон рваный и громкий, приходит быстро, погружаешься в него резко, как водолаз в ледяную воду: еще секунду назад слышалось тиканье часов, а после перед глазами неразборчивая круговерть событий. Лица скомканные, меняются быстро и запомнить кто был кем невозможно, ноги во сне ватные, как ни старайся, но убежать не получится, а вместо слов получаются несвязные звуки. Водоворот сна все набирает обороты, затягивает, и, когда становится душно и страшно, Ляля начинает падать. От страха открывает глаза, растрепанная, горячая и влажная, на смятой простыне. Голова тяжело гудит, в нее налили свинца и подняться стоит огромных усилий. Ступая босыми ногами по полу Ляля забирается в мягкое и сбитое одеяло отца. Его подушка пахнет пеной для бритья, табаком, папиными руками, и обычно этот запах кажется Ляле неприятным, но, желая приблизиться к нему в это ночь, она только сильнее зарывается лицом в наволочку, укутывается одеялом и сжимается в клубок, наконец засыпая на его неудобном и скрипучем диване. В соседней комнате громче обычного храпит сосед, а тетка Айнар ругается с пьяным и буйным сыном, гремит упавшими кастрюлями, восклицает что-то нецензурное и гулко бежит по коридору в комнату к подружке. Сон, накрывший Лялю на подушке отца, так крепок, что ее не может разбудить ни крик соседки, ни лай собак с утра под окном, ни громкий звон будильника, по которому она обычно встает в школу. — Эй, Лялька, ты что, в форме спала? — громкий и скрипучий голос старосты класса, Веры, доносится до задней парты, где Ляля сидит одна, когда в классе впервые за всю длинную перемену становится тихо. Вера особенно любит ткнуть Лайлу мятым подолом платья или небрежно заплетенной косой, старым пеналом и ее смешными валенками в раздевалке, при всех и нарочито громко, чтобы девочка стала объектом внимания для всего класса. Староста высокая и плечистая, спортсменка и отличница, с ней спорить лишний раз никто не решается, но она и не лезет, обычно снисходительна ко всем, кроме Ляли. — Она не мятая, — не отрываясь от учебника, отвечает Ляля. Ее лучшая стратегия не вступать в спор, не продолжать разговор и отрицать, а если не получатся, то соглашаться. Все, что касается ее самой, для Ляли совсем не страшно, даже не обидно, привычно как-то за столько лет учебы. Шутки эти колючие Веркины и смешки девочек при виде ее старого платья на новогодней дискотеке – из года в год поводы для их подколов одинаковые. — А она, наверное, в милиции ночевала. Рядом с отцом, — вдруг вскрикивает мелкий парнишка, щуплый, но резвый, сидящий на первой парте. На его слова реагируют все, оборачиваются, начинают вслух удивляться и спрашивать что случилось, откуда он знает, — Мне папа сказал. Отца ее забрали вчера. Он человека избил, — Ваня Асаев, сын друга Рауфа, двоечник, которого любят учителя, стоит ему только начать говорить, подскакивает с места и взбирается ногами на стул, обращая на себя все удавленные взгляды и один совершенно злой, полный ненависти и разочарования, — Костылем избил, ребята! Во мужик. Летящий учебник по биологии – в выпускном классе он оказался достаточно объемным и тяжелым – попадает ровно в макушку Асаева, когда тот, заливаясь смехом, разворачивается к задним партам спиной. Ляля отрешенно и без чувства вины молчит в кабинете директора, пропуская мимо ушей грозные крики пожилой женщины с огромной и не очень понятной копной седых волос на голове. Ванька не молчит и там, оправдывается, в красках рассказывая, что не сказал ничего плохого и про отца Лялиного знают все, а он лишь оповестил класс, чтобы те не сильно наседали на девочку. Ведь у нее же горе. Ляля даже не кивает на упреки директора и учительницы в том, что нельзя так реагировать на правду, нельзя бить людей, тем более человека, который ее бедой проникся. Она знает, что он получил заслуженно. Ей не стыдно и даже не обидно, что теперь она осталась виноватой, что в дневнике красными буквами красуется замечание и просьба родителей подойти. Ей некому его показывать, – какое несчастье – она захлопывает дневник и кидает его в рюкзак. Никто не накажет, как бы ни распинался Асаев, а значит она все равно его победила. Длинный коридор общежития пустой, все взрослые на работе, а дети гуляют во дворе с друзьями, бросив рюкзаки и пакеты со сменкой на скамейках. На плите кипит чайник, единственная одинокая пенсионерка на их этаже, постоянная любительница чая в то время, когда Ляля возвращается домой. Женщина здоровается кивком головы, смотрит на девочку снисходительно мягко и почему-то улыбается, не выражает никакого беспокойства по поводу происшествия с ее отцом. Ляле с трудом верится, что она ничего не знает, ведь новости в их общежитии расходятся быстро, от одного уха к другому, наполняются красками и к концу доходят до их непосредственных участников уже совсем иными, порой настолько удивительными, что их и не узнать. Ляля проходит по коридору почти до конца, к двери в их с папой комнату, снимает обувь и машинально дергает за ручку, в это время отец дома и дверь бывает открыта. Не успевает Ляля и подумать о том, что нужно достать ключ и открыть ее, как ручка легко опускается вниз и дверь открывается. — Папа? Отец сидит спиной к выходу, за столом, где Ляля обычно делает уроки. Девочка осторожно, боясь спугнуть или обознаться, еще раз присматривается к спине, без сомнений понимая, что это отец. Услышав ее голос, Роберт разворачивается, улыбается и вытягивает руки для объятий. Пахнет от него совсем иначе, чем от подушки, и запах этот не родной, но, целуя его щеку и чувствуя щетину, Ляля слышит и ту самую пену и его кожу, удивляется сама себе, своей радости этой маленькой детали, которая грела ее всю ночь и помогала уснуть. Отец уставший, помятый, никто не стер его кровь с носа и она засохла, стала отваливаться корочками. Он сковырнул ее ногтем и потрогал нос, морщась от боли. — Болит? — забеспокоилась Ляля, оторвалась от отца и подскочила к шкафу, вставая на цыпочки и доставая с верхней полки большую аптечку. Мама собирала ее на работе и многие лекарства были дефицитными, к ним часто приходили за помощью, просили то таблетки, то капли, — Как тебя выпустили? — Утром пришли и сказали, что все, — отец пожал плечами и забрал из рук Ляли марлю и перекись, чтобы обработать рану на носу, — Могу идти. Больше не задерживают. Заявление он забрал, — на слове «он» отец презрительно поморщился, даже имени Рауфа не стал произносить, — Ты перед ним так унижалась? Я же говорил не ходи. — Он сказал, что не заберет, — задумчиво ответила Ляля, пытаясь понять, что именно помогло и почему Рауф решил поступить так. Успел ли помочь Вова или Кащей, который еще вчера казался ей самым страшным злодеем, а может и ее слова подействовали? Последнее казалось Ляле совсем невозможным, слишком уверенно и твердо было слово этого человека, а ее – на весах было совсем незначительным, не могло даже немного опустить чашу в сторону Ляли, — Пап, мне нужно сбегать. По делам. А ты отдыхай, я скоро приду, обедать будем! — Куда? — Роберт удивленно посмотрел на дочь, которая собиралась так быстро, что даже ответить на его вопрос не успела, только еще раз попросила отца отдохнуть, а сама, на ходу натягивая дубленку, выбежала из комнаты. Дорогу до подвала, куда вчера привел ее Кащей, Ляля помнила непонятным ей чувством. Еще вечером ей все было незнакомым и странным, от испуга она запомнила только сломанную качель напротив спуска вниз и грязную волгу, стоявшую под окнами соседнего дома. Она была примечательна своим ярким вишневым цветом, таких в Казани не было и, заметив ее впереди себя, Ляля с облегчением выдохнула, понимая, что чувство это ее не обмануло. Вова просил прийти к нему, но девочка не была уверена, что именно он причастен к этому внезапному разрешению ситуации. Она была уверена, что снова застанет всех сразу в этом подвале и уверенно постучала в дверь, сначала один раз, а потом непрерывно на протяжении минуты, пока замок с другой стороны не открылся и на пороге не появился Кащей. Все в той же рубашке, удивлено улыбающийся, но не похожий на себя вчерашнего. Щеки его были багровыми, а глаза мутными и беспокойными, он оперся на косяк и прищурился. — О, девочка пришла. Чего, опять пришла у стенки постоять, на Кащея подуться, что он злой такой? — У меня папу отпустили. Это вы помогли? — от вида Кащея уверенность Ляли пропала, она поняла, что он пьяный, и запах, резкий запах водки и дешевой кильки, это только подтверждал. Она заглянула внутрь, но сидящие за столом мужчины и девушка, были ей не знакомы. — Папу отпустили, — протянул Кащей, осматривая Лялю с ног до головы, — Ну заходи, раз пришла, поговорим, — он отошел, пропуская девочку. Странное чувство страха и отрицания затрепетали внутри, но Ляля переступила порог, не зная пожалеет ли она об этом.