Последняя блокадная зима

15 ноября, 1943 год

      Когда небо за окном становится на несколько оттенков светлее, его веки медленно поднимаются. Кажется, с каждым днем они становятся всё тяжелее и тяжелее. Туманную голову в который раз навещает мысль о том, что когда-нибудь они и вовсе не найдут сил сдвинуться с места. И в который раз он ее вяло отгоняет.       В животе начинает глухо ныть — уже привычно. Столь же привычна жуткая слабость во всем теле, дающая о себе знать в тот момент, когда он приподнимается на локтях. Поворачивая голову в ту сторону, где под внушительным количеством тряпья покоится маленькое тельце, он ловит сиплое сопение. Тогда облегченно выдыхает: дышит, значит, жива.       Покидая жесткую постель, он попадает в жуткие объятия студеного воздуха и подбирает с грязного пола круглые очки с тонкой оправой. Когда он надевает их, то несколько раз моргает и обращает лицо в левую сторону. Перед ним — маленькое запятнанное зеркало, а в зеркале — отражение. Его отражение.       Узкие серые глаза холодные, до крайности бесстрастные, до того острые, что, кажется, способны пронзить что угодно и кого угодно. Черные волосы редкие, немного жирные, слегка вьющиеся, достают до завитка ушей. Лицо землистое, осунувшееся, скулы острые, губы бескровные и постоянно сжатые, ресниц почти нет, брови не отличаются густотой.       Такую картину он наблюдает не первый раз. И постоянно сам себя не узнает. Всегда складывается впечатление, что на него с гладкой поверхности всматривается мертвец.       «Сгинь» — мысленно приказывает он ему, надеясь увидеть прошлого себя. Но усопший не пугается, не уходит. И прошлый Тимур не возвращается.       Он беспомощно хмурится. Лениво поправляя серую потасканную гимнастерку, испачканные черные галифе и дырявые носки, он берет курс к выходу из мрачной спальни.       В спальне нет ничего необычного: одна двуспальная кровать, столешница, лежащая на полу (ножки пустили на обогрев еще в 1942 году), громкоговоритель «Рекорд» и пустая книжная полка. Окна, расположенные над столешницей, завешены плотными занавесками. В некоторых местах чуть-чуть ободраны обои, потолок и дубовые доски — последствия наиболее тяжелых времен. Впрочем, такие времена на спальне не сильно отразились, чего нельзя было сказать о следующей комнате.       Когда Тимур появляется на пороге серой гостиной, в глаза тут же кидается пыльный диван, стоящий у стены напротив. Точнее даже не диван, а то, что от него осталось, — сидение. Деревянные бока и спинка давно исчезли в топке. На той же стене висят картины, прибитые гвоздями, и полуразобранные старинные часы. Ещё держится кривая полка с закоптелой керосиновой лампой. Обои в разных местах сильно повреждены.       Тимур поворачивает голову налево. Там, вплотную примыкая к стене, стоит маленькая черная буржуйка. Он приседает напротив нее и негнущимися от мороза пальцами закидывает в топку парочку деревяшек. Старается поджечь с первого раза. Не выходит. Получается только со второго. Две черные спички падают на промозглый каменный пол. Именно «каменный», потому что паркет давным-давно был использован в качестве дров.       К монотонному тиканью настенных часов присоединяется сухое потрескивание. Огонь медленно распространяется, лижет жесткие стенки печи, подрагивает от удовольствия. Тимур подносит к нему дрожащие ладони. Ощущая, как жар нежно покусывает грубые подушечки, он поднимает пустой взгляд на окно. То заклеено крест-накрест бумагой. Говорят, это приспособление уберегает стёкла от ударной волны во время артобстрелов и авианалетов. Он не сильно в это верит, но считает нужным лишний раз перестраховаться.       Все средства хороши, если жизнь дорога.       На улице кружит снег — это плохо: и так тяжело идти, перелезая через сугробы, а тут еще и льдинки будут липнуть к очкам, сводя видимость к нулю. Тимур вымученно вздыхает и встает. Это дается тяжело. Также тяжело даётся и переливание ледяной воды из ведра в небольшой чайник. Тот сразу же отправляется греться на буржуйку…       Буржуйка. Какая ж хорошая вещь! До чего же полезная в хозяйстве! Никогда не перестанет он ей восторгаться… Восторгаться так, будто ему лет сорок. А ему не сорок и даже не двадцать пять. Ему всего лишь семнадцать.       Тимур следует к небольшому ржавому столу, что стоит в углу, по левую сторону от печи. Там он берет выданный вчера хлеб и разрезает его ножом на четыре крохотных кусочка: один на завтрак и ужин, два на обед. Тимур оглядывает их и не может нарадоваться: не так давно увеличили норму выдачи. Если года так два назад рабочим вручали 250 грамм, а детям — 125, то теперь трудящиеся получают 600 грамм, а детвора — 400. Да, это не так много, таким количеством не наедаешься. Но зато это дает надежду на лучшее.       Чайник кряхтит и брыкается. Из него валит клубами пар. Тимур подхватывает его и льет горячую воду в щербатую белую чашку. Она — единственная, что сохранилась за эти годы. Остальные разбились... Иногда сил не хватало даже на то, чтобы удержать в руках легкий фарфор.       Когда всё готово, он приземляется на табуретку и приступает к скромной трапезе. Долго жует горьковатое, твердое, словно камень, хлебобулочное изделие и медленно потягивает безвкусную жидкость. Долго и медленно, наслаждаясь тем, чем, кажется, невозможно насладиться. Долго и медленно, изнывая от жгучей потребности продолжить миг насыщения до бесконечности, в надежде, что это ломающее чувство голода отступит. И оно отступает. Точнее, притупляется. Чуть-чуть притупляется.       Такой же прием пищи Тимур устраивает и маленькой девочке. Убеждаясь в том, что она ест с тем же рвением, что и вчера, он находит в себе силы на нежность: взъерошивает ее коричневые волосы. Кладя на свою подушку ее обед и оставляя подле кровати ведро, он уходит. Напоследок не оборачивается: не может видеть безмерную, не свойственную ребенку печаль.       Часы показывают шесть утра. Тимур берет хлебные карточки и копейки и кладёт в коричневый грязный ватник. После этого он, надевая шапку и истертые рукавицы, покидает квартиру.       Спускаясь по хмурым лестничным пролетам, Тимур поглядывает под ноги: не хочет поскользнуться на чем-нибудь непристойном.       Дело в том, что водопроводы в Ленинграде давно уже не работают. Единственное, что остается людям, — это ходить в ведра. Еще в начале войны все сносят отходы во двор. Потом же подобная деятельность прекращается: горожане настолько сильно изнемогают от голода и усталости, что не могут найти сил даже на то, чтобы подняться с кровати, не говоря уже о спуске и подъеме с высоких этажей. В итоге люди начинают выливать нечистоты на ступеньки. Да, ситуация не из приятных. В ней радует лишь то, что вонь почти не чувствуется: морозы такие сильные, что всё замерзает.       Вскоре исцарапанные стены остаются позади. Тимур выходит из подъезда — и в лицо ударяет поток мерзлого воздуха. Натягивая на горло стоячий воротник гимнастерки, он стискивает зубы и делает первые шаги в сторону танкового завода.       Уши не сразу улавливают мерные постукивания метронома, передаваемые по радио: уже ужились с ним. На стеклянных линзах скапливаются колючие снежинки. Тимур смахивает их перчаткой, и тогда перед глазами предстает она... Блокада.       Стылые потоки воздуха завывают, набирая чудовищную скорость, преодолевая препятствия в виде грязных подворотен и ржавых труб. Улицы утопают в тревожной серости. Кое-где из-за сугробов выглядывают человеческие руки и ноги, даже головы. Там же бегают крысы. Они шустро перебирают лапками, неся в зубах кусочки тухлого человеческого мяса. Иногда дерутся за них, истошно попискивая и теряя клочки шерстки.       Живых достаточно много. И все они будто во сне. Сталкиваются, падают, поднимаются, бредут, разворачиваются. Одни — с ведерками, кастрюлями и половниками, другие — с повозками, третьи — с корочками хлеба. Разговоров не слышно: все слишком истощены, чтобы заниматься подобным. Тишину разбавляет лишь одна и та же какофония: железные поскрипывания, кашель, шуршание снега и хруст съестного.       Мимо проходит женщина. Ее лицо исхудалое, бледное-бледное, кажется, бледнее самого снега. Глаза выцветшие, они ничего в себе не содержат. Она, еле переставляя ноги, тянет детские саночки. Тимур нисколько не удивляется, когда вместо румянолицей крохи застает в них замотанный в лоскутья труп. Маленький труп.       Неподалеку разворачивается рынок или, по-местному, барахолка. Единственная точка, где у людей время от времени появляется возможность выменивать еду на разные вещи. В который раз Тимур проходит мимо нее. И в который раз наблюдает за ней что-то новенькое. Сегодня вот старик пытается продать ожерелье: падает каждому в ноги, скулит, хлопает беззубым морщинистым ртом, как сумасшедший, почти плачет, протягивая драгоценный металл. Кажется, еще чуть-чуть — и он отойдет на тот свет. При мысли об этом Тимур ничего не испытывает. Ни горя, ни тоски, ни сострадания — ничего: за три года выживания его чувства значительно притупились. Присутствие рядом смерти стало слишком привычным.       Плотно смыкая свинцовые веки, Тимур продолжает идти. Шаг, еще один, еще два. Вскоре перед ним предстает знакомое здание.       «Всё же дошел» — скупая радость скользит по извилинам. Окоченевшие пальцы тянутся вперед, к массивной ручке двери и, к счастью, не предают — обхватывают ее. И вот он в рабочем помещении.       Чем дальше он продвигается внутрь завода, тем отчетливее становятся рокоты работающей техники и признаки чего-то живого, человеческого. Лязгает металл, стучат молоты, работает сверло, шумит сварка. Над головой на тросах движется, угрожающе покачиваясь, танк. Одновременно с этим кто-то грязно харкает, кто-то страдальчески стонет, кто-то зычно дышит ртом, кто-то беззастенчиво отливает, стоя в темном углу. Какая-то жизнь да кипит.       Но не везде, конечно.       Вот кто-то понурено сидит у стены. Он не отдыхает, не думает о том, чтобы встать и вновь впрячься в работу. Не спит, а если и спит, то лишь сном могилы. Тимур задерживает на нем взгляд. Недолго, до той поры, пока в том же районе не дергается в раздражении важная фигура. Его начальник. Вероятнее всего, вновь сокрушается насчет того, кого поставить на место выбывшего: рабочих рук же катастрофически не хватает. Тимур, ловя на себе его суровый взор, холодно кивает, как бы сообщая о прибытии. Его приветствуют в такой же манере, и он, не ожидая бóльшего, отворачивается. На горизонте начинает мелькать родной конвейер.       Далее — десять часов тяжелого труда. Десять часов поднимать двадцати четырех килограммовые снаряды, укладывать их на ленточный транспортер и обрабатывать костлявыми руками. И так почти без перерывов.       Из-за того что орудия достаточно увесистые, приходится класть их себе на живот при поднятии. Ввиду этого на ватнике начинают образовываться дырки. Это неприятно, но Тимур и не думает раздеваться. Мало того, что сила трения тогда переметнется на гимнастерку, так еще и вероятность одеревенеть увеличится в несколько раз. Кругом ведь царит несусветный холод.       Вдоль стен на полу лежит лед. На нем каждый божий день не раз поскальзываются рабочие. К машинам невозможно притронуться без варежек или перчаток. Хотя находятся и такие личности, для которых невозможное становится возможным. Руки у них всегда истерты в кровь. Тимур не знает, испытывают они удовольствие от боли или, быть может, потихоньку сходят с ума… И, собственно, не желает об этом знать.       Его в целом нисколько не интересуют коллеги. Он ни с кем из них не знаком, более того — находится в неведении, как кто из них выглядит. Пожалуй, единственный, кому он изредка посвящает свои хмурые взгляды, — это сосед по конвейеру. Точнее, соседка. Девочка лет четырнадцати. Сильная девочка: помнится, в начале рабочего пути она постоянно роняет слезы бессилия, а теперь, спустя год, пашет наравне с парнями или даже упорнее их…       Тимур думает, что, если бы мог, испытал бы по отношению к ней жалость.       