Ашкым

Как луна не покидает ночь,

Так и я не хочу убегать от твоих прекрасных глаз.

Sezer Sarıgöz — Ne Ay Geceden

Отбросить атлетически сложенное тело, забыть о симпатичной мордахе с зелеными глазами, отринуть финансовое положение, опустить доминантность — что из себя вообще представлял Керем Хаддам? Конечно, он всегда слыл круглым отличником, что в школе, что в университете — Сейран еле-еле его по оценкам догонял. Безусловно, и шутил остроумно, к тому же еще и на двух языках — Сейран помнил, как порой по ночам заливался беззвучным смехом в телефон. Естественно, он и членом своим пользоваться умел, а не долбился с одной-единственной целью поскорее кончить в изнывающую от течки омегу — Сейран на себе не раз проверял. Разумеется, и манер джентльмена он лишен не был — Сейран с ним себя всегда королевской особой чувствовал. Бесспорно, и животных он любил, вон, как кошак-омега самозабвенно дрых у него на коленках пузом кверху — к Сейрану вот так никто не лип.   — Ну? Чего сидишь? Пей, — недобро оскалился Хаддам-эфенди, подавшись вперед. — Покажи степень любви к моему сыну.   А? Он все пропустил, заглядевшись на полупрозрачную рубашку этого бессовестного негодяя!   — Вы туда, уважаемый, не добавили мышьяка? — папа взмахом руки остановил уже готового к смерти Бурака. И правильно, судя по надменной ухмылочке Хаддама-младшего, они в эту малюсенькую чашку кофе добавили всю соль, которую нашли.   — Тц, что за обвинения голословные? — вмешался мистер Верано, приподняв свои идеальные брови. Акцент-то у него никуда не исчез. Блин! Вот сколько бы раньше Сейран не задавался этим вопросом, все же не мог понять, как только такой ослепительно прекрасный омега, как он, мог выбрать столь бесчувственного козла, как Хаддам-эфенди? Что же в нем такого привлекательного было-то? Лицо? Хаддам-эфенди, конечно, слыл кем угодно, но не уродом, а все же мистер Верано все детство провел со своими братьями, один из которых таким красавцем был… Там иммунитет должен был выработаться на любого. Даже Сейран тогда, лет пять назад, как его вживую увидел, так едва свою несчастную любовь и не забыл. Да что там! Весь район на ушах стоял. Правда, ничего, кроме ледяного равнодушия, те сапфировые глаза не выражали, лениво рассматривая каждую будто бы мимолетом представленную омегу. Что тогда? Деньги? Но у мистера Верано семья явно не бедствовала — его отец ходил с часами за парочку сотен тысяч долларов. — Пей.   А может они просто подходили друг другу? Ну, характерами. Сейран же по скрещенным рукам на груди, высокомерно вздернутому носу и длиннющим ногам догадывался — тут требовался ковбой. С крепкими нервами и желанием пару раз быть растоптанным копытами. Хаддам-эфенди как нельзя соответствовал этому образу.   Да и если так подумать, Керем никогда ему не рассказывал о семейных проблемах. К ссорам родителей он относился, как к чему-то неизбежному и тривиальному, словно верил в безусловную любовь отца и папы.   — Ну, — Бурак боязливо сглотнул, глядя на радостно краснеющего Хандэ, прижавшего к груди поднос. — За… всех вас… Пришел свататься… за вашего сына, Хаддам-эфенди, Верано-эфенди… Прошу отдать Хандэ мне в мужья…   И не поморщился же, только позеленел, широко раскрыв глаза, а Сейран, повинуясь мимолетному порыву, по спине его погладил.   — Очень… интересно… Спасибо…   — Я так рад! — Хандэ присел напротив, рядом с родителями и братом.   — Уи… поздравляю… — вяло закатил глаза Керем, почесывая пузо кошаку, за что получил испепеляющий взгляд младшего братца.   — Мы хотели бы поговорить о том… — папа достоинства перед этими Хаддамами не ронял раньше и не планировал впредь. — Кто будет платить за свадьбу?   — Как кто? — холодным тоном переспросил мистер Верано, видимо основательно к встрече-сватовству подготовленный. — Семья жениха — за свадьбу. Мы — за помолвку.   — Однако Хандэ уже напечатал приглашения, — папа не сдавался. Эта аляповато-модная хрень (Сейран, впрочем, посчитал дизайн очень современным) едва не свела его в кровать на четыре дня.   — Конечно, это же его свадьба.   Неудивительно. Вот он, западный менталитет! Индивидуализм, свобода!   — Если вы хотите, чтобы мы платили за свадьбу, значит, нужно будет учитывать наше мнение, — гнул свою линию папа да так упрямо, что Сейран недовольно поморщился. Было бы из-за чего такой шум поднимать. Подумаешь, дизайн приглашений ему не понравился!   — Вот если бы Сейран выходил за Керема, я бы таким мелочным не был.   Он едва не подавился соком. Ему не послышалось? Керем, впрочем, остался совершенно спокойным.   — Мелочным! Мелочным?! — папа едва от возмущения не задохнулся. Значит, тот факт, что Сейран даже чисто гипотетически мог выскочить замуж за Хаддама, его не особо-то и волновал? — У нас тут, уважаемый мистер, — смотрите-ка, и не «эфенди» же, — Верано, чтут традиции. Я знаю, что у вас там в этой Америке нет вообще никаких традиций. А у нас они почитаются! Слово свекра — закон для жениха-омеги!   — Я сам был в роли жениха, — не меняясь в лице, проговорил омега. — На какой-то компромисс идти стоит, согласен. Но приглашения — нет. И вся свадьба — нет. Она не ваша, а Хандэ и… вашего сына.   Последнее он выплюнул, словно проклятие.   — Если хотите организовывать чью-то свадьбу полностью самостоятельно, выходите замуж сами.   Нокаут. Папу совершенно точно нокаутировали апперкотом — он даже рот открыл от такой наглости.   — Вы…! Вы…! — м-да, в открытых ссорах папа всегда проигрывал. — Хаддам-эфенди!   Уж к кому-кому, а к Хаддаму-эфенди сейчас взывать было бесполезно — он пил кофе, положив ногу на ногу, и всем своим видом демонстрировал непоколебимую поддержку любимого мужа.   — А не смотрите на него, — засверкал глазами мистер Верано. — Хандэ — наш единственный сын-омега.   — Словно у меня двое сыновей-альф! — фыркнул папа.   — Вот именно, поэтому вы должны меня понять.   — Где видано, чтобы женихи все сами решали! Нарешают они, а краснеть нам с вами! — видимо, в рукаве оставался только козырь общественного порицания.   — Как «сами»? — неожиданно подал голос Хандэ, невинно хлопая своими пушистыми ресницами. Вообще, Сейрану стало в последнее время казаться немыслимое: будто бы это не омега вовсе, а огромная анаконда, проходящая кастинг на главного монстра в фильме ужасов. И как он раньше этого стального блеска в глазах не замечал? — Нам помогут. Правда, Керем? Сейран?   И тут разом все шесть пар глаз уставились на них.  

***

  — Иди сюда! Нет, пусти! — вырвавшись из цепких рук отца, папа схватился за мухобойку. — Иди сюда, Сейран!   Шлеп! Сейран вздрогнул, защищаясь стулом и глядя на раздавленное по столу печенье. Что будет с его спиной или задницей, он предпочитал не думать.   — Иди сюда, чего боишься? Я тебя не обижу, — а сам своей любимой мухобойкой тряс. Сколько она из Сейрана крови-то попила? На протяжении скольких лет он попеременно защищался то от нее, то от любимых тапок папы? — Ну? Иди сюда, мой драгоценный ребенок… М?   — Папа, — он забежал за диван, все еще крепко сжимая в руках деревянный стульчик. — Я хотел тебе рассказать! Правда!   — Рассказать? И чего же два дня-то ждал? М?   — Дорогой, успокойся… — отец попытался подойти, но мухобойка предупреждающе грозно рассекла воздух прямо перед его носом.   — Отойди от меня! Сейран, чего ты там стоишь, м? Иди-ка сюда, цып-цып-цып.   — Папа, — хоть он решил воззвать к рациональности, стул не отпустил, а лишь крепче его перехватил, — мы подумали, что они просто шутят. Я не знал, что буду помогать во всем… Вот только сегодня нас позвали репетировать танцы… м? Я бы рассказал сегодня… За ужином.   — На мои деньги, значит, будет свадьба, — приноравливаясь к мухобойке, папа вновь шлепнул ею о стол, — а вы будете все решать «самостоятельно», самостоятельные вы наши? М? На это рассчитывали?   Неудивительно, ведь все деньги семьи папа считал своими собственными и мужу распоряжаться хоть каким-то имуществом, будь оно хоть движимое, хоть недвижимое, запрещал под страхом гильотины.   — Папа, папа… послушай…   — Ни единой лиры не дам, — папа грациозно обошел диван, надвигаясь прямо на побелевшего Сейрана. — Будешь мне отчитываться каждую секунду! Каждое мгновение! Следить буду, иначе ничего не дам!   И тут Сейран понял — надо валить, иначе папа совершенно точно отстегает этой несчастной мухобойкой. Хотя, почему несчастной? Несчастным был только он один.   — А ну вернись!   Но омега, отбросив в сторону не только стул, но и собственную гордость, уже стоял, прижавшись лбом к двери, в своей комнате. Ломиться сюда папа никогда не пытался.  

***

  — Нет, ты видел? — не унимался мистер Верано, продолжая чистить апельсины. — Ты видел? Как он на меня смотрел?   — Надменно, — Хаддам-эфенди своего мужа порой понимал с полуслова.   — Именно, — щелкнул он пальцами, подсовывая почищенную дольку довольному невесть чем Керему. — Надменно.   — Пап, ну, хватит... Они всегда такими были.   И все же предстоящая свадьба Хандэ внесла немало плюсов в довольно однообразную жизнь Керема: теперь-то все очищенные папой апельсины доставались одному ему, минуя даже отца.   — Тц, — не согласиться было невозможно. — Сынок, миленький, — узкая ладошка легла на его жесткие черные волосы, — проследи, чтобы эти Кохраны на него не давили. Я верю в тебя.   Керем только подмигнул, хитро оскалившись:   — Все будет. Гарантирую.  

***

  Чего Сейран совершенно точно не понимал, так это желания Хандэ и Бурака, никогда доселе не испытывавших к собственной национальной культуре нежных чувств, провести помолвку со свадьбой в турецком антураже. И вроде ни один из них даже не мог назвать всех жен и омег великого Сулеймана, вряд ли кто-либо из них был хоть в одном национальном музее Стамбула, а…   — Хочу танец, как в «Ветренном»! — зефирка хлопал глазами, в молитвенном жесте сложив ладони и глядя на нанятого учителя танцев, омегу довольно преклонного возраста для того, чтобы учить чему-то, кроме того самого танца.   — Рейхани? — Керем, сидящий чуть поодаль, в углу, удивленно приподнял брови и аж поверх солнечных очков уставился на брата. — Мы ж не в Мардине.   — Вообще-то наш отец — потомок…   — Арабов, но не курдов же, а это курдское, — Керем вытянул ноги, сложив руки на груди. Никаких полупрозрачных рубашек сегодня на нем надето не было, какая-то слишком уж простая футболка белого цвета да повседневный сероватый пиджак, а Сейран все равно загляделся.   — Курдское, не курдское, а танец — замечательный! — стоял на своем Хандэ с грозно нахмуренными бровями.   — Это потому, что его актеры исполняли и сняли красиво.   Ничего удивительного. От осинки не родятся апельсинки — баранье упрямство у Хаддамов бежало по венам где-то рядом с эритроцитами, лейкоцитами, тромбоцитами и плазмой.   — Ты же сам умеешь танцевать его! — Хандэ возмутился, уперев руки в бока.   — Потому что я на экскурсию ездил, в отличие от тебя, приобщен, — альфа постучал ладонью по груди в районе сердца, — к нашей культуре.   — Тц!   — Послушайте, послушайте, — наконец, учитель танцев хлопнул в ладоши и схватил Сейрана за плечи, развернув к Керему. — Давайте вы станцуете, покажете, так сказать, мастер-класс, а женихи уже самостоятельно решат, хотят ли они такой танец или нет.   — Да им по двадцать, чего там решать-то, — отмахнулся Керем, закинув руку на спинку стула.   — Д-да… это просто танец, почему бы не под Таркана? Или халай? Чем не танец?   Сейран уже представлял беснование папы при упоминании рейхани. Курдов оба семейства ненавидели практически одинаково и, что самое удивительное, без особых на то оснований.   — Это мы станцуем, — с удовольствием прикрыв глаза, закивал Хандэ. — Таркан обязательно будет. И халай сами гости будут танцевать. А я хочу, чтобы мы вдвоем что-нибудь станцевали. А потом мы с вами вальс порепети…   — А Гексель будет?   — Тц, сказал же — все будет.   — Я просто уточнил…   — Вставай и танцуй! — и ножкой аж притопнул.   Керему не оставалось ничего другого, кроме как подчиниться. Медленно поднявшись со стула, он с видом великого мученика подошел ближе, широко расставив ноги и раскинув руки параллельно земле.   — Ну? — кивнул альфа, даже не сняв очков. — Вставай. И музыку кто организует? Я че, по памяти танцевать должен?   Учитель тут же воодушевился:   — Да, давайте, вот так, становитесь напротив, Сейран, верно? Вот, Сейран, да… Взад-вперед, помните? Когда поймете, что надо приседать — начинайте. Ведет — альфа. А мы отойдем… Смотрите друг на друга только. Нельзя в пол глядеть. Это танец о любви. А вы, женихи, смотрите внимательно.   — Включаю! — и довольный донельзя Бурак без всяких угрызений совести нажал на смартфоне «играть».   Пам.   Пам.   Пам.   Взад-вперед. Шаг вперед, шаг назад, по кругу, друг напротив друга.   Кисти рук — по кругу ладонями вниз, ладонями вверх.   И никаких эмоций на лице альфы, кроме выражения вселенской скуки.   Сейран почувствовал, как глаза жжет обидой. Он не виноват! Он ни в чем виноват не был! Просто… просто Хаддам все не так понял, не дал ему оправдаться, не дал договорить, а значит виноват — он! И только он один!  

***

  В автобусе — никого, только они.   Сейран чувствовал горячие губы на собственной шее, еле слышно постанывал от теплых рук под рубашкой, нежно оглаживающих плоский живот да сжимающих тонкую талию.   — Ай! — недовольно пискнул полушепотом омега и надул губы. — Сними часы… Холодно.   — М? — Керем удивленно моргнул, зарываясь носом в белоснежную шейку, но часы, подарок от деда, таки снял, аккуратно отправив в задний карман джинс. — Я больше не вытерплю, давай, м?   Уже на протяжении недели они, как заведенные кролики, только и делали, что трахались, — ночью ли, когда родители да братья спят, днем ли, в подсобке или библиотеке в длинный перерыв на обед, утром ли, когда хватало времени уединиться где-то в раздевалке рядом со спортивным залом, — а все равно не хватало, хотелось еще и еще, больше, глубже, сильнее… Даже день воздержания в этой чертовой поездке казался средневековой пыткой.   — Здесь? — ради приличия, Сейран неистово покраснел, но задницу таки отклячил, чувствуя в себе уже два пальца.   — Ага, — Хаддам любил его помучить, особенно перед рассветом, медленно покачивая бедрами и аккуратно засаживая до упора лишь для того, чтобы в следующее мгновение полностью выйти, оставляя внутри лишь головку, но тут даже его хваленая выдержка пошла трещинами.   — А… — Сейран хотел попросить или, в конце концов, воспользоваться презервативом, спрятанным в его кошельке, или не спускать все внутрь, дабы не пачкать штаны, но Хаддам уже пристраивался сзади, оттягивая нежную кожу и медленно проникая в розоватую, блестящую от смазки дырку.   Слухи, как удивительно, впервые не лгали: альфа трахался превосходно. Сейран, правда, ни с кем, кроме него, и не спал, более того, даже и не целовался-то по-настоящему, а все же почему-то был уверен, что таких, как Керем Хаддам, найти практически невозможно.  

***

  — Приседайте, приседайте, да, вот так, — как так получилось, что все остальные завороженно смотрели, как альфа становится на одно колено и изображает древний ритуал клятвы в вечной любви? И это без единого намека на какое-либо смущение. Сейран, что, единственный, кому было не по себе? — А теперь об лоб! Д… А! Сейран! Сейран! Куда же вы!   Он со злостью вылетел из зала. Чертями на колеснице пронесся по узкому мрачному коридору и толкнул тяжелые двери местной академии искусств, выпрыгивая на залитую полуденным солнцем улицу.   — Стой! — его схватили за запястье, резко дернув назад. В коричневых линзах напротив Сейран с ужасом увидел собственное бледное лицо. — Эй! Ты чего?...   — Отпусти! — взвизгнул он, краснея пятнами. За столь ребяческую выходку было стыдно до слез.   — Эй, эй, воу, воу, — альфа поднял руки перед собой. — Что не так?   И еще спрашивал! Да с таким невинным лицом, будто обо всем забыл!   — Зачем начал танцевать рейхани?   — Как «зачем»? — удивился Хаддам, пожимая плечами. — Они ж хотят…   — И это после того, что между нами было?   Альфа дернулся, как от плети.   — Ты же сказал, что между нами ничего и не было.   Сейран прекрасно помнил, о чем он говорил. И о многом из сказанного жалел.   — А ты, я смотрю, отпустил ситуацию? — сощурился омега, глядя исподлобья. — А сам же тогда клялся, что не простишь…   — И не простил, — как само собой разумеющееся брякнул Керем, ничуть не смутившись.   — Ха!   — Блядь, я не могу понять, что не так? Можешь словами через рот объяснит…?   — Видеть тебя сегодня не хочу — вот, что не так. Устраивает?   Когда они ссорились в прошлом, Сейрану всегда было интересно, где находятся границы терпения Керема Хаддама. Видимо, не в этой галактике и даже за пределами вселенной, раз он всегда оставался спокойным к любым капризам омег, будь то брат или кто еще.   — Блядь, если честно, я не понимаю… — проговорил он, массируя переносицу, не снимая солнечных очков. — То ты говоришь: давай общаться, давай остановим свадьбу. Хорошо, давай попробуем. Потом на любую мою шутку ты говоришь, что между нами ничего и не было. Хорошо, ничего так ничего. Затем ты бесишься от одного танц…   Сейран и сам не знал, зачем он это сделал. Но пощечина получилась знатной: хлесткой, звонкой, резкой — очки упали на асфальт, поцарапав скулу. Нет, конечно, он не мог свалить навзничь Керема Хаддама… Уж тем более Керема Хаддама. Рецессивная омега без феромонов, напоминающая чем-то давно вымерших женщин, не могла причинить вред доминантному альфе. Да она-то и себе редко, что могла сделать, разве только запутаться в собственных ногах да сломать нос об корягу.   — Я… прости, я…   — Блядь, — посветлевшие глаза Керем прикрыл ладонью. — Что ты от меня вообще хочешь? Может… — он недобро оскалился, удлиняя клыки, — ты свадьбу-то не хочешь рушить, а меня помучить решил? А?   — Что ты… — для верности Сейран сделал шаг назад.   — А что? У Хандэ-то с Бураком все хорошо. И родители уже все приняли, сопротивлялись так, для вида. Чего им свадьбу-то портить? А у меня кровь попить, — Керем усмехнулся, надвигаясь грозовой тучей, — это — пожалуйста. Какова цель-то твоя, а?   Нет, Хаддам не мог знать о том, в чем Сейран сам себе не признавался. Вернее, признавался, но как-то боязливо.   — Не неси чуш…   — Блядь, просто отъебись!   Сейран замер, глядя на перекошенное от гнева лицо альфы. Что?   — Просто, блядь, Сейран, отъебись от меня! Да! Я тебя не простил! Доволен? То, что ты сделал, вообще, блядь, в рамки разумного не... ай, блядь, чего объяснять! А теперь, будь добр, просто отъебись! Дай мне спокойно, пожалуйста, — прорычал Хаддам, сквозь зубы, резко подбирая очки, — пережить свадьбу. А потом — я нахуй из Турции уеду, ясно? Чтобы ты, блядь, меня не заебывал! Отъебись, съебись и забудь! Мне на тебя — насрать! Ты мне больнее уже не сделаешь, как бы не старался…   Что? Но Сейран вовсе этого не желал… он просто… ну…   — Нет… ик! Я… ик!   Но Хаддам не слушал, даже не оглянулся.   Пришел в себя Сейран только тогда, когда от красного спорткара остались лишь черные следы на плавящемся от жары асфальте.