Сказание о марионетке

Гнев накрывает Сецилию резко, как удар в грудь. Руки напряжены, пальцы сводит, внутри все требует движения. Сказать. Ударить. Разрушить. Но посмотрев на Аластора - все рассыпается. Он спокоен. Не торжествующий, не насмешливый даже. Любое слово, которое поднимается у нее в горле, она видит у него в глазах заранее. Как будто весь диалог прописан заранее. Она понимает: если она закричит - он позволит. Если обвинит - сделает ровно так, чтобы это стало бессмысленно. Если уйдет - он не удержит, и именно это означает поражение. Ни один исход не ее. Гнев не находит выхода и начинает жечь изнутри. Это осознание проигрыша еще до начала партии. Она чувствует себя шахматной фигурой, которой уже поставили мат, но вежливо ждут, пока она сама это заметит. Сецилия сжимает челюсти. Молчит. Молчание - единственное, что он не может повернуть против нее сразу. Он сцепляет руки за головой и откидывается назад, расслабленно, как человек, которому больше не нужно торопиться. - Видишь, - говорит он тихо. - ты уже не делаешь того, чего от тебя ждут. Долгое молчание. Сецилия молчит, потому что боится провала, а Аластор молчит, потому что ему все равно - Ты думаешь, что проиграла, - наконец говорит Аластор - Потому что видишь только мои ходы. Он поворачивает голову и впервые без хищного взгляда смотрит на куклу. - А я жду твой. Ее всячески раздражает осознание того что идет на поводу. Но именно сейчас действительно нужно осуществить ход и он будет считаться не поражением, а противостоянием ему. На каждой стычке с ним она испытывает злость, гнев, осознание, что она в ловушке. А он.. неподвижен. Камень. Любая ее реакция для него либо ожидаема, либо полезна. Он не злится, не срывается, не теряет ритм. И это бесит сильнее любых слов. Единственный выход, который она видит – сделать то, что вызовет у него бурную реакцию. Сецилия перебирает варианты быстро, почти механически. Крик - бессмысленно. Уход - он этого ждет. Молчание - он уже видел. Попытка ударить - закончится так же, как всегда: она остановится раньше, чем доведет до конца. И тогда ее осеняет. Она вдруг осознает простую вещь: он всегда прикасался первым. Всегда. Ее лицо, ее плечи, ее талию - уверенно, без разрешения, будто это естественно. Но она не помнит ни одного момента, когда кто-то касался его так же свободно. Как будто вокруг него существовало невидимое правило, которое никто не нарушал. Мысль холодная и злая. И от этого особенно ясная. Если она хочет пойти против него - нужно не сопротивляться. Нужно вторгнуться. Сецилия сидит рядом, на краю матраса. Сутуло, напряженно. Колени подрагивают от сдерживаемой злости, пальцы сжимаются и разжимаются, словно она перебирает невидимые варианты в голове. Воздух между ними плотный, липкий, неприятный. Она бросает на него короткий взгляд. Он не поворачивает головы. И в этот момент решение будто щелкает. Сецилия резко меняет положение: упирается ладонью в матрас, и садится на него. Руки по обе стороны его плеч. Матрас глухо прогибается. Аластор не шевелится. Руки по-прежнему за головой. Поза не меняется. Он даже не сразу переводит взгляд с потолка. Сецилия кладет ладони ему на грудь. Его черная рубашка полу расстегнута, но не слишком. Кукла старалась не касаться его кожи, чтобы это не стало интимным. Внутри нее пульсирует лишь одна мысль: Разозлись. Оттолкни. Брось меня. Сделай так, чтобы я перестала быть тебе нужной. Она смотрит на него сверху, почти вызывающе, проверяя, треснет ли, наконец, эта идеально выстроенная оболочка. Если он ее отвергнет - она выиграет. Если взбесится - она выиграет. Если сломается - тем более. Когда он, через какое-то время, переводит на нее взгляд, это происходит без спешки. Голова поворачивается на несколько градусов, чтобы посмотреть в глаза. В его лице ничего не меняется. Ни тени раздражения, ни любопытства, ни удовольствия. - И это твой ход? - говорит он тихо. Сецилия застывает на секунду. Она пытается себе внушить, что все, что она сейчас сделала это в целях выбить его из колеи. Сейчас она сделала все что хотела и получила результат. Кукла сама аккуратно слезла с него. Матрас снова тихо выравнивается. Воздух между ними возвращается, но легче не становится. Аластор остается лежать так же, как и раньше спокойно и неподвижно. А Сецилия в этот момент смотрит на него и понимает, что она получила подтверждение. Ведь он удержал все: лицо, уши, голос, позу - но тело выдало главное: оно было невероятно напряжено все время. И это ключ. Она осознает простую и неприятную для него вещь: если он тратит усилие, значит, она нажала туда, куда можно нажимать. И вот тут начинается ее тихая победа. Потому что нашла рычаг, который он вынужден удерживать двумя руками.