Рабочее время течет то быстро, то медленно, и всё же подходит к завершению. Примерно четыре часа вечера. Он покидает завод и берет направление к еще одному тихому ужасу блокады — к продуктовой лавке.       За всё время обстановка на улице почти не меняется. Лишь снежинки прекращают парить в воздухе. Подходя к магазину, Тимур примечает очередь. Она пугает своей длиной. Это злит, но делать-то, собственно, нечего: придется ждать. Подбираясь к последнему укутанному телу, Тимур хохлится, как снегирь, и застывает.       Колонна движется неспешно — благоприятная атмосфера для измора. Натруженные мышцы, что тупо ныли, начинают сладостно завывать. Воображение вяло пишет прелестные картины, от которых во рту скапливается вязкая слюна: вот он возвращается домой, вот заводит буржуйку, вот готовит что-нибудь, вот кушает с родным человеком и вот ложится спать.       Вот-вот всё станет явью. Вот-вот.       За фантазиями Тимур не сразу замечает, как попадает в скромную каморку. Ее поглощает мрак. В каменных стенах небольшие трещины. В большом окне несколько отверстий. В одном из отверстий до сих пор пошатываются кусочки стекла — последствия вчерашней ударной волны. Тимур переводит взгляд на каменный пол. На нем следы крови. И здесь два варианта — или кто-то пострадал при обстреле, или кого-то недавно остервенело избили... А избивают в здешних краях часто. По разным причинам. Чаще всего за кражу чужого хлеба. Тимур, вглядываясь в бордовые пятна, невольно вспоминает тот момент, когда впервые застал подобную сцену.       Тогда был декабрь 1941 года — на его памяти, самое страшное время. Они стояли с матерью в огромнейшей очереди, и он, разодетый в шерстяной шарф и тяжелое пальто, льнул к ней, как котенок. В один момент его внимание привлек обросший мужчина, качающийся от дистрофии. Его обезумевшие глаза хищно рыскали по толпе. Рыскали до тех пор, пока не набежали на торговые весы. На них лежал чужой кусочек хлеба, всего 125 грамм. Он резко накинулся на него, запихнул себе в рот и принялся глотать. Не прожевывая глотать. Толпа тут же снесла его и начала молча бить. Из носа текла кровь, из глаз ручьями лились слезы, из горла так и так вырвался жалобный скулеж, а он всё ел и ел. Ел и ел…       Тимур, встряхивая головой, поспешно переводит взгляд с дощатого пола на впередистоящего человека. Тот уже пакует черствый хлеб и отходит. Теперь его очередь. Вынимая из карманов хлебные карточки и монеты, Тимур подходит к прилавку. За ним пребывает продавщица, внешний вид которой вызывает желание отвесить удар: глаза двигаются живо, рот в бессилии не приоткрывается, крайней худобой и близко не пахнет. Сразу видно — она из тех лавочников, которые любят кривить душой — незаметно брать у покупателей больше карточек, чем следует. Звучит это безобидно. На самом же деле это страшно.       Дело в том, что карточки имеют ограниченный срок действия. Их нельзя отоварить впрок или задним числом. То есть если с «сегодняшней» карточкой пропадает «завтрашняя», то завтра человек сидит без хлеба: «послезавтрашней» карточкой воспользоваться не получится. И ладно еще, когда пропадает один листик. А если два, три, четыре? Об этом и говорить нечего.       Такие продавцы убивают. Убивают своих же. Потому Тимур их на дух не переносит. Но и отказаться от предоставляемой ими услуги не может. Оттого всё, что ему всегда остается, — это душить в себе зло и протягивать бумаги. Протягивать и браться за тотальную слежку.       Когда женщина поворачивается, чтобы взять буханку с настенной полки, он мимолетно оглядывает весь стеллаж. На нем, по сути, должны покоиться разные продукты. Но покоятся лишь хлеб, пыль и паутина.       Краюху выдают, и Тимур покидает помещение. Уже на морозе он, убеждаясь, что поблизости никого нет, прячет всё в карманы ватника. Всё, кроме собственных хлебных карточек. Он хочет их пересчитать. Мало ли, может, он упустил тот момент, когда его листы отправились ютиться в чужой карман.       Пересчитывая, Тимур понимает, что всё на месте, и со спокойной душой смыкает веки. Всего на пару мгновений, но и этого времени хватает, чтобы положение дел кардинально изменилось. Когда веки расходятся, карточки внезапно пропадают. Сказать, что он оказывается под неизгладимым впечатлением, — ничего не сказать.       Тимур не сразу понимает, что происходит. Ему кажется, что это — злая игра воображения, иллюзия, возникшая ввиду изнеможенности. Однако всё достаточно быстро становится на места. Глаза цепляются за подозрительную фигуру, уносящую ноги в сторону толпы.       Мальчик лет десяти крадет хлебные карточки.       Его хлебные карточки.        — Нет… — ошарашено хрипит Тимур, делая первые шаги по направлению к удирающему вору. — Нет-нет-нет, стой! — он бежит. Кажется, впервые за очень долгое время бежит. Неописуемый ужас переполняет его: что, если не догонит? Как они проживут оставшуюся половину месяца*? Неужели смерть, ранее сдержанно дышащая в спину, предстанет перед ними во всей красе? — Остановись! Прошу тебя! — зычные возгласы дерут горло, дыхание спирает, сердце изнутри стучит в барабанные перепонки. Ноги тяжелеют с каждой новой секундой — чудится, что они вот-вот откажут. Как назло, на его долю выпадает довольно шустрый ребенок, оттого он не успевает изловить его вне толпы. Приходится нырять. — Эй! — мальчишка петляет меж прохожих — Тимур всё чаще теряет его из виду. Люди кучкуются, действуя на нервы. В один из моментов он, не выдерживая, расталкивает прохожих. Да, получает в свой адрес нелестные слова, зато подступает к цели. Ребёнок совсем рядом. Тимур тянется к нему, но схватить не успевает. Нога попадает на лед. Тело бесповоротно принимает горизонтальное положение. Очки соскальзывают с лица. Тимур, задыхаясь, вскидывает нос и видит фигуру, постепенно исчезающую вдали. Фигуру, уносящую его вещь. Нужную ему вещь. Это полный провал. — Черт возьми… Черт! — разражаясь страшным кашлем, он присаживается и поднимает очки. К несчастью, очки повреждаются: одна линза трескается. Желваки от этого принимаются ходить ходуном. Вот надо же было так неудачно пасть на льду!       Сегодня явно не его день.       С таким выводом Тимур кое-как поднимается и бредет. Не знает, куда, не знает, зачем. В голове — свора разнообразных дум. Что делать дальше? Как теперь справляться с проблемой, так внезапно свалившейся на голову, точно птица, умершая от истощения в полете? И как он посмел допустить подобное? Как так можно было оплошать? Самобичевание набирает обороты; кажется, еще чуть-чуть — и тьма вырвется наружу и поглотит его целиком. Спасательным кругом становится родной подъезд. Он отвлекает. Тимур запрокидывает голову, обводит хладнокровным взглядом седьмой этаж и находит собственное окно. С губ срывается сиплый вздох. Нужно сделать вид, что всё в порядке, что ничего страшного не произошло, что жизнь течет в прежнем ритме. Нельзя упасть перед ней лицом. Нельзя допустить, чтобы она разочаровалась в нем, в своем старшем брате... И он справится. С этим — так точно, а с остальным… А с остальным — будь что будет.       Он смертельно устал.       При возвращении в квартиру Тимур, не снимая верхней одежды, действует по привычке. Первым делом движется в спальню. Там присаживается на кровать и заводит разговор. Сестра спокойно отвечает. Тимур слушает её внимательно. Убеждаясь, что все хорошо, он дарует ей приподнятые уголки губ и поднимается. Он не может сильно задерживаться — дела не ждут.       Дальше Тимур берет ведро с ее жидкими испражнениями и шагает в сторону выхода из квартиры. По пути подхватывает половник и второе ведро. Пора к Неве.       По дороге к ней Тимур беззазорно прощается с экскрементами. На самой же реке он вновь простаивает в очереди и набирает чистую воду. Когда он возвращается домой, уже сильно темнеет.       Уже дома Тимур раскочегаривает печь и размышляет над тем, что приготовить к позднему ужину. Выбирать, на самом деле, долго не приходится. Меню-то скудное: то студень из столярного клея или кожаной куртки, то котлеты из книжных переплетов с добавлением специй, то суп из дрожжей. Последнее блюдо особенно сильно заседает в голове, оттого он решает готовить именно его. Да, всё, связанное с ним, не так легко организовать, придется немного попотеть, но порадовать себя хочется неимоверно. Особенно после такого тяжелого дня.       Что же представляет собой эта похлебка? Дрожжи смачивают водой, крошат и хорошенько перетирают, после чего прокручивают в мясорубке, подсушивают и варят, как макароны. Тогда получается слегка мутная водичка, имеющая вкус и запах. Господи, этот запах! Он так напоминает грибной суп… Тимур пробовал такое блюдо единожды, год назад, когда с его матерью поделились рецептом коллеги. Тогда у нее получилось так вкусно и насыщено. Так, как у него никогда не получится... Но выбирать не приходится. И в мечты подаваться не стоит. Здесь есть только его руки. Ее рук здесь больше нет. Тимур печально хмурится и, опустошая голову, начинает подготавливать ингредиенты.       Вскоре всё готово. Можно приступать к варке. Когда он ставит кастрюлю на буржуйку, раздается стук в дверь. Сначала Тимур надеется, что ему кажется, что это — всего лишь больная фантазия, которая никак не может угомониться. Потом же, когда звук повторяется, он понимает — нет. Всё не так. Очередной вдох застревает в глотке.       Кто бы это мог быть?       Тимур крадется к входной двери, беззвучно и плавно. Уже там он, примыкая к дверному глазку, разведывает обстановку.       В подъезде с пылающей свечой стоит парень. Он разодет в ободранный черный ватник и меховую шапку с завязками. На руках у него прохудившиеся перчатки, на ногах же — заляпанные темно-синие брюки и серые валенки. Он переминается с ноги на ногу и всматривается в железную дверь. Иногда постукивает по ней и замирает, прислушиваясь. Раз. Потом еще раз. Потом еще. В один из таких моментов Тимур не выдерживает — выдает себя.        — Ты кто? Что здесь забыл?       Незнакомец вздрагивает и застывает, не успевая постучать. По вытянутому лицу и широко распахнутым глазам сразу становится понятно, что он не верил, что ему ответят. Тимур, опуская это, чает какую-либо реакцию на свои слова, но она всё никак не следует. Тогда он, и без того измотанный, раздражённо рявкает:       — Ало!        — Извиняюсь за беспокойство, — в тот же миг спокойно отзывается юноша, приподнимая уголки бледных губ. Этот жест пропитывается дружелюбием. Тимур дергается в озадаченности: он рассчитывал узреть страх или, как минимум, ответный гнев, но точно не подобное выражение. Недоверие на почве этого растет, а дальше — и вовсе крепчает, когда уши ловят всего три незатейливых слова. — Рябинин Тимур Викторович?       Тело цепенеет, и сердцебиение учащается.       Откуда он, черт возьми, знает, как его зовут?       Что это может значить? Его кто-то направил сюда? Зачем? С какой целью? Дело в оплате коммунальных услуг? Не может быть: за прошлый месяц он деньги внес, а за этот — еще рано. Хотят разузнать о количестве проживающих? Нет, тогда по-другому бы строился диалог, им бы конкретно не интересовались. Неужели изъявляют желание отправить его рыть рвы да окопы? В таком случае он будет упираться руками, ногами, зубами — всем, чем только можно. Он не оставит сестру. Не отдаст ее детскому дому, не лишит родного крова. Только через труп. Только через его труп.       Тимур, стараясь успокоиться, опускает веки и пару раз глубоко вздыхает. К чему бежать впереди паровоза, строить догадки? Не лучше ли сначала выяснить, что да как, а потом взяться за разрешение?        — И? Что тебе нужно? — выпаливает, даже не пытаясь скрыть нотки враждебности. Парень с явным удовольствием заводит руку за спину — тревожный звоночек. Тимур ощущает, как кровь отливает от лица, как по вискам сходит холодный пот: от него всё это время что-то прятали. Что это может быть? Лом? Нож? Пистолет? Свидетельство о жилищных услугах? Извещение о направлении на земляные работы? Хлебные карточки?       Хлебные карточки?        — Это тебе принадлежит, не так ли? Твоё добро? — поднося листы к дверному глазку, не столько спрашивает, сколько утверждает незнакомец. Тимур переживает душевное возрождение. Груз, наседающий на плечи, крошится, обращается в ничто. Впервые за этот вечер у него получается свободно вздохнуть.       