Пятна на солнце

Глядя на то, как Соуске обходит стороной одуванчики, распустившиеся посреди пыльной руконгайской тропы, Шинджи громко фыркает. — Малыш Соуске такой доообрый, — насмешливо тянет он. Фраза звучит слегка нечётко, потому что Шинджи жуёт травинку, которая мешает членораздельно беседовать, но даже так Соуске улавливает каждое слово. — Детишек утешает, зверюшек подкармливает, цветочки не топчет… Тонкие пальцы капитана слегка сгибаются, словно тот и впрямь пытается сосчитать все его добродетели. Зелёный стебелёк покачивается у него во рту, и в такт ему кивают головами одуванчики. — Не перечил бы ещё, и золото был бы, а не лейтенант! — Я буду стараться лучше, капитан, — вежливо откликается Соуске, и Шинджи раздражённо стонет. Как предсказуемо. Выводить его из себя, будучи покладистым и приятным — сплошное удовольствие. Сегодня, впрочем, всё вокруг кажется удовольствием: и горячий воздух, обжигающий лёгкие с каждым вдохом, и раскалённые тропы, которые они топчут уже третий час, и невыносимо яркое синее небо с жёлтым шариком солнца, застывшим по центру. Он настолько доволен жизнью, что самому становится тошно. Шинджи обгоняет его на пару шагов, и Соуске думает — как ни старайся, золотом он всё равно никогда не станет. Золота в пятом отряде уже в избытке: вот оно, яркое, тёплое, плетётся впереди, привычно сутуля спину, в мятом и заляпанном пыльцой хаори. Соуске может быть в тысячу раз мудрее и могущественнее, но в этом никогда его не превзойдёт. — Знаешь, Соуске, не все цветы можно обогнуть, — тихо добавляет Шинджи, и от его серьёзного тона внутри всё приятно сжимается. Это всегда волнует и восхищает — то, как легко безалаберный капитан пятого отряда превращается во что-то древнее, опасное, пугающее. Соуске хотел бы видеть его таким почаще. — Что будешь делать, если они вырастут у тебя на пути? Растопчешь? Или поищешь другую дорогу? Шинджи оборачивается к нему, — обманчиво хрупкий, гримасничающий, всё ещё с дурацкой травинкой в зубах, — но взгляд ореховых глаз острый, как лезвие занпакто, и такой же смертоносный. Даже палящее июльское солнце не спасает от холодка, пробегающего по коже. И разговор, конечно, совсем не о цветах. — Поищу другую дорогу, конечно же, — отвечает Соуске, даря своему капитану тёплую улыбку. — Разве можно топтать невинные растения? Губы Шинджи растягиваются в кривой ухмылке. Они оба знают, что это ложь.

***

Они не говорят о том, что происходит. Иногда они занимаются сексом. Иногда Шинджи смотрит на Соуске так, словно тот не самое отвратительное создание в мире. Иногда Соуске позволяет себе помечтать. Временами он представляет, как рассказывает всё Шинджи — честно, без утайки, делится каждой деталью своего плана, а тот понимает и принимает его. Соуске протягивает капитану руку; Общество Душ повержено и поставлено на колени; они входят в измерение Короля, и Шинджи стоит за его правым плечом — надёжный соратник, преданный партнёр. Временами он представляет, как отказывается от всего ради Шинджи. Планы отменены, амбиции стёрты в порошок; Соуске заполняет отчёты вместо нерадивого капитана, целует золотые пряди перед тем, как заплести их в косу, слушает отвратительную генсейскую музыку вечерами и засыпает, крепко прижимаясь к тощей сутулой спине. Проходит год, десять, сотня. Миры, подчинённые власти Короля Душ, полны горя и несправедливости, но Соуске держит в ладонях солнце, и ему плевать. Иногда Соуске начинает сомневаться, но за всяким сомнением следует прозрение. Шинджи никогда его не поймёт. Соуске никогда не сдастся. У них просто не может быть счастливого конца. — Вы похожи на одуванчик, капитан, — неразборчиво шепчет он в волосы Шинджи. Тот медленно приоткрывает веки, и разморенный взгляд ореховых глаз неохотно фокусируется на Соуске. Шинджи ничего не говорит, но он прекрасно знает это выражение лица. «Я заинтригован, продолжай». — Сильный, — поясняет Соуске, проводя носом по тонкой шее. — Гордый, — добавляет он, касаясь губами острой ключицы. — Свободолюбивый, — и хаотичные поцелуи покрывают всё плечо Шинджи. — Яркий, настолько, что напоминаете солнце. «И выросший у меня на пути». — Ботанические подкаты, значит? — голос у Шинджи небрежный, слегка насмешливый, словно он совсем не уловил суть, но Соуске прекрасно считывает за слоями наносного веселья горечь. — Ты тогда будешь гелиамфорой. Знаешь такое? — Боюсь, что нет, капитан, — мягко откликается Соуске. Его рот в тысячный раз исследует знакомые руки: проходится по выступающей косточке, венкам на запястье, узловатым костяшкам и мозолям на пальцах. Взгляд Шинджи устремлён в потолок. «Посмотри на меня», — думает Соуске, прикусывая тонкую кожу, но капитан не поддаётся. — Мне её Киске показал, — отстранённо продолжает он. — Красивая дрянь с листочками-кувшинками, пахнет просто потрясающе. Приманивает к себе несчастных насекомых, а когда те забираются внутрь, топит их нахер. — Значит, я красивая дрянь и потрясающе пахну? Соуске касается губами центра раскрытой ладони и замирает так ненадолго. На мгновение невыносимо хочется прижаться к этой руке целиком — скулами, лбом, веками, спрятать в ней всё своё лицо и никогда никому его больше не показывать. — Ага, — выдыхает Шинджи, поглаживая его щёку кончиками пальцев. — Типа того. Они лежат в полумраке капитанских покоев в нелепой пародии на романтику — сплетаются конечностями, имитируют нежность, словно принадлежат друг другу, ни на мгновение не прекращая затачивать клинки. Соуске никогда не остановится. Шинджи никогда ему не поверит, не поймёт и не простит. У этой истории не будет счастливого конца — и всё же Соуске позволяет себе утонуть в заблуждении хотя бы на пару часов. Ещё несколько мгновений, и он обязательно уйдёт. Он постоянно уходит, раз за разом, а Шинджи никогда не просит остаться. Ещё несколько дней, месяцев, лет, и Соуске покончит с этим проклятым фарсом: сломает стебель солнечного цветка, растопчет всё, что начало распускаться поблизости — мягкие касания тонких пальцев, ласковые улыбки и нежные взгляды, неуместное тепло, затапливающее грудь. Соуске прекратит всё это, правда. Просто… Не сейчас. Немножко позже. — На языке цветов одуванчик значит «доверие любви», — говорит вдруг Шинджи, и его пронзительный взгляд впивается в лицо с такой силой, что становится практически больно. — И «расставание». Всё ещё думаешь, что это подходит? Соуске прикрывает глаза. Первая часть, конечно, совершенно мимо: ни о каком доверии и ни о какой любви между ними не может быть и речи. А вот «расставание» — это прямо в точку.