Пятна на солнце

— Капитан Хирако, просыпайтесь, — шепчет Соуске, уткнувшись в его волосы, и всё внутри Шинджи сжимается от ужаса. — Капитааан, доооброе ууутро, — противно тянет Гин, и Шинджи хочется кричать.  — Шинджи, тупой осёл, да приди ты в себя уже! — вопит Хиёри где-то под ухом. Голос у неё срывающийся, перепуганный — и, чёрт побери, Шинджи не помнит, чтобы хоть раз слышал её в таком отчаянии.  «Вот дерьмо», — думает он, открывая глаза.

***

Новенький гигай ощущается, как кандалы. Искусственное тело плотное, тяжёлое, тесное; ощущение реяцу убито напрочь, координация пошла к чертям, привычное восприятие мира урезано — все звуки, запахи, прикосновения ощущаются смазано, словно каждое чувство отсечено плотиной, и до мозга добирается лишь тонкий ручеёк. Дышать внутри этого великолепия тоже почти невозможно. Шинджи не припомнит, прилагал ли он хоть когда-нибудь столько усилий просто для того, чтобы сделать вдох. — Эти особые гигаи скрывают вашу реяцу, — сказал Киске. — Они помогут вам стабилизировать внутренних пустых, — сказал Киске.  — Вы вскоре к ним привыкнете, — сказал Киске. «Это клетка, в которой вы будете влачить своё существование, пока кто-нибудь не сжалится и не пришибёт вас наконец», — этого Киске не сказал, но он и сам всё понял. Какая-то часть Шинджи всё ещё жалеет, что он не остался там, на этой чёртовой поляне. Какая-то его часть хотела бы утонуть в белой жиже, потерять контроль и человеческий облик, истечь кровью после того, как Айзен добил бы его окончательно. Ублюдок ведь даже уже занёс руку — оставалось лишь ударить, неужели нельзя было быстрее? — Заткнись, — жёстко прерывает себя Шинджи. — Заткнись, мать твою, хватит ныть, жалкое ты дерьмо. Он стоит, опёршись ладонями на раковину, и разглядывает своё перекошенное отражение. Кожа белая, словно воском покрытая, глазищи красные, а выражение физиономии такое скорбное, что можно хоть сейчас лезть в погребальный костёр. Ну что за убожество. Он не должен выглядеть так — он клялся, что не будет выглядеть так, что предательство его не заденет и не застанет врасплох, и всё равно… Спутанные лохмы падают на лицо, и Шинджи стягивает их жгутом, перебрасывает за спину. Кажется, словно по позвоночнику ползёт змея.

***

— Совсем как золото, — шепчет Соуске, пропуская светлые пряди меж пальцев. Шинджи давно заметил, что у него какой-то пунктик на эту тему. Сложно, впрочем, было не заметить: с самого начала горе-лейтенант, глядя на его патлы, разве что слюной не капал. Теперь, когда они спят, ожидаемо стало хуже. Чёртов Соуске не даёт его волосам покоя — постоянно прикасается к ним, целует, порывается заплести, сравнивает на регулярной основе то с солнечным светом, то с нитями шёлка, то ещё с какой возвышенной лабудой. Шинджи мог бы заставить его прекратить, если бы только хотел. Всё, что сейчас происходит в полумраке капитанских покоев, напоминает акт идолопоклонства. Тёплые пальцы вплетаются в его волосы, и каждое прикосновение наполнено трепетом; взгляд карих глаз ласкает его кожу, завороженный и восхищённый, практически обожающий. Соуске ведёт себя так, словно в его руках не капитан, а какое-то древнее божество — и, пусть Шинджи не склонен ему доверять, в это самое мгновение Соуске выглядит чертовски убедительно. Контроль уплывает из рук — всё становится непредсказуемым, нездорово нежным, и Шинджи нравится это куда больше, чем он готов признать. Шинджи наслаждается этим сильнее — намного, чёрт побери, сильнее — чем может себе позволить. Происходящее волнует и пугает в равной степени. — Как у Рапунцель? — насмехается он неровным голосом, пытаясь вырваться из оцепенения, надеясь разрушить это странное волшебство. Соуске смотрит на него с лёгкой растерянностью. — Почему Рапунцель? Это не единственная история на эту тему. И, вероятно, даже не самая популярная. Золотые волосы — объект множества сказок и легенд. Например, вы слышали о том, как появилось созвездие «Волосы Вероники»? — Неа, — Шинджи чуть мотает головой. Пряди падают ему на лицо, и Соуске отводит их — медленно, ласково, почти с любовью. «Прекрати», — хочет сказать Шинджи. «Ни за что не прекращай», — хочет сказать Шинджи. «Хватит смотреть на меня так, словно тебе действительно не плевать», — хочет сказать Шинджи.  Конечно, он не говорит ничего. — Это созвездие, — медленно начинает Соуске, поглаживая кончиками пальцев его шею, — названо в честь жены египетского царя. Вероника славилась острым умом и ослепительной красотой, а главной её гордостью были длинные волосы, которые спадали вниз подобно золотой реке… То, что Соуске тянет поболтать после секса, Шинджи тоже давно понял. Не то чтобы он молчаливый в другое время, — Соуске, вероятно, из того типа парней, которые в восторге от звука собственного голоса, — но в такие моменты их разговоры становятся более глубокими, личными, практически душевными. Шинджи не уверен, нравится ему это или нет. Прошло столько времени, но он до сих пор не может сказать, что между ними происходит. Это похоть? Страсть? Нехватка острых ощущений? Желание держать врага близко — ближе, ещё ближе, пока граница между ними не сотрётся напрочь? Зато он может точно сказать, чего между ними нет и никогда не будет. Искренности. Шинджи сам виноват, что всё так сложилось. Он не идиот — с самого начала видел, куда всё движется, но продолжал подбрасывать хворост в костёр. Не доверял Соуске, но на каждый дикий голодный взгляд, которым тот его одаривал, отвечал той же монетой. Не признавал Соуске, но раз за разом подначивал его, провоцировал, подталкивал к грани, чтобы полюбоваться отблесками света на лживой маске. Не хотел полагаться на Соуске, не собирался подпускать его ближе — а потом позвал к себе среди ночи, и «заплети мне косу», «думай потише», «просто действуй».  Ему некого винить в происходящем, кроме себя самого. Это его дерьмовые решения, одно за другим, привели их обоих в текущую точку. Если бы Шинджи был хоть сколько-нибудь ответственным, он пресёк бы это безумие на корню — но он, к сожалению, никогда не умел сопротивляться своим желаниям. Сейчас его желание перебирает тяжёлые волосы и пересказывает легенды: про женщину, отрезавшую золотые пряди ради спасения мужа, про Самсона, чья великая сила заключалась в косе, про восточных и античных богов, у которых длинные волосы символизируют мужество, силу, величие. И Шинджи знает, конечно, что он облажался. Он ни на секунду не позволяет себе забыть, что это ошибка, которая закончится трагедией — но, чёрт возьми, как же ему хорошо. — Это какая-то нездоровая зацикленность, ты не находишь, Соуске? — резко спрашивает он, прерывая лейтенанта на полуслове. И они оба понимают, конечно, что речь совсем не о волосах. Вместо ответа тот прижимается к светлым прядям ртом — интенсивно, страстно, с какой-то болезненной жаждой. Карие глаза внимательно вглядываются в его лицо. Во взгляде Соуске так много всего: любопытство, недоумение, лёгкая доля насмешки, но всё это тонет и растворяется в бесконечном потоке восхищения. Он кажется настолько искренним, что все внутренности сводит судорогой, скручивает в узел. — Мы сами решаем, что считать здоровым, а что — нет, — спустя несколько мгновений тихо откликается Соуске, и это редкий момент, когда Шинджи верит каждому его слову. — И если вы спрашивали о моём мнении, то меня всё устраивает. А вас, капитан? Шинджи мог бы сказать, что боится его до дрожи — боится окончательно потерять контроль, довериться, открыться и в конце разлететься на тысячу осколков. Шинджи мог бы сказать, что любит такие мгновения между полуночью и рассветом — смутные часы, когда весь мир кажется слегка нереальным, а то, что творится между ними, обретает какое-то подобие нормальности. Шинджи мог бы сказать, что хотел бы остаться здесь: прижаться лицом к плечу Соуске и застыть так навечно, чтобы никогда больше не думать о том, что сказочка неизбежно подойдёт к концу. Шинджи не говорит ничего — просто молча тянется к его губам.

***

«Убей», — шепчет белая тень фараона, прижимаясь к его спине. «Сломай, предай, уничтожь — ты же тоже хочешь, зачем стесняться? Тебе понравится, обещаю. Просто перестань противиться, сдайся». Знакомые лица мелькают, как в калейдоскопе; разорванные животы, свёрнутые шеи, отсечённые конечности, разбросанные в художественном беспорядке. Он слышит предсмертные крики и хруст шейных позвонков. Шинджи страшно. Шинджи хорошо. Его кровь кипит. Соуске в его руках такой податливый, такой жалкий. Он стоит на коленях, его глаза слезятся, он хрипит и умоляет остановиться, но острые костяные пальцы впиваются в глотку лишь крепче. По предплечьям Шинджи стекают алые струйки — горячие, пьянящие, и он хочет то ли рассмеяться, то ли заплакать. — Капитан, пожалуйста, хватит, не на… Когти фараона давят на нежную шею — сильнее, сильнее, ещё сильнее, пока голова наконец с жутким звуком не отделяется от тела. Шинджи начинает кричать.

***

Он выныривает из вязкого болота кошмара — жалкий, дрожащий от ужаса, весь покрытый липким холодным потом. Глядя на свои руки, он почти ожидает увидеть на них кровь. Ладони, к счастью, чисты; Шинджи прижимает их к лицу и сидит так несколько мгновений, пытаясь вспомнить, как нужно дышать. Это не работает. Он выползает наружу — подставляет лицо ночному ветру, смотрит в безлунное чёрное небо, и то равнодушно наблюдает за ним в ответ. Пустой всё ещё скребётся под кожей. Шинджи чувствует его, слышит, и его почти выворачивает от отвращения. «Это не ты, — жёстко напоминает он себе. — Это не ты, и ты никогда таким не станешь». Шинджи — капитан Готей-13, пусть и бывший. Он был способен управлять отрядом упрямых шалопаев, которые не уважают ничего, кроме силы, и ненавидят признавать авторитеты. Неужели он не справится с мелкой дрянью, которая живёт в его собственной голове? Ну уж нет, слишком рано впадать в отчаяние. Слишком рано, чёрт побери, списывать его со счетов. Гигай всё ещё ощущается чужеродно, давяще. Мокрые волосы облепили плечи и спину; кажется, словно они целую тонну весят и неминуемо тянут вниз, к земле. — Совсем как золото, — горько фыркает он. Саканаде ложится в ладонь легко и привычно. Он перехватывает пряди возле затылка и обрубает их над собственным кулаком — просто, быстро, одним коротким движением. Получилось наверняка ущербно. Утром придётся попросить кого-нибудь подравнять. Срезанные пряди змеятся подле его ног, и Шинджи смотрит на них, не в силах остановить истеричный смех, рвущийся из горла.  Шёлковые нити? Солнечный свет? Золотая река?  Ну и чушь. Белёсая пакля, и только. Прохладный воздух проходится по обнажённой шее — и Шинджи чуть ёжится от непривычного ощущения, но оно не кажется плохим. Дышать становится легче.