Глава 4. Расскажи мне
22 ноября 2024 г., 21:05
С момента разрешения рокового вопроса проходит пара часов. Наступает ночь. Равнодушная луна проливает на город призрачный свет, делая его еще более далеким, загадочным и мертвым.
Спальню слабо освещает керосиновая лампа, расположенная на одиноком кривом крючке над кроватью. Ее теплые лучи скользят по двум силуэтам, сидящим на постели и читающим книгу. Иногда эти силуэты посмеиваются, водя пальцами по строчкам, иной раз — затихают, а порою — переговариваются. Между ними витает приятная атмосфера, и Тимур соврет, если скажет, что смотреть на это гадко.
Он стоит в тени в дверном проеме, разделяющем спальню и гостиную, и пристально следит за действиями того, кого взял под свое крыло. Доверие к нему некрепкое, оттого проверка на вшивость, особенно сейчас, на первых порах, воспринимается им как святой долг.
Одновременно с этим он лениво размышляет о сегодняшнем вечере. Поход за водой прошёл без происшествий. Парень хорошо в этом подсобил. И в очереди перед ларьком не было скучно. Матвей, как оказалось, тот еще болтун. И ещё на ужин удалось попробовать напиток из хвои. В сумке парня, который, к слову, прикорнул в процессе готовки, нашлась парочка ветвей. К концу рассуждений Тимур осознает, что, несмотря на сумасшедший день, чувствует себя не так плохо. Вечер услаждает его своим спокойствием, позволяя ощутить себя чем-то вроде дрейфующей на волнах лодкой. Давно он подобного не ощущал. Уже и забыл, каково это.
Убеждаясь в отсутствии опасности, Тимур бесшумно уходит вглубь гостиной. Уже там он садится напротив буржуйки и повторно разводит огонь. Вскоре очки запотевают, бледное лицо обволакивает душистое тепло, а в ноздри проникает аромат, исходящий от углей. Тело наливается не свинцовой усталостью, как обычно, а легкой истомой, и он, стремясь прочувствовать это в полной мере, обнимает острые колени и кладет на них подбородок. Сначала его размытый взгляд направлен на огонь, потом же веки смыкаются. Он проваливается. Начинает существовать на грани между сном и реальностью, там, где мысли неторопливы и дыхание глубже и четче. Длится это недолго.
Раздаются шаги. К нему подходят. Тимур плавно поднимает ресницы и боковым зрением замечает Матвея. Парень присаживается рядом и протягивает руки к печке. Проходит порядка пяти секунд, прежде чем он шепчет, приподнимая уголки розовато-бледных губ:
— Очень ей понравились сказки. До последнего не хотела засыпать, чтобы ещё парочку послушать…
Сначала Матвей глядит на свои пальцы, покрасневшие от мороза, затем переводит взор на пейзаж за окном. Там на небе постепенно загораются миллиарды огней. Доносится глубокий вздох.
— Холодает.
— Да, — тихо-тихо соглашается Тимур и, садясь ровно, принимается протирать очки рукавом серой гимнастерки. В один момент он бросает на собеседника короткий взгляд и думает, что почти ничего о нем не знает. Кто он? Откуда? Что может рассказать о прошлом, а что — о настоящем? В глубине души рождается обыкновенный интерес, и Тимур, пребывающий в состоянии приятной расслабленности, спокойно принимает его. — Расскажи о себе.
Матвей явно не ожидает подобного запроса. Он с чистым замешательством поворачивается к нему и застывает. Вскоре этот ступор сменяется доброй лисьей манерой. Подпирая подбородок рукой, Матвей ставит перед ним одно-единственное условие. И шутливое, и серьезное одновременно.
— Только если ты порадуешь меня тем же.
Тимур вскидывает брови и дергает головой, но не от искреннего удивления, а лишь с целью подыграть. Такого поворота событий следовало ожидать. Он был к нему готов.
Матвей заметно воодушевляется, когда получает в качестве ответа короткий кивок. После этого, укладывая предплечья на колени, принимает задумчивый вид.
