Улыбнись, милая.

Альфонс зашипел сквозь стиснутые зубы, и звук этот эхом отразился от кафельных стен туалета. Он осторожно вытащил свой член из расстегнутых штанов, всё ещё чувствуя тупую, ноющую боль от пинка, который нанесла ему маленькая шлюшка. Каждое прикосновение к ноющей плоти отдавалось волной дискомфорта. Он почувствовал некоторое облегчение, когда моча наконец начала течь, журча и ударяясь о фарфор писсуара, и в воздухе распространился резкий аммиачный запах. Он радовался, что она, возможно, не повредила его так сильно, как он опасался. Он мысленно проклял её, эту светловолосую сучку, и поклялся себе, что если когда-нибудь увидит её снова, то поступит с ней отвратительно. Он преподаст ей урок, который она никогда не забудет. Его жирные пальцы сжались в кулак при одной мысли об этом. Внезапно его внимание привлек звук открывающейся двери мужского туалета — тихий, почти деликатный скрип петель. Он на мгновение поднял голову и увидел шатена в очках, который неторопливо пробирался к раковинам, не обращая на него никакого внимания. Мужчина остановился у зеркала, поправил галстук-бабочку и включил воду. Альфонс быстро отвел взгляд, не желая выглядеть каким-то подонком, пялящимся на других, и снова занялся своим делом, чувствуя, как напряжение в мочевом пузыре спадает. Моча текла медленнее, сходя на нет. Как только он закончил, он осторожно встряхнул член, всё ещё морщась от боли, прежде чем приготовиться убрать его обратно в трусы, уже предвкушая, как снова почувствует эту проклятую боль. Но боль, которой он никак не ожидал, оказалась внезапным, оглушительным треском по черепу, за которым последовал целый ливень острых осколков стекла, застучавших по его лицу и плечам, звенящих по кафельному полу. В нос ударил запах виски. — Черт возьми! — закричал он в шоке, и его грубо оттащили от писсуара, заставив пошатнуться. Он попытался сфокусировать взгляд на человеке, который только что вошел, но тут же увидел яркие вспышки звезд, когда чей-то кулак с невероятной силой врезался прямо в его левый глаз. Не успел он даже вскрикнуть, как удар снова обрушился на него, и он тяжело рухнул на спину, ударившись затылком о холодный кафель. Он лежал, всё ещё наполовину высунув наружу свой сжавшийся от страха и боли член, и в глазах у него плыло. — Отвратительно, — услышал он, как мужчина что-то невнятно прорычал над ним, и в этом голосе было столько яда, что у Альфонса кровь застыла в жилах. Внезапно его схватили за горло и с нечеловеческой силой прижали к стене. Холод плитки обжёг спину даже сквозь ткань пиджака. Он удивлялся явной грубой силе этого худощавого мужчины, способного удержать такую тушу, как он, на весу. Своим единственным здоровым глазом, который болел так, словно его залили кислотой — хотя всего через несколько секунд по нему ударили снова, и мир окончательно погрузился в мутное месиво, — он мог видеть только дикий, пугающий блеск в его глазах и губы, которые были широко раскрыты, обнажая зубы в почти маниакальной, неестественно широкой ухмылке. Мужчина нанес ему ещё несколько ударов по лицу — методичных, хлестких. Каждый удар отзывался хрустом, и боль расцветала огненными вспышками. Альфонс был слишком оглушен, чтобы сопротивляться; каждая его жалкая попытка поднять руки или оттолкнуть нападавшего только сильнее выбивала его из колеи. Он мог только чувствовать, как его лицо раздувается, становится чужим, подушкой из плоти, налитой кровью. Металлический привкус заполнил рот, и он не был до конца уверен, целы ли ещё его челюсть и нос, потому что всё лицо превратилось в один сплошной пульсирующий комок боли. Внезапно удары прекратились. Тяжелое дыхание нападавшего заполнило тишину. Рука на его шее сжалась сильнее и потянула его вперед, рывком приблизив его разбитое, кровоточащее лицо к лицу улыбающегося мужчины. Из того немногого, что он мог видеть сквозь заплывшие щели глаз, он различил прищуренные глаза, смотрящие на него с выражением холодной, расчетливой ярости. Сквозь гул белого шума, пульсирующий в ушах, он с трудом разобрал вопрос, произнесенный низким, вибрирующим голосом: — Ты прикасался к ней? Сбитый с толку, он испуганно заикался, и голос его прозвучал жалким бульканьем: — Ч-ч-ч-что? — Ты не глухой, мой добрый друг, — прошипел мужчина сквозь свою жуткую ухмылку, и голос его сочился ядом, а горячее дыхание обожгло разбитую кожу Альфонса. — Я спрашиваю ещё раз: ты прикасался к ней? — Ч-кто?.. Я-я-я не з-знаю, о ком ты г-г-говоришь… Еще один сильный удар в лицо, на этот раз пришедшийся по скуле. Альфонс почувствовал, как его рот наполняется теплой, соленой кровью, которую он инстинктивно проглотил, поперхнувшись. Его лицо снова рывком приблизили к нападавшему, и он почувствовал, как тот выдыхает ему в щеку горячий воздух. От него пахло виски и чем-то еще — чем-то диким, животным. — Девушка, — прорычал он с чистой, незамутненной злобой, и голос его звучал более по-звериному, чем когда-либо. — Маленькая «изюминка», которую ты хотел «воплотить в жизнь». Ты. Прикасался. К. Ней? Теперь он понимал, о ком тот говорил. Эта светловолосая шлюха. Осознание накатило на него, смешанное с животным страхом, а под ним скрывалось полное замешательство, недоумение, почему это имеет смысл только сейчас. Но из задумчивости его вывел грубый рывок — мужчина яростно потряс его, вжимая в плитку, требуя ответа. Не в силах ясно соображать в этот удушающий, кровавый момент, Альфонс едва выдавил из себя ответ сквозь разбитые губы: — К-к-её руке… Только руку… Теперь этот ответ попал в точку для Аластора. Ни секунды не колеблясь, он резко выпрямился и потащил мужчину за удавку, словно мешок с отбросами, к одной из туалетных кабинок. Там, на грязном кафельном полу, лежал большой, зазубренный осколок стекла от стакана, который он использовал ранее для нападения, — тот самый стакан, из которого этот подонок пил виски в баре, и который Аластор незаметно стащил, когда Хаск отвернулся, зажав в кармане пиджака, прежде чем последовать за ним в туалет. Аластор грубо поставил мужчину так, чтобы тот, пошатываясь, стоял на коленях над унитазом, лицом к грязной воде. Он обошел его, чтобы нависнуть над ним сзади, всё ещё крепко держа за шею, его пальцы впивались в жирную плоть, перекрывая доступ воздуха. — ПОЖАЛУЙСТА! Я БОЛЬШЕ НИГДЕ К НЕЙ НЕ ПРИКАСАЛСЯ! КЛЯНУСЬ! ПОЖАЛУЙСТА, ОТПУСТИ МЕНЯ! ПОЖАЛУЙСТА, НЕ ДЕЛАЙ ЭТОГО! Он начал яростно вырываться, его тело сотрясалось в конвульсиях животного ужаса. Он брыкался и извивался достаточно сильно, чтобы почти вывести Аластора из равновесия, если бы тот не перенес свой вес на подушечки ног, прочно упершись в пол. Другой рукой Аластор схватил мужчину за влажный, сальный затылок и с силой ударил его лицом о край сиденья унитаза. Раздался глухой, тошнотворный хруст, и крики на мгновение стихли. Музыка рэгтайма, доносившаяся со сцены, была достаточно громкой, чтобы заглушить даже самые истошные крики мужчины и последовавшие за ними жалкие вопли боли. Аластор предусмотрительно и незаметно запер дверь, когда вошёл. Плач теперь разносился по всему закрытому туалету, отражаясь от плитки, и от этого звука по всему его телу пробегала приятная, почти чувственная дрожь. Знакомая, любимая дрожь. О, как Аластор наслаждался криками слабых. Как ему нравилось слушать, как они испускают свои последние, сдавленные вздохи, умоляя его о пощаде. Ему нравилось видеть себя возвышающимся над их жалкими, дрожащими телами. Он чувствовал эйфорию — чистую, электрическую, — кайф, которого никогда не смог бы получить ни от чего другого. Он чувствовал себя таким могущественным. Таким живым. Как он восхищался этой ошеломляющей способностью заставлять кого-то полностью отдаться на его милость, умолять о помиловании, которого никогда не будет. Полностью отдаваться темным, плотским желаниям, которые таились в самой глубине его души. Как это было волнительно! Как это обжигало его до самого нутра! Но этот человек может кричать сколько угодно. Он может умолять обо всём, что ему дорого. Но ничто не могло спасти его сейчас. