Звереныш

Страх и отрицание затрепетали внутри, но Ляля переступила порог, не зная, пожалеет ли она об этом. Сделав робкий шаг внутрь, девочка дрогнула, когда с громким лязгом закрылась тяжелая дверь, и Кащей ласково улыбнулся, приглашая ее к столу. В подвале ничего не поменялось, густой сигаретный дым пеленой стелился по полу, Ляля осмотрелась и прищурилась, разглядывая валяющиеся в углу матрасы, где в этот раз никто не спал. За столом, рядом со старым диваном – кажется, его притащили из каморки – сидело несколько парней и девушка. Она выглядела вызывающе, от чего девочке стало неуютно – даже боязно находиться с ней рядом. Та громко и заливисто смеялась, вальяжно вытянув длинные ноги в кожаных сапогах, а рядом с ней стоял стакан. Ляля сразу поняла, что пьют за этим столом все, поморщилась и повернулась к Кащею. — Это вы помогли моему папе выйти? — ей не хотелось принимать приглашение этого человека присесть с ними вместе, она встала рядом со столом, не зная куда деть руки, чтобы не выглядеть слишком испуганной, хотя внутри нее все тряслось от глупого детского страха, — Тот человек, которого он избил, он забрал заявление. Как? — Да ты не стой, — вполне дружелюбно произнес Кащей, пару раз стукнув рукой по свободному месту рядом с собой. Он присел на сторону с незнакомой девушкой, раскинув руки по спинке дивана, и той рукой, где сидела его подруга, он бесцеремонно зажимал ее плечо, залезая длинными пальцами под ворот ее шелковой блузки, — Садись. Или вся твоя благодарность – в сторонке постоять? Мы ж не звери какие. Или ты что-то против имеешь? Слова хлестко ударили Лялю, а Кащей, заметив ее растерянный взгляд, насупился и даже помрачнел, будто предвещал ее положительный ответ. Происходящее в этом подвале напомнило Ляле о собственном детстве, когда завсегдатые друзья отца: такие же пьяные и дурно пахнущие, в растянутых майках, красные и развязаные, сидели на их кухне. В них было что-то особенно отталкивающее и пугающее. Маленькая девочка боялась даже зайти на кухню, когда слышала в начале длинного коридора громкие крики и звон падающей на пол бутылки, которая громко валилась рядом с остальными пустыми, которые уже осушила компания. Отец был молчаливым и вполне спокойным, лишь иногда мог закатить матери скандал или сказать что-то липкое и грязное, но от него это звучало скорее глупо или пошло, но никак не серьезно. Его товарищи – особенно сильно на них был похож сидящий напротив Кащея лоб с багровыми и сальными щеками – выглядели после выпитого куда более убедительно и пугали Лялю своими размашистыми движениями, когда пытались обнять ее мать против воли. Ляля навсегда, словно кадр из фильма, запомнила, как ее тонкая и слабая мама пытается выбраться из объятий папиного товарища. Практически белая от страха, она не кричит, только сильнее отталкивает его тучные руки от себя, когда тот, устав от сопротивлений женщины, притягивает ее к себе и целует в губы. Проходит секунда и мужчина громко вскрикивает, буквально отбрасывая от себя маму, матерится и держится ладонью за рот, из нижней губы сочится кровь, а мама истерично и брезгливо вытирает свои губы, хватает со стола стакан, делает глоток и полощет рот. Уже потом, подслушав разговор отца за дверью в комнате, она узнает: мама сильно прокусила ему губу. — Я могу деньги найти, — мнется Ляля, отводя взгляд от Кащея, засовывает руки в карманы и рыщет среди нескольких бумажек и фантика от конфеты, будто надеется, что найдет там хотя бы что-то, — Я еще принесу, правда, — извиняясь, произносит она и ссыпает на стол несколько копеечных монет. Ей стыдно и неловко от того, что она предлагает Кащею, но эта мелочь – ее единственные деньги на проезд и питание в школе. Становится обидно за саму себя, теперь придётся долго не есть на переменах, но отец дороже. — Видали, пацаны, — ухмыляется Кащей и перебирает пальцами лежащие на столе монетки, — Какой Кащей плохой. Девочка небось свои последние копейки отдала, а могла бы жвачку купить, лишь бы с Кащеем рядом не сидеть. Совсем я… — он набирает воздуха в легкие и, кажется, хочет сказать что-то оскорбительное, но Ляля прерывает его. — Нет, не правда, — отчаянно мотает головой Ляля, мнет рукава дубленки и делает короткий шаг в сторону дивана, куда ей предлагал сесть Кащей, — Я не это хотела сказать. — Садись тогда, — резко поменявшись в лице произносит Кащей и дергает ее за подол дубленки, от чего девочка неловко плюхается на диван, рядом с ним, — Вот так лучше. А то стоишь как неродная. Так что там: говоришь, забрал заявление сам? Оказавшись рядом с Кащеем, Ляля может разглядеть его четче и ближе, чем в прошлый раз, в темноте и при плохом свете фонарей. Он оказывается не таким взрослым, как казалось на первый взгляд, но от этого не менее тревожащим. Резкие скулы, широкий нос, – Ляля называла такой картошкой – спутанные кудрявые волосы, несколько прядей прилипли на лоб и Кащей раздраженно убирал их тыльной стороной ладони. Ляля не сразу заметила, но стоило ему широко улыбнуться, его щербатые зубы, немного кривые и выступающие вперед. Но даже не это, а взгляд Кащея приковывал ее внимание. Сжавшись, Ляля сильнее вжималась в угол дивана и никак не могла успокоить дрожь в коленках и бегающие по спине мурашки от его пронзительного и цепкого взгляда, хитрого и коварного, как у настоящего хищника при виде легкой добычи. В разрезе расстегнутых пуговиц рубашки выглядывали края татуировки. Ляля украдкой пыталась разглядеть, что именно набито на груди у Кащея, но стоило ему заметить ее заинтересованный взгляд, сразу прекратила, боясь, что ожидания оправдаются. Он сидел. Кащей наклонил голову вбок, протянул руку и снял с головы девочки шапку, на плечи упали пряди ее каштановых волос, которые впопыхах она не успела собрать в хвост, когда бежала в подвал. Длинные пушистые пряди запутались между собой, Ляля попыталась спрятать их за уши и убрать набок, но Кащей нагло убрал ее руку и вытянул одну прядь, рассматривая ее. Отец любил ее волосы, говорил, что нельзя резать такую красоту, и девочка ради него носила свою длинную косу, которая была уже ниже лопаток и порой сильно мешала ей. Ляля сидела, боясь пошевелиться, но готова была подскочить с места, если Кащей дотронется до нее. Его руки все время были рядом, но он сам, играя или имея какой-то внутренний стопор, не дотрагивался до нее напрямую, только улыбался и сильнее откидывался на спину, подгоняя пацана, что наливал ему водку. — Забрал, папа говорит, вот его и отпустили, — повторяет Ляля и делает вид, что увлеченно рассматривает разбросанные на столе карты, лишь бы не встречаться взглядом с Кащеем, — Как вы это сделали? Он ведь злой был на папу, я сама видела. — Ты просто разговаривать правильно не умеешь, девочка, — рассуждает Кащей, опрокидывая стакан и быстро закусывая куском черного хлеба с килькой в томате, слегка пачкая пальцы в томатной заливке, — Вот он и злой был. Маленькая ты еще, не умеешь. Общалась бы с нами, сразу бы научилась. — Я не девочка, — сжимая губы тихо говорит Ляля и заправляет за ухо прядь волос, — я Лайла. Меня Лайла зовут. — Ночь, — задумчиво произносит Кащей и недовольно цокает, замечая непонимающие взгляды парней напротив, — С татарского имя Лайла значит ночь. Поняли? Не девочка, а Лала. Ляля выдыхает, но не пытается исправить исковерканное имя, хотя эта странная форма — Лала — не такая мягкая и звучная, как ее называет отец, не нравится ей намного сильнее, чем другие. Она думает, что лучше бы оставалась девочкой, чем пыталась исправить Кащея. Она внимательно и нервно смотрит за тем, как быстро убывает водка в бутылке, разливаясь по стаканам сразу после того, как выпьют предыдущую. Так она следила за тем, чтобы отец не выпил лишнего, когда оставалась с ним одна, а он, устав от скандалов с матерью, доставал из нижнего ящика серванта бутылку без этикетки и наливал себе первый стакан. С каждым новым стаканом менялся он, его взгляд и голос, Ляля точно знала, как выглядит отец стоит ему выпить хотя бы стопку. Он очень злился, когда дочь расстроено зажималась в угол, ворча под нос, что он опять пришел домой пьяный, не верила его попыткам соврать о своей трезвости. В нем все становилось совсем другим. Сидя рядом с Кащеем, она заметила и то, как расплывается его взгляд, а мимика становится более мягкой. Он оседает на диване, говорит резче и громче и сильнее реагирует на поступающие вопросы. — Как мне вас отблагодарить за то, что вы папе помогли? — тихо произносит Ляля, когда Кащей тянется к пачке сигарет, протянутой с другой стороны стола, — Я думала, что Вова поможет. Я его просила, он просто папу знает, я не хотела никому говорить больше. — Адидас? — Кащей сам задает вопрос и сам, не ожидая ответа от Ляли, бросает короткий смешок и закидывает руку на ее плечо, — Морда эта автоматная сам у меня постоянно помощи просит, что он сделает-то? Смешная какая, пацаны. Адидас ей поможет. Пацаны, которым Кащей адресовал свое шутливое возмущение, синхронно и в голос смеются, от чего Ляле становится совсем не по себе. Она не знает что происходит между Кащеем и Адидасом, только вот колкое замечание первого заставляет задуматься о том, что они не в ладах. Появляется сомнение, страх где-то на самом краю сознания, что она благодарит не того, не понимает, врет ей Кащей или нет, никак не может разгадать его, и сомнение это становится все сильнее и четче. Кащей машет рукой, указывает пальцем на стакан, ожидая его наполнения, а после свистит одному из сидящих рядом с выходом и просит метнуться за еще одним стаканом. Когда граненый стакан оказывается на столе, Кащей сам достает сбоку еще одну бутылку, перегнувшись через ручку и навалившись всем телом на сидящую справа от него девушку, открывает пробку и щедро наливает половину стакана. — Выпей, — он протягивает стакан Ляле, ехидно улыбаясь, — А то сидишь насухую, а мы тут пьем. Некрасиво. Ляля пытается отодвинуться чуть дальше, но чувствует что больше двигаться то некуда, а на ее плече лежит крепкая рука Кащея, — Я не буду. Я не пила никогда, я не буду, — Судорожно и торопливо она перебирает все отрицания, но Кащей даже не пытается убрать руку и только настойчивее протягивает стакан, — Мне папа не разрешает. — А по подвалам ходить и просить помощи у незнакомых тебе папа разрешает? — заискивает Кащей, под одобрительные смешки пацанов, которые все вместе наблюдают за попытками Ляли отказаться от предложения. Кащей не готов принимать отказ, да и просьба его звучит скорее как приказ, как то, что совсем не требует никого ответа. Он берет ее ладонь в свою и заставляет обхватить пальцами стакан, — Выпей. Я ж тебе не сивуху какую налил. Настоящая, с этикеткой. Твой-то папа из-под полы небось пьет. Ляля оказывается в западне, бегает глазами по сидящим рядом, ищет за что зацепиться и куда сбежать, по понимает, что сама загнала себя в эту ловушку. Запах водки резко ударяет в нос, щекочет и свербит в пазухах, рука начинает дрожать, она медленно подносит стакан к губам и делает один крошечный глоток. Горькая, острая и одновременно жутко приторная жидкость обволакивает рот, и Ляле приходится сделать усилие, чтобы проглотить ее. Она обжигает горло, на губах остается послевкусие, которое не уходит даже после предложенного Кащеем куска хлеба. Никаких новых ощущений не происходит, только где-то внизу живота сводит органы. Девочка ставит стакан на стол и пытается встать, надеясь, что теперь ее отпустят, что этого достаточно и лучше она принесет ему денег, никогда больше не вернется в этот подвал. Вместе с отвращением сильнее становится и страх за себя, ведь не зря он так упорно пытается ее напоить. — Сиди, — насмешливо протягивает Кащей, останавливая попытку Ляли встать на ноги, убирает руку с плеча и отодвигает почти полный стакан с водкой подальше, — Воды ей налейте, а то побледнела вся. Я в ее возрасте уже пил не закусывая, а она от глотка чуть коньки не отбросила, — снисходительный тон Кащея заставляет Лялю думать, что он решил посмеяться над ней, и девочка выпрямляется и цепляется пальцами за ручку дивана. — Мне идти нужно, — твердо по слогам повторяет Ляля, не дает Кащею и секунды, чтобы ответить, встает на ноги и прикрывает глаза, когда чувствует как неустойчив пол и как кружится голова, несколько раз моргает и возвращает себе опору, — Я не побеспокою больше. Правда, — Ляля торопится подойти к двери, понимает, что сама не знает как открыть и безрезультатно пытается провернуть щеколду замка, упирается плечом и с силой давит на ручку, корая не поддается. Кащей совсем не расстроен, он с ухмылкой смотрит на ее смешные попытки открыть дверь, глубоко вздыхает и встает из-за стола, предварительно потягивается и только потом, как снисхождение, подходит к Ляле и одним движением отпирает замок. Ляля пытается дернуть ручку, но он держит ее крепко и ставит вторую ладонь так, что девочка оказывается прижатой спиной к двери, а он сам стоит напротив нее неприятно близко, практически прикасаясь к лицу. — Пойдешь значит? — тихо, переходя на шепот произносит он, стращая стоящую перед ним девочку, которая даже моргать перестает и только кивает, сглотнув подступивший в горлу комок, — А то оставайся, мы уж тебя бы повеселили. — М-мне пора. Папа. Папа ждёт, — заикаясь отвечает Ляля, Кащей отпускает ручку двери и та медленно открывается наружу, от чего девочка едва не падает назад, шатается, и ощутив прохладный воздух на ладонях быстро переступает порог и бежит вверх по лестнице, слыша за своей спиной невнятное пожелание Кащея еще раз встретиться в подвале. Ляля бежит по дворам не разбирая дороги. Этот маленький глоток водки дает ей, голодной и уставшей от нервов и переживаний, в голову. Ноги словно ватные, жар щиплет щеки, а на лицо лезут пряди волос, которые она никак не может убрать. Уже к середине пути Ляля понимает, что забыла шапку, когда, остывшая и отошедшая от стресса, она чувствует неприятный холод на ушах. Возвращаться обратно кажется ей совсем глупой затеей, только рукой машет и придумывает ложь для отца, что шапку потеряла на улице – он не будет ругать. В голове путаются мысли, незнакомое ощущение, будто огромной ложкой перемешали все слова и воспоминания, и все нужно снова уложить и привести в порядок. Теперь все будет иначе – твердо заявляет Ляля самой себе, останавливается перед подъездом общаги и захватывает в ладони горсть снега. Щеки горят, чтобы немного сбить этот жар, она прикладывает снежок и вздрагивает от пробежавшего холодка. Теперь они с папой начнут новую жизнь, она отправит его на работу и будет следить, чтобы он не пил. Ляля перечисляет в голове все, что нужно сделать для их совсем другой – счастливой – жизни вдвоем. Поднимается по лестнице, и вместо счёта, наступая на ступеньку проговаривает свой план. — На завод папу отправлю с понедельника, — шаг по ступеньке вверх, в проеме второго этажа не горит свет, опять перегорела лампочка, — Пить ему не дам, — еще несколько шагов по лестнице до третьего, где живет добрая бабушка – она угощает Лялю конфетами, — И к друзьям ходить не будет, будем вместе гулять, — Каждый новый шаг радостнее предыдущего, до ее коридора остается одна ступенька, — А как зарплату получит мы ему куртку, а мне новые ботинки купим. Последние слова вызывают у Ляли неподдельный восторг, она расстроено смотрит на свои валенки и представляет на их месте красивые сапоги, как у той девушки, в подвале Кащея. После этого сама же тихо смеется от того, как глупо они будут смотреться с ее дубленкой. Подойдя к двери, она вдруг останавливается и трет глаза руками, не понимает и пытается отряхнуть голову, словно увиденное ей только мерещится. Перед дверью стоят сапоги, ровно такие же, как были у незнакомки и такие, которые стояли в квартире Рауфа. Ляля осторожно открывает дверь, заглядывает внутрь, где около стола копошится мама, не замечая дочь. Папа сидит на диване молча, уже в домашней футболке и штанах, неудобно мнется и просит жену присесть, не торопиться и не суетиться перед приходом дочки. — Ляля, — радостно восклицает Мадина, перекидывает кухонное полотенце, которым она протирала кружки, на плечо и вытягивает руки вперед, — Наконец-то, мы заждались, где ты была? Ляля не отвечает, бросает недовольный взгляд на отца и только заходит внутрь, не спеша раздеваться. Отец кажется ей обеспокоенным, но не злым и даже довольным, как будто он только и ждал прихода матери. Только вот Лялю встреча с ней совсем не радует, она демонстративно поворачивается боком, когда мать пытается ее обнять. — Ты что тут делаешь? — наконец произносит девочка, складывает руки на груди и обращается к папе, — Что она тут делает? — К дочери и мужу пришла, — непринужденно отвечает Мадина и дотрагивается до головы дочери, — Без шапки гуляешь, совсем сдурела? На улице мороз, отморозиться хочешь? — И правда… — начинает отец, но продолжать не решается, спотыкаясь о тяжелый взгляд дочери. Неужели ему так легко простить мать? Ляля не может прийти в себя от закипающего возмущения: почему она так легко приходит к ним, после всего того, что сделал Рауф, накрывает на стол, двигает стулья и достает из серванта сервиз, который им подарила бабушка на свадьбу. Словно они семья, которую она сама не разрушила, уйдя к другому человеку. Ляля сжимает кулаки и прячет руки за спиной, ей горько и неохотно вспоминать, как тем утром мать собирала свои вещи, паковала в чемодан летние платья и аккуратно убирала на дно свертки газеты, свои статуэтки, которые ей дарили на работе. Рауф стоял в проходе, смотря на отца и Лялю презрительно, с высока, а на вопрос о том, когда она вернется, мать равнодушно ответила: никогда. — Ты обещала никогда не приходить, — бросает Ляля и заходит в комнату в обуви, назло матери, которая так этого не любит, — Из-за твоего, — она сдерживается, пытаясь не сказать совсем грубо, — Мужчины, из-за него, папу чуть не посадили. Если бы не я. — Ты? — мама хмурится, подходит к столу и опирается на него ладонью, — Это я уговорила Рауфа забрать заявление. Да, Роберт? — Она так сказала, — уклончиво соглашается отец, пытаясь не вставать ни на чью сторону, — Как бы он еще решил это сделать. — Папа, она врет, — с обидой произносит Ляля, — Я ходила к Адидасу, к Кащею, это они, он точнее помог. — Кащей, Адидас, — медленно перебирает клички мама и прищуривается, что-то заподозрив, подходит к дочери вплотную, — Это еще кто? И почему от тебя так странно пахнет? — Как? — напрягается отец, пытается встать, нащупывая рукой костыль. Ляля замирает, уличенная в проступке. Странная вещь, она теперь виновата в том, что пыталась вытащить отца, а он не пытается принять ее сторону и поблагодарить, только на маму косится и сразу реагирует, стоит ей сказать о дочери слово. Гнусно, совсем странно все это и не так, как ожидала Ляля. — Ты пила? — напрягается Мадина, принюхивается и Ляле кажется, что еще немного и она ее за шкирку, как котенка, поднимает и тыкнет носом – таким унизительным ей видится этот момент, — Докатились. Еще школу не закончила, а уже, — она поворачивается к отцу и, резко сняв с плеча полотенце, хлопает им по рукам Роберта, — Я ее заберу, Роберт, пока она с тобой совсем не спилась. — Ляля, это правда? — от вопроса и вполне серьезного тона отца девочке становится не по себе. Так, наверное, ощущается предательство: когда каждое слово больнее предыдущего, как в домино, где кости падают друг на друга, так и в ее мире каждое новое слово падало поверх сказанного, даже дышать было тяжело, — Ты за этим уходила? Твоя мама, она права, это недопустимо. Дочь, я ведь просил тебя не связываться. — Я не вещь, чтобы меня забирать, — сухо процеживает Ляля и спиной двигается к выходу, — И ты ничего ей не скажешь, папа? — Ты моя дочь и я имею право решать, где и с кем тебе жить, — слова матери пронизаны холодом, — И у Рауфа тебе будет лучше. Пока ты совсем не скатилась. — Папа, — хватаясь за тонкую соломинку, с надеждой, хрупкой и тающей на глазах, произносит Ляля, но ответа не следует. Отец молчит, смотрит на Мадину и виновато опускает глаза, — Лучше бы ты избил его так, чтобы он сдох. От этих слов Ляле самой становится страшно и холодно, она открывает дверь и выбегает в коридор, не думая о том, куда пойдет и что будет делать. Одно желание – убежать, спрятаться от матери и отца, а лучше проснуться, и понять, что все эти дни были сном. И драка отца, и подвал этот, и глоток водки, даже Адидас и Кащей. Все они должны были быть плохим сном. Девочка щипает себя ладонь, ойкает от боли, прикусывает губу и щипает снова, саму себя ругая за глупые попытки. Она-то знает, что это правда. Что делать теперь Ляля не понимает, идти ей некуда, но лучше весь день шататься по Казани, к вечеру мать точно уйдет и отец снова будет на ее стороне. Он просто испугался, не хотел ссориться с матерью. Мучает только один вопрос. Зачем соврал Кащей? Как глупо она унижалась перед ним, сидела в подвале с его шайкой, чтобы он над ней посмеялся. Злость на него и Адидаса, который даже не пришел и не сказал ничего, забил на ее просьбу, смешиваются с обидой, и вместе они похожи только на одно. Отчаяние. Убежав от дома, Ляля выходит на пустую дорогу, в глубине дворов. Вокруг только гаражи и пустующие снаряды, на которых занимаются парни. Ветер стих, оставляя после себя только витающий в воздухе мороз. Ляля устало выдыхает, облокачивается на один из снарядов, ледяной металл обжигает кожу, она поднимает голову и вслушивается в тишину. — Нахрена я только с ней связался? — слышится недовольный голос Адидаса, Ляля узнает его сразу, вскакивает и, испугавшись, прячется за ближайший гараж, едва не попадаясь на его взгляд, — Сказал же ко мне идти после школы, — рядом с ним Турбо, Зима и еще один незнакомый парень, которого Вова называет Мараткой, обращаясь к нему. В руках у Адидаса шапка, которую Ляля оставила на диване, рядом с Кащеем, — Вот что я не понятно сказал? Где ее искать теперь?