— С чего же начать? Ну, мне семнадцать. Так… Детство? О нем я мало что могу поведать: просто не в силах. Тогда я на улице постоянно гулял. А в доме маленький-маленький щенок бегал туда-сюда, забавно подпрыгивал и гавкал. Кличка ему была… Трезор, вроде, — он стыдливо пожимает плечами. — А… Меня ещё, знаешь, с каштаном сравнивали, с орехом таким. Говорили, что мы одного цвета, что я, как и он, мягкий и сияющий. Странно, правда? И это, я скажу, ещё так, пустяки. Ребята со двора и не такое иногда воображали, — Матвей хмыкает, когда различает тень потехи в его полусомкнутых глазах. — Ну, за беззаботностью школа следует, да? Я тогда хорошо сошёлся со многими людьми. С учёбой, конечно, туго приходилось. Редко где преуспевал, часто тройки перед глазами стояли. Скучно мне было, понимаешь? Не интересовало ничего… Только если русский и чтение. Вот там я был лучший из лучших, — шутливо хвастается он, покачивая головой из стороны в сторону, а затем — остепеняется. — Нет, потом, ближе к восьмому классу, я всё-таки взял себя в руки. Учителя, что отзывались обо мне как о «способном мальчике, но ленивом», нарадоваться не могли. Так и прошло несколько лет… Думаю, понятно, что было дальше. Жизнь изменилась. Люди изменились. Тот Ленинград, в котором я родился и вырос, изменился. И семья моя… — парень внезапно замолкает. Поворачиваясь к потрескивающему пламени, он шумно выдыхает и непринужденно подхватывает. — Нас было четверо: я, мама, папа и бабушка. Бабушка, мать папы, стала жить с нами, когда умер дедушка, то есть за несколько месяцев до войны. Она, знаешь, не любила нашу семью. Не любила нас, и не скрывала этого. Особенно маму. Насколько знаю, она считала ее недостойной своего сына. А папа… Папа думал иначе. Он очень ценил ее, защищал. Всё для нее делал. И это было… Красиво, — восхищенно шепчет он, смыкая ресницы. — Не забуду тот момент, когда получил от почтальона похоронку. И не забуду ее лицо, когда она узнала о его смерти, — парень замолкает. Тимур замечает, что всё это время безостановочно протирает одну и ту же линзу. Переходя на вторую, он кивает, давая понять, что весь во внимании. — И я, знаешь, не понимал, что делать, когда остался совсем один. Помню, оставил тело, и иду, куда глаза глядят. А потом… А потом карточки. И ночь. И квартира. И голос. И… Ты. Потом ты.
Тимур слышит, как легкая печаль в этом голосе рассеивается. И тогда с языка своевольно соскальзывает пара слов:
— А сейчас?
— Вы, — незамедлительно отзываются, подразумевая как его, так и Риту. Тимур отчетливо слышит добрую улыбку в этом голосе, отчего цепенеет.
После всего, что произошло сегодня, Матвей и вправду не думает о нем плохо. И вправду не таит неприятный осадок, оставленный им, смахивает его с плеч. Но как же так? Хоть что-то, но должно ведь быть. Хоть толику неприязни, но должен ведь человек испытывать по отношению к обидчику. Разве нет? Он ошибается?
— Что-то не так?
Внезапный вопрос выуживает его из толщи дум. Тимур, надевая очки, устанавливает крепкий зрительный контакт. Взор, устремленный на него, кажется искренне взволнованным, оттого он признается, ровно, с налетом смятения:
— Ты, кажется, не злишься на меня…
— А должен? — Тимур не знает, что сказать. Он дергает бровями, как бы интересуясь, насколько серьезен вопрос и есть ли смысл тратить на него силы. Матвей схватывает посыл налету. Испуская конфузливый смешок, он взлохмачивает свои и без того лохматые коричневые волосы. — Всё, что происходило сегодня… Я понимал. И слова, и действия — всё. Жизнь ведь сейчас такая. Вынуждает осторожничать… Да и всё ведь хорошо разрешилось! Чего это я должен обиду держать? — наклоняя голову вбок и прищуриваясь, Матвей протягивает к нему руку с выставленным на показ мизинцем. — Давай забудем всё плохое и запомним лишь хорошее? Начнем, как говорится, с чистого листа.
Тимур несколько раз переводит внимательный взгляд с пальца на парня и обратно, прежде чем неуверенно ответить. Телесная связь отзывается в нем странным ощущением — и не хорошим, и не плохим одновременно. От этого становится неуютно. Прерывая контакт первым, он берет книжную страницу, валяющуюся неподалеку на полу.
— Что насчет тебя, Тимур? Твоя очередь.
Прикидывая, что рассказать, Тимур рвет бумагу на мелкие кусочки и методично бросает их в огонь. Когда от последнего клочка остается лишь пыль, он приоткрывает рот.
— Как я и думал, мы с тобой сверстники. Как и ты, в Ленинграде родился. В детстве меня никто ни с чем и ни с кем не сравнивал, да и как-то некому было: со мной мало кто осмеливался заговаривать. Как я понимаю, внешность и манеры отпугивали. Уже тогда я был резким… А вообще я и не искал общения. Не видел в этом нужды, — Тимур томно вздыхает и, приподнимая очки, потирает веки. — Если говорить о школе, то я любил учёбу. Особенно математику. Часами мог сидеть над ней. Родители, помню, сердились, когда я засиживался допоздна. А я противился их наказам, — сначала Тимур всерьез прикидывает, стоит ли дальше развивать семейную тему. Потом же, осознавая, что ничего страшнее темы матери у него нет, он отпускает ситуацию. — Семья — я, сестра, мать и отец. Мы ладили и с бабушками, и с дедушками, но с нами они никогда не жили. Не было повода. Да и не выдастся он больше, — с правой стороны раздается многозначительное «они…», и он кивает, подтверждая, что никого из них больше нет в живых. В ответ на это ничего не следует. — О матери ты уже знаешь. Рита… Она дома сидит. С самого начала войны. В школу не ходит. Мать решила, что опасно это. И я согласен с ней. Потом, вдруг что, наверстает. Помогу ей с этим. Пережить бы только всё это, а остальное — не так важно. Отец… Он еще жив. Воюет. О матери он знает. Случайно разузнал. Я написал об этом, потом перечеркнул несколько раз, а он всё равно сумел прочитать… Да, мы письма друг другу шлем. Иногда. Вон, одно с недавних пор лежит. Никак ответить не могу… Ну и всё. Больше мне нечего рассказать.
— А чего ответить не можешь?
Тимур вяло отмахивается.
— Карандаш кончился. Руки не доходят новый сыскать.
— Не проблема, — в противовес роняет Матвей и берет с дивана почтальонку. Пара мгновений — и на свет появляется стержень средней длины. — Держи.
Тимур не успевает и глазом моргнуть, как нужная вещица касается его ладони. На душе теплеет.
— Сейчас тогда допишу и верну.
Тело с непривычной легкостью встаёт с пола. Тимур подходит к столу и достает из-под груды посуды маленькую железную коробку. Замок, висящий на ней, тихо щелкает — и миру показывается сложенный пополам листок. Тимур осторожно расправляет его и скользит взором по знакомым строчкам, последняя из которых обрывается на середине. По привычке несколько раз прокручивая карандаш между пальцами, он начинает писать. В тот момент он не чувствует, как по нему курсирует любопытный взор.
Спустя пятнадцать минут письмо дописывается. Организм требует сна, и Тимур, подчиняясь его воле, встает. Возвращая карандаш владельцу, что успевает перебраться на диван и заняться чисткой сумки, он перекидывается с ним парой фраз и скрывается за дверью. Уже в спальне Тимур устремляет взгляд на ключ, покоящийся в замочной скважине с самого утра. Насчет того, проворачивать его или нет, вопросов не возникает. Он делает это. И в правильности этого не сомневается: он ещё ни в чем не может быть уверен на все сто процентов.
***
17 ноября, 1943 год
За окном рассветает. Небо по обыкновению прячется за мрачными облаками, и первые проблески света кажутся тусклыми и холодными. Город вновь оживает под мерный стук метронома. Когда Тимур посещает гостиную, Матвей еще спит. Сначала он помышляет разбудить его, но потом решает оставить всё как есть: не находит смысла в его сиюминутном подъеме. «Точно ведь вплоть до выхода будет отвлекать и словом, и делом. Этого мне не надо», — с этим умозаключением он в тишине и с осторожностью приступает к привычным утренним делам. Так истекает час. Когда до работы остается сорок минут, Тимур, доселе не бросающий и взгляда на эту всклокоченную макушку, начинает коситься в ее сторону, и далеко не по-доброму. В конечном счете он не выдерживает и, подходя к постели, присаживается перед погруженным в негу лицом. До того погруженным, что с кончика рта чуть ли не стекает слюна. Тимур на мгновение дается диву — вот как, оказывается, люди могут спать в такое время — и щелкает пальцами перед чужим носом. Реакция поступает незамедлительно: Матвей морщится, выглядывая меж ресниц. — Проспать вздумал? — риторически спрашивает Тимур, показательно вскидывая брови. Парень еще пару мгновений вглядывается в его серые радужки, после чего, глубоко вздыхая, с трудом присаживается. И, видимо, из-за сонливости не улавливая его тон, дает ответ: — Да нет, я всегда под выход встаю. Привык. А то, что вчера… Это… Так… От Риты очнулся. Да. Внимая расплывчатую речь, Тимур осматривает Матвея с ног до головы. Состояние его оставляет желать лучшего: глаза заспанные и красные, лицо бледнее, чем обычно, в движениях вялость, и тело в горбатой позе. Не дело. Скрещивая руки на груди, он не удерживается от вопроса: — Ты спать когда лёг? Матвей молчит, сконфуженно потирая шею. Тимур не может развидеть в нем глупого щенка. Он продолжительно выдыхает, опускает руки и отходит. Вскоре возвращается на то же место с горячей водой. — Пей и собирайся. Нам скоро выходить, — с напускным раздражением разъясняет он, отмечая, как парень заметно оживляется при виде исходящего от кружки пара. — Хорошо-хорошо. Спасибо, — Матвей тянется к нему, но в итоге на половине пути прерывается, отвлекаясь на карман своей синей рубашки. Из него он вынимает сухарь, тот, что не доел вчера, и торопливо сует его в зубы. После этого кружка всё-таки оказывается в его руках, и он, улыбаясь глазами, повторяет свои слова, нечетко, почти неразборчиво. — Спасибо ещё раз, — Тимур, невольно задерживая на нем взгляд, угукает и удаляется. Пока Матвей ест, укрываясь одеялом с головой, оставляя снаружи лишь лицо и пальцы, Тимур одевается. Накидывая коричневую куртку, он, следуя привычке, сует руки во внешние карманы и вытаскивает из них монеты, чтобы убедиться, что их не больше и не меньше, а как раз столько, сколько необходимо. Как только это происходит, звучит изумление: — Ты что, деньги с карточками в карманы кладёшь? В карманах носишь? Тимур застывает, нервно дергая кадыком. — А ты на кой черт свой нос суешь, куда не просят? Матвей, попадая под острый, как точеное лезвие, взор, заметно тушуется. Он озадаченно моргает, после чего, по всей видимости, осознавая свой просчет, вертит головой. — Нет-нет, послушай. Я без злого умысла. Я про это. Я это имел в виду, — он кивает в сторону почтальонки, лежащей неподалеку. — У меня дома есть ещё одна такая вот сумка. Хочешь, я тебе её принесу? Сегодня же, после работы. В нее положишь вещи и будешь носить. Это очень удобно. М? Ну что? Тимур сначала теряется: не ждал он подобных заявлений. Потом прикидывает, что наличие сумки — и вправду неплохая идея. — Хорошо. — Тогда договорились! Матвей хмыкает и продолжает беззаботно сёрпать кипяток. Тимур, незаметно поглядывая на него, продолжает одеваться. Интересный всё-таки человек — этот Матвей. Тимур и не припоминает, когда в последний раз его кто-то так заинтересовывал.***
Рабочий день заканчивается. Они, преждевременно посещая лавку и почтамт, расходятся у подъезда. Тимур посещает Неву и возвращается до сумерек. Матвей подходит чуть позже, примерно через час, когда улицы уже обволакивает синева и люди становятся черными тенями, не имеющими четких очертаний. Улавливая согласованный между ними стук в дверь, Тимур впускает путешественника, и тот заходит, еле волоча ноги. Помимо сумки, он решает прихватить с собой еще «парочку» вещей: чистую сменную одежду, ведро, уже, на удивление, полное воды, уголь для чистки зубов, чашку и много чего еще. Тимур дивится тому, как парень сумел всё это в одиночку донести. Он даже открывает рот, чтобы поинтересоваться, зачем тащить так много за один раз, но Матвей его опережает. Подскакивает, чуть ли не в лицо тыкая зеленой почтальонкой. — Смотри, что я принёс! Теперь она — твоя спутница. Спутница на все времена, так сказать… Грязноватая, конечно, но зато целая и невредимая, — орудуя ею, как вздумается, Матвей внезапно обнаруживает внушительную дырку во внешнем кармане. Цепенея, он таращиться на нее. Выглядит это курьезно. — Ну, или не совсем… Ну, хоть вся не съедена — и на том спасибо, — хмыкает он и переходит к обозрению внутренней части сумки. — Тут и выемки есть, и ремешок… О, я тебе ещё кошель взял! Не знаю, подумал, вдруг понадобится… Он еще такой интересный. Сейчас, — парень старательно копается в закромах и в какой-то момент вытягивает тканевый мешочек. Судя по тому, как на его облик ложится тень удрученности, это явно не то, о чем шла речь. — А… И ещё вот. Держи. Теперь это наше. Общее. Бери, когда душа пожелает. Матвей тяжелым броском передает эту ношу. Тимур незаметно ощупывает ее. — Откуда это? — незамедлительно вопрошает он, когда выясняет, что в его руках покоится внушительное количество монет. Матвей тотчас совсем тускнеет. Отводя взгляд, он склоняет голову. Тимур не на шутку настораживается. Украл? Или ему подкинули? Это вопрос угрозы? Хмуря брови, он решительно повторяет. — Матвей, откуда это? — Это деньги бабушки. — Какой бабушки? — Моей. Матвей продолжает стоять с опущенной головой. Тимур недоуменно вздыхает. Бабушка ведь умерла. Нашел где-то в квартире? Так почему не радуется находке? Тишь повисает над ними и не снисходит до тех пор, пока не раздается скрип двери. Талию Матвея обвивают тонкие девичьи руки. Пару мгновений тот пребывает в растерянности, а затем — успешно цепляет на лицо маску безмятежности. — Ой, Рита, привет… Как у тебя дела? Как себя чувствуешь? — Рита не издает ни звука. Она просто слабо улыбается ему, подобно котенку, рассчитывая, что он сам обо всем догадается. И он догадывается. — Сказку хочешь, да? Тогда беги, выбирай. Я сейчас приду, — девочка довольно кивает и уходит, шаркая по полу рваными теплыми носками. Матвей провожает ее взглядом, после чего коротко вздыхает и протягивает ему сумку. Тимур подмечает, как его лик вновь приобретает первозданную черту — потерянность. — Что такое? Юноша качает головой и уходит, оставляя его наедине с мыслями.***
Поздний вечер подкрадывается незаметно. Подходит время ужина. На этот раз они едят похлебку из кусочка кожаного ремня, предварительно обожженного на раскаленной сковороде, и небольшой горстки зерна. На вкус этот мутный бульон гадкий, горьковато-пресный, но выбирать не приходится: несмотря на его мерзость, он мало-мальски обладает питательными веществами. А тех сейчас, как известно, днем с огнем не сыщешь. Когда трапеза подходит к концу, Тимур берется за организацию того, что всякому пятому блокаднику уже и не снится, — бани. Она случается у них каждые четыре дня. И выглядит, по меньшей мере, жалко. Как известно, канализация в городе не работает еще с 1941 года, поэтому ванная комната практически во всех домах теряет свою основную функцию. У него — так точно. Вместо ледяной ванны, Тимур использует большой металлический тазик. Он выносит его в гостиную и ставит перед раскочегаренной донельзя буржуйкой. Тепло распространяется на него, и он постепенно перестает морозить босые ступни. Тогда дело остается за малым: смешать студеную воду из ведра с горячей водой из чайника, взять кусочек мыла, добытого на барахолке, и ополоснуться. Всегда в первую очередь купается Рита. Когда приходит время, Матвей отправляется покорять просторы спальни, а Тимур, как обычно, остается, чтобы помочь. Рита не противится его присутствию, наоборот, ей становится гораздо спокойнее, когда он рядом. После того как с миниатюрного исхудавшего тела сходит накопленная грязь, Тимур укутывает его в недавно выстиранную и высушенную им одежду. Пока Рита греется у печки, он с целью экономии стирает ее вещи в использованной воде. Вычищается она, конечно, не так хорошо, но это, однозначно, лучше, чем ничего. В конечном итоге мутная жидкость переливается в другой таз, чтобы в ближайшее время — обычно следующим утром — оказаться на улице. Дальше, отсылая сестру в кровать, он моется сам, а за ним — и Матвей. Тот без проблем соглашается с его «банным» распорядком. В конце концов над печкой на старой веревке сохнет на несколько вещей больше, чем обычно. Спустя время на Ленинград опускается глубокая ночь. Рита уже спит, согреваясь под грудой одеял. Тимур покоится на диване и рвет «Полное собрание сочинений М. Ю. Лермонтова», взятое из стопки книг, предназначенных для топки. Матвей, натягивая на нос ворот коричневого вязаного свитера, проводит время за столом, что-то сосредоточенно расписывая. Что именно — Тимур не интересуется. Ему интересно лишь одно — его состояние. Он сам на себя не похож. Весь вечер что-то роняет, не слышит, что ему говорят, всё время находится в своих мыслях. Это напрягает. В один момент Матвей косится на тканевый мешок, лежащий неподалеку на столешнице. Тогда Тимур не медлит. — Расскажи, что случилось. Парень не реагирует некоторое время. — Всё в… — Нет, не в порядке. Прекращай. Матвей сжимает губы. Секунда-две — и он сдается. — Сумка… Сумка твоя лежала в шкафу на верхней полке. Там же стояла и большая бабушкина ваза. Бабушка вплоть до своей смерти строго-настрого запрещала прикасаться к ней. Говорила, что это чрезвычайно важная вещь для нее, не дай бог кто из нас разобьет — век проклинать будет… То и понятно, — презрительно хмыкая, Матвей берет мешок и достает один рубль. — Я случайно задел ее ногой. Она, конечно, упала и разбилась. И знаешь, что? Из нее посыпались монеты. Как я понял, бабушка копила их еще до войны. Не знаю, на похороны себе или на другие нужды. Да и не в этом дело, — безмятежность резко сменяется злобой. Матвей ненавистно щурится на кусок металла и пускает желваки бегать по скулам. Тимур впервые видит, чтобы тот пребывал в таком чувстве. И это, на удивление, порождает в нем не опасение, а некое любопытство. — Я не знал о них. Никто из моей семьи не знал, понимаешь? Ее ненависть к нам была так сильна, что она утаила такое. Даже перед своей смертью, когда, казалось бы, уже нечего терять, утаила… Будь всё иначе, думаю, мама бы еще была жива. Будь всё иначе, мне бы не пришлось успокаивать ее, когда она потеряла несколько рублей из-за болезни, которая пришла после смерти папы. Не пришлось бы видеть, как она горюет, когда бросает работу, как плачет, шепча о том, что не смогла обо мне позаботиться. Не пришлось бы насильно кормить ее хлебом, лживо убеждая, что денег на всё хватает. Не пришлось бы проходить через это, понимаешь? — Тимур не может не отметить, как чужие губы и голос подрагивают от напряжения. Он полагает, что это непременно достигнет своего пика — слез или сильной вспышки агрессии, — но ошибается. Всё просто сходит на «нет». Черты лица безвольно повисают. Тот огонь, что зародился в них, оставляет после себя лишь горстку пепла. — Впрочем, нечего об этом думать. Уж ничего не поделаешь. Матвей дергано кивает головой, как бы соглашаясь с самим собой, и отправляет монету на старое место. Откладывая мешок в сторону, он возвращается к тому, чем занимался изначально. Тимур не сводит с него глаз. — Мне жаль. — Ничего. — Почему ты не хотел говорить об этом? Парень ведь ранее спокойно посвящал его в подобные сферы своей жизни. Что же изменилось на сей раз? — Ну, не сказать, что не хотел. Хотел, но, понимаешь… Не люблю я это. Не люблю выговариваться. Всегда думаю, что людям и без меня плохо. Что людям не нужны чужие проблемы и переживания… Особенно сейчас. В наше-то время, — отстраненно рассуждает Матвей, после чего растягивает губы в слабой улыбке. — На ум сразу приходят наши недавние разговоры, да? На самом деле, я сам себя не понимаю. Видимо, несколько дней, проведенных в пустой квартире, дали о себе знать. Тимур опускает глаза и качает головой. — Знаешь, брось это. Не знаю насчет других людей, но скажу за себя. Если в следующий раз захочешь мне что-то рассказать, то, в самом деле, рассказывай. Не думай. У нас и кроме этого есть о чем думать. Ты так не считаешь? Сначала Матвей расширяет глаза, глядя на него изумленно, а после, на удивление, — как-то по-особенному изгибает губы. — Хорошо, Тимур. И… Спасибо. Тимур без раздумий кивает и продолжает рвать листы, стараясь не обращать внимание на слабое тепло, разливающееся в груди при вспоминании той улыбки. После этого гостиную навещает своего рода идиллия, поддерживаемая хрустом печи и постукиванием настенных часов. Довольно скоро они расходятся. Когда Тимур оказывается спальне, в поле зрения тут же появляется ключ, торчащий из двери. Он, как и всегда, протягивает к нему руку, но на половине пути внезапно дергается, замирая. Что это? Не находя причину возникновения такой странности, он беспечно закрывает на нее глаза — и ключ в замочной скважине разражается характерным звуком.