Карточки! Его карточки! Его!        — Моё, — молвит он, обессиленно прислоняясь к двери.       Теперь-то понятно, откуда парень взял его персональные данные: они отмечены на каждом квадратике, на каждом листке*. Получается, ни о каких окопах, ни о каком коммунальном обслуживании речь не идет. От этого становится покойно, даже отрадно, но ненадолго, до той поры, пока в голове не возникает резонный вопрос — что тогда следует ожидать? Не безвозмездной же отдачи и взмаха рукой на прощание. Это слишком просто для нынешнего мира. Слишком.       Образумливаясь, Тимур вновь подается в бдительность и суровость:        — Чего ты хочешь этим добиться?       Пламя свечи меланхолично дергается.       Несколько мгновений парень не подает признаков жизни.        — Что я хочу? — он опускает руку с карточками и щурится с доброй иронией. — Отдать их хочу. Позволишь?       Тимур стискивает зубы. Над ним явно насмехаются: не может, просто не может разрешиться всё без какого-либо обмена, ведь карточки драгоценные, они — это хлеб, а хлеб — это жизнь. Он ни за что не поверит в то, что прямо сейчас перед ним вздыхают по потере уверенности в завтрашнем дне. Это смешно!        — Оставь у двери и отойди, — прямо заявляет, не ожидая ничего хорошего, прогнозируя лишь провозглашение условий. Но они так и не являются на авансцену. Ничего из того, что он так и так предполагал, не является.        — Как скажешь, — беспечно пожимая плечами, парень выполняет просьбу. Тимур, округляя глаза, столбенеет. Что же это такое? Как же так? Почему? Он даже задумывает столкнуть эти вопросы с языка, однако осекается, когда незнакомец спускается вниз, на промежуточную лестничную площадку. Это шанс. Надо действовать.       Судорожно выдыхая, Тимур щелкает дверью и затягивает карточки в квартиру. После этого он запирается и снова подлетает к глазку. Незнакомец стоит всё там же. Стоит и, глядя в его сторону, отзывается всё той же полуулыбкой.        — Доброй ночи, — изрекает уветливо, после чего отворачивается и спокойно продолжает спуск. Не требует ничего, даже обыкновенных слов благодарности.       Тимур сжимает губы. Ему хочется что-то сказать, хоть как-то выразить свою признательность. И он размышляет над этой темой, но ни к чему не приходит — не успевает прийти. В головной мозг внезапно врезаются последние слова.       «Доброй ночи»... Ночь. Сейчас ночь.       В ту же секунду дверь по его инициативе вновь щелкает и приоткрывается.        — Эй… Эй, — мирно пришептывает Тимур и присаживается на корточки перед образовавшейся щелью. Парень останавливается посередине второго лестничного пролета и поднимает на него вопросительный взор. — Ты ведь здесь живешь?       Как же Тимур надеется заслышать слово «да». И с каким же скрипом смыкаются его зубы, когда поступает ответ «нет».        — Мой дом через три улицы отсюда.        — И зачем ты сюда… Ночью, — сказать, что он шокирован, — ничего не сказать. В животе возникает дурное чувство. Кошки постепенно начинают скрести на душе. — Как теперь назад?        — Что? Переживаешь за меня? — по-доброму подтрунивает незнакомец. — Ничего. Всё будет в порядке, — спокойно молвит он и, поправляя одежду, возобновляет шаг. Тимур от этого забывается. На его худые плечи тут же сваливается груда пугающих воспоминаний.       А ведь она тоже спокойно заверяла, что всё будет хорошо. Она, уходящая поздней ночью за водой, тоже куталась в надежде не замерзнуть.       История повторяется? От такой мысли паника накрывает его штормовой волной.       Нет. Он не может позволить этому опять случится. Особенно с ним. С человеком, выручившим его.        — Иди сюда.       Незнакомец глядит на него во все глаза. По всей видимости, пытается понять, не почудилось ли, не шутят ли? Тимур спешит подсобить ему в этом деле.       — Чего застыл? Особое приглашение нужно?       Отводя две-три секунды на прочие раздумья, парень семенит по направлению к нему.