Пятна на солнце

— Вы обдумали приглашение, Хирако-сан? — нараспев интересуется Киске, разливая по чаркам остатки саке. — Однажды ты начнёшь звать меня по имени, и у тебя отвалится жопа.  Киске ожидаемо не реагирует на выпад, и Шинджи корчит недовольную гримасу, прежде чем опрокинуть свою порцию в рот. Саке у Киске добротное: в меру крепкое, с приятной горчинкой и выраженным травянистым привкусом — самое то для приятного зимнего вечера. Отдельно радует, что оно неплохо согревает. Решение расположиться на энгаве в декабре сложно назвать мудрым, но на второй бутылке чёртов гигай наконец перестал мёрзнуть. — Всё-то ты знаешь, — добавляет он ворчливым тоном. Недовольство, впрочем, не совсем искреннее: сегодня Шинджи припёрся сюда как раз для того, чтобы обсудить этот сомнительный вопрос, но так и не придумал, как к нему подступиться. Удобно, что разговор не пришлось начинать самому. — Издержки профессии, — загадочно улыбается Киске. Шинджи хочет уже съязвить, что владельцу магазинчика сладостей нужно торговать конфетами, а не информацией, но взгляд приятеля темнеет, и он затыкает себе рот. — Мы получили такое же предложение на днях. Я и Йоруичи-сан. Губы Шинджи невольно растягиваются в ухмылке. Ну конечно. Он должен был догадаться, что мерзопакостные вайзарды — далеко не первые, кого от безысходности попросили вернуться в Готей. — И что надумали? Шинджи, впрочем, прекрасно знает ответ. Это очевидно. Если бы Киске и кошкоженщина сказали «да», их масочную команду никто бы уже не приглашал. — Мы отказались, — ожидаемо говорит Киске, пряча ладони в рукавах своего потрёпанного халата. Шинджи усмехается чуть шире, немного неприятнее. — Наши отряды в надёжных руках, а управлять чужими не хотелось бы, учитывая, что у нас есть определённая специфика. К тому же нас вполне устраивает, как мы живём сейчас. Шинджи чуть вздыхает, откидываясь назад, на холодные доски. Промёрзшее дерево холодит спину даже через плотный слой одежды, но это приятное ощущение. Освежающее. Ему нравится, как звучит это уверенное «мы». Хотя привкус немного горький. — А вы не ответили на вопрос, — совсем не тонко подмечает Киске. Его взгляд обращён на лицо Шинджи, и это один из тех удивительных редких моментов, когда Киске выглядит абсолютно серьёзным. Как, впрочем, и он сам. Не ответил, ага. — Мне слишком нравятся мои галстуки, и они явно будут хреново сочетаться с шикашухо, — спустя пару мгновений тишины откликается Шинджи, разглядывая пасмурное зимнее небо. —  А ещё я не уверен, есть ли у них нормальный кофе. Вдруг в Сейрейтее только бразильские зёрна? Это же фуфло пресное. Киске впивается в его физиономию своим мягким внимательным взглядом, и они оба прекрасно знают, что дело совсем не в галстуках и не в кофе. Хотя это, безусловно, охренительно важные детали. Раз Киске получил приглашение, он наверняка в курсе, как то прозвучало. Старик Ямамото не стал беседовать с ними сам — просто отправил вместо себя несчастного офицера, который затирал идиотскую речь почти полчаса. Если выкинуть из неё весь пафос, это звучало примерно как «так уж и быть, можете вернуться в наше великое Общество Душ и рвать за него свои жалкие жопы до гробовой доски, если Совет 46 вам позволит». Ладно, возможно, формулировки были немного изящнее. Никаких вежливых просьб, ни грамма чёртового раскаяния. И куча условий к тому же: дать ответ в течение трёх дней, при согласии приступить к обязанностям, как только придёт обратная связь, не использовать маски на территории Сейрейтея — будто это они виноваты, во что превратились, чёрт побери. Дерьмо сплошное, а не приглашение. Шинджи не говорит этого вслух, потому что Киске и так наверняка прекрасно всё понимает. — И всё же вы не отказались. — Не отказался, — мрачно соглашается Шинджи. Киске не спрашивает, почему, и он благодарен. Ответить было бы нечего.

***

Когда Шинджи запрыгивает на подоконник, громко и выразительно приветствуя Ичиго, тот переводит на него совершенно невпечатлённый взгляд. Судя по всему, гости попадали в его дом через окно настолько часто, что он полностью разучился реагировать на подобные попытки проникновения. В следующий раз нужно будет придумать что-нибудь поинтереснее. Если он будет, конечно, этот «следующий раз».  — О, Шекспир? — Шинджи чуть приподнимает брови, выдёргивая из рук Ичиго потрёпанный том сонетов. Даже в оригинале, ну ничего себе!  Это слегка странно — осознавать, что мальчишка не только мечом махать горазд. Кажется, словно в привычной картине мира что-то сдвигается. Интересно, а чем он увлекается вообще, когда не занят спасением миров? К чему стремится? — Какие-то проблемы? — почти рычит Ичиго, придвигаясь ближе в попытке вернуть свою книженцию. Он чуть нависает над Шинджи, и в теории это должно выглядеть угрожающе — только вот уши у пацана такие красные, словно это не мировая классика, а очередной похабный журнал Лизы. Ну что за прелесть. Шинджи издаёт тихий смешок, и физиономия Ичиго становится ещё более суровой, а пальцы сжимаются на его запястьях так сильно, словно пытаются сломать. Потрясающая оборонительная позиция. Подростки и их гиперболизированное отстаивание личных границ, это так умилительно! — Да расслабься ты, боже, — хохочет он, швыряя книгу Ичиго в лицо. У Шинджи, конечно, есть проблемы с Шекспиром, — как минимум потому, что это переоценённое унылое дерьмо, — но парню всего шестнадцать. У него ещё есть шанс сформировать нормальный читательский вкус. Возможно, Шинджи даже придёт ему на помощь: подкинет пару любопытных книженций из своей библиотеки, постепенно приучит к чему-то поглубже и посложнее. В конце концов, он для сопляка кто-то типа наставника. Было бы мило для разнообразия научить его чему-то, что не имеет отношения к избиению людей, шинигами, пустых и иных форм жизни. Он уже планирует завести лёгкую беседу про надвигающиеся экзамены или какую-нибудь другую малозначительную фигню, когда Ичиго ровно спрашивает: — Он был твоим лейтенантом? Дыхание Шинджи прерывается на пару мгновений, а следом его на физиономии расцветает усмешка, которую нельзя охарактеризовать никак иначе, кроме как «паскудная».  Что ж, эта беседа должна была рано или поздно произойти. Зря он всё-таки отказался от идеи купить по дороге пиво. — Ненавидишь меня? — интересуется он, седлая компьютерный стул пацана — задом наперёд, конечно же, как положено, укладывая подбородок на спинку. Ичиго растерянно моргает, а после его брови привычно сходятся на переносице, и Шинджи вдруг думает, как же погано это выглядит. У шестнадцатилетки, чёрт побери, не должно быть такого выражения лица. Какого хрена этот ребёнок постоянно такой хмурый?  — Это ещё с чего?  — Потому что я был его боссом, — поясняет Шинджи очевидное, передёргивая плечами под недоумённым взглядом. — Он всё это дерьмо прямо у меня под носом проворачивал, а я прошляпил. Не думаешь, что если бы я был чуть меньшим распиздяем, мы все избежали бы миллиарда проблем? — Это не твоя вина, — мгновенно парирует Ичиго, и в его голосе нет ни тени сомнения. Ах, этот юношеский максимализм, эта железобетонная уверенность во всём на свете. — Ты не должен брать на себя ответственность за чужие действия. К тому же, думаю, ты из тех, кому больше всех от него досталось. Шинджи тихо хмыкает на последнее замечание. Две попытки убийства, раздражающий костлявый сосед в голове — и правда, один подарочек Айзена лучше другого. Но всё-таки это его вина. Ичиго ни за что не стал бы оправдывать его, если бы знал, как обстояла ситуация на самом деле — каким безвольным слабаком Шинджи был в те дни, как он снова и снова поддавался своим гормональным порывам, как слепо верил, что всё может контролировать, и не контролировал при этом ничего. Яд лился с губ Айзена, а Шинджи жадно открывал рот, чтобы проглотить всё до капли. Ну и как, чёрт возьми, его можно оправдать?  — Я был ответственен, — возражает он, обхватывая спинку стула руками. Его взгляд бесцельно бродит по комнате: скользит по постерам на стенах, даже не понимая, что на них изображено, невидяще пялится на книжную полку. — Это задача капитана Готей-13, знаешь ли — отвечать за своих подчинённых. Я должен был раскрыть его планы раньше, остановить его на старте, заставить одуматься, убить, в конце концов. Я был его капитаном, но ничего не сделал. Просто дал себя облапошить, и всё. Какое-то время Ичиго молчит, и Шинджи тоже не говорит ничего больше, рассматривая его сомнительную подборку литературы. Какие-то учебники, Шекспир, томики манги. Небогато. Наверное, и правда пора пожертвовать пацану что-то из своего. — Кажется, быть капитаном отстойно, — наконец неуверенно подмечает малец. Шинджи не может не ухмыльнуться в ответ. — В Готее в целом отстойно, — доверительно сообщает он, чуть наклоняясь на стуле вперёд. — График ненормированный, никакого соцпакета, про отпуск сразу можешь забыть. До пенсии придётся горбатиться несколько сотен лет, и не факт, что тебя не вынесут раньше вперёд ногами. В общем, когда помрёшь, лучше открой какую-нибудь лавку в Руконгае. Быть шинигами — тот ещё геморрой. — Но тебе это нравилось, — откликается сопляк, и это ни разу не вопрос. Шинджи прикрывает глаза. Административный кабинет пятого отряда, солнце на половицах, лёгкое дуновение ветра, играющее с его волосами; тепло щуплого тела, привалившегося к его боку, книга со сказками поверх стопки отчётов; болезненно нежный взгляд карих глаз, брошенный из-под уродливой роговой оправы. Он чувствует, как горло сжимается спазмом. — Нравилось, ага. …Уже позднее, когда Шинджи вновь запрыгивает на подоконник, чтобы наконец оставить ребёнка в покое, Ичиго вдруг окликает его. — В мече Айзена было только одиночество, — зачем-то сообщает он, и Шинджи кривится в ответ. Он уже в курсе, спасибо большое. Киске на кой-то чёрт передал ему этот комментарий — и Шинджи никак не отреагировал, потому что его это не касается. Он и сейчас не собирается реагировать. — Когда я сражался с тобой, почувствовал то же самое. Шинджи тяжело втягивает воздух; по центру груди всё немеет, словно ему только что как следует дали под дых, и это кажется одним из самых впечатляющих ударов за всё его существование. Он бросает на Ичиго раздражённый взгляд, но гневу негде разгореться — в выражении лица мальчишки ничего, кроме мягкости и сожаления. «Дожили», — думает Шинджи. Ему сочувствует шестнадцатилетка. — Тебе уже говорили, что ты жуткий ребёнок? — интересуется он, натягивая на физиономию привычную широкую улыбку, и Ичиго тоже слегка ухмыляется. — Да, было пару раз.

***

Оказавшись снаружи, Шинджи попадает под снегопад. Он медленно бредёт в сторону дома — если, конечно, так можно назвать место, где он провёл последнюю сотню лет. Белые хлопья приземляются на его волосы и мгновенно тают; вода противно стекает по шее, льётся за шиворот. Шинджи годами, грёбаными десятилетиями отталкивал это от себя. Он говорил остальным, что терпеть не мог капитанские деньки — паршивая бумажная работа была занозой в заднице, идиотские собрания навевали тоску, унылый дресс-код убивал почти все возможности для самовыражения. Он говорил себе, что в идиотизме, который творился между ним и Айзеном, не было ничего, кроме похоти и адреналиновых горок. Шинджи отказывался скучать по прежней жизни, потому что не мог себе этого позволить. Признать, что он хотел бы вернуть всё назад, значило сомкнуть пальцы на рукояти занпакто и направить его туда, где, предположительно, гнили ошмётки его раздавленного сердца. Признать, что он любил ублюдка, сломавшего ему жизнь, значило разбить себя на тысячу осколков. Шинджи смотрит на небо, пока мелкие снежинки бьют его по лицу, и разбивается.

***

Следующим утром офицер из первого отряда возвращается, чтобы узнать ответ. Шинджи даёт согласие.