Пятна на солнце

Соуске понятия не имеет, зачем возвращается. В капитанских покоях всё по-прежнему: тот же разобранный футон, те же стопки пластинок и книг на всех доступных поверхностях, тот же гребень возле зеркала, та же ночная юката, небрежно брошенная на пол. Всё на своих местах, кроме владельца. Соуске сказал, что рядом с Шинджи целый месяц находился кто-то другой — и это, конечно, было лукавство. Двойник мог одурачить весь Готей-13, и всё же Соуске не позволил ему приближаться к человеку, способному раскусить подмен. Перед развязкой эксперимента нужно было многое успеть, и всё же Соуске проводил вечера в этой чёртовой комнате. И вот теперь, когда это больше не имеет смысла, зачем-то пришёл сюда снова.

***

Соуске слышит его издалека. Голос Шинджи пропитывает воздух вокруг капитанских покоев: негромкий, но выразительный, непривычно мягкий. Чем ближе Соуске подходит, тем отчётливее может разобрать тихий шелест страниц и странные слова очередной генсейской сказки. Кажется, теперь там что-то про принцессу, заснувшую столетним сном. — Фея сразу же подумала, как грустно будет принцессе, когда через сто лет она проснётся в этом старом замке и не увидит подле себя ни одного знакомого лица. Тогда фея подняла свою волшебную палочку и… Соуске коротко стучится и, не дожидаясь ответа, аккуратно раздвигает сёдзи. — Тише, — шипение Шинджи такое возмущённое, словно Соуске ворвался в комнату с тайко наперевес и устроил барабанное шоу, хотя он ни слова ещё не успел проронить. — Ребёнок спит. Он опускает взгляд чуть ниже и беззвучно хмыкает. Гин и впрямь здесь: лежит себе клубком на полу, закутанный в мятое хаори, словно в погребальные одежды. Возможно, и правда спит. Возможно, талантливо притворяется. С ним никогда не знаешь наверняка, в этом-то и всё веселье. «Это не ребёнок, — зачем-то хочет сказать Соуске. — Это маленькая ядовитая змея, и если ты пригреешь её на своей груди, она неизбежно ужалит».  Впрочем, не поздно ли предупреждать? Соуске вежливо склоняет голову и тянется, чтобы прикрыть за собой двери. Шинджи останавливает его на полпути: хватает за рукав косоде, тянет вниз, ближе к себе. — Оставь, — ровно говорит он, когда Соуске покорно садится рядом. — Хоть посмотрим, что снаружи творится. Ночь сегодня какая-то особенно красивая. — Такая, что можно умереть? Взгляд ореховых глаз лениво скользит по лицу Соуске, словно пытаясь что-то в нём разглядеть, уголок тонких губ дёргается в ухмылке. — Я говорил про ночь, а не про луну, болван. — Простите, капитан, — откликается Соуске с неизменной вежливой улыбкой.  Шинджи издаёт короткий смешок и переводит взгляд на чернеющий проём. Ночь сегодня и впрямь чудесная. На тёмном небе ни облачка; по крышам Готей-13 льётся луна, яркие звёзды разгоняют мрак, собираясь в причудливые фигуры. Прохладный ночной воздух пропитан свежим, слегка горьковатым ароматом цветения сакуры. Настала весна. Природа расцветает, пробуждается после долгого сна — а то, что успело расцвести между ними, умрёт уже завтра. Пожалуй, это даже иронично. Капитан тихо пересказывает историю: говорит про очередного прекрасного принца, который, конечно же, спас не менее прекрасную принцессу, про злобную людоедку, про бестолкового повара. Сюжет совершенно идиотский, и Соуске не совсем понятно, зачем продолжать чтение, если змеёныш давно спит, но он не хочет портить атмосферу неуместным вопросом. Слушать Шинджи приятно. Он хотел бы, чтобы это длилось ещё.  Момент мог бы стать идеальным, если Соуске схватил бы третьего офицера за шкирку и выбросил куда-нибудь в лес, чтобы тот не мешался — но он, конечно же, так не поступит. Змея или нет, а Гин тоже имеет право попрощаться. Шинджи сидит на расстоянии вытянутой руки, так близко и так бесконечно далеко, и всё, что Соуске может себе сейчас позволить — молчаливо разглядывать его. Он любуется тонкими запястьями, которые утопают в рукавах лавандовой юкаты, острым выразительным профилем, золотом волос, небрежно рассыпавшимся по плечам и спине; впитывает каждую мелкую деталь, пытается отпечатать до чёрточки в памяти этого замечательного и ужасного человека, которого никогда больше не увидит.  Какой же он красивый. Жаль, что это последний раз. Соуске не сразу осознаёт, что нелепая история подошла к концу. Взгляд всё ещё бездумно блуждает по лицу Шинджи, когда он замечает, что ореховые глаза разглядывают его в ответ — задумчиво, до странного мягко. Размеренный голос затих. Книга со сказками отложена в сторону, поближе к Гину. Капитанские покои наполнены генсейской музыкой — и это привычно, но выбор репертуара несколько сбивает с толку. Звучание совсем не походит на то, что Шинджи обычно слушает. Никакого джаза, никакой лёгкости и расслабленности: высокий голос певицы кажется надрывным, словно это не песня, а плач. — О чём это? — спрашивает Соуске неожиданно даже для себя самого. Он не понимает ни строчки. Песня иностранная, и, когда Шинджи беззвучно повторяет слова, это ни о чём не говорит ему — но внутри всё сжимается, словно… — Потеря, — говорит Шинджи, глядя на него со странной смутной тоской. — Она поёт о потере. И о сожалении. Больше они не обмениваются ни единым словом. Лунный свет растекается по дощатой террасе, холодный весенний ветер ерошит волосы и треплет края косоде, смертная женщина поёт о своём — а Соуске прикасается к ладони Шинджи, и тот почему-то позволяет к себе прикоснуться. «Это первый раз, когда мы трогаем друг друга, не пытаясь замаскировать это сексом», — думает Соуске, когда их пальцы осторожно переплетаются.   Первый и последний. Соуске крепче сжимает узкую ладонь — а после проходит то ли парочка мгновений, то ли несколько часов, прежде чем уютная молчаливая луна сменяется рассветным солнцем, и магия момента рушится. — Спокойной ночи, капитан, — говорит Соуске, улыбаясь Шинджи в последний раз, хотя пытается сказать совсем другое. — Бывай, Соуске, — спокойно откликается Шинджи. И Соуске знает — он понял.

***

Соуске немного удивлён тем, насколько легко включается граммофон. Вместо ожидаемой утомительной возни требуется всего пара движений, чтобы в капитанских покоях раздался привычный раздражающий звук. Генсейская певица по-прежнему плачет — и, пусть Соуске не знаком её язык, теперь он понимает больше. Шинджи перевёл несколько фраз тем вечером. Его голос был тихим, почти неразборчивым, и он явно повторял слова только для себя самого, но Соуске слушал внимательно и хорошо их запомнил. «Твоё лицо, сияющее красотой, я больше никогда не увижу», «музыка твоего голоса ещё звучит во мне». Если верить капитану, женщина поёт об этом. «Бывшему капитану», — поправляет себя Соуске, прикрывая глаза. Пора привыкать. Футон Шинджи по-прежнему пахнет им. Странно, будь оно иначе — с момента изгнания прошло меньше суток, запах просто не успел выветриться, и всё-таки… Сложная смесь розмарина, гвоздики и ландыша, которая пропитывала волосы капитана, тонкий аромат его кожи, забивающий ноздри, его модный, совершенно невыносимый парфюм — всё это кажется настолько знакомым и в то же время далёким, что желудок сжимается. Соуске прижимается к одеялу щекой. Он никогда ещё не оставался в этой комнате на всю ночь. У него все эти годы были правила: не погружаться слишком сильно, не воспринимать происходящее всерьёз, держаться на расстоянии, насколько это возможно. Уходить до наступления рассвета, не демонстрировать свою заинтересованность за пределами капитанских покоев. Не менять свои планы. Шинджи был помехой. Шинджи был обузой, лишней переменной в его плане, прекрасной ошибкой, которая никогда не должна была происходить. И, конечно же, что бы между ними ни творилось, это неизбежно должно было подойти к концу. Соуске никогда не давал слабину, ни разу. И лишь сейчас, когда всё это нездоровое увлечение погребено под горами пепла, он наконец может позволить себе поблажку.  Один-единственный раз, первый и последний. Завтра Хирако Шинджи перестанет существовать. Завтра он станет чудовищем, предателем, целью охоты; но сейчас, пока холодная луна ещё властвует над небом, Соуске может зарыться лицом в его подушку и притвориться, что всё в порядке. — Спокойной ночи, капитан, — шепчет Соуске, хотя пытается сказать совсем другое. Ему никто не отвечает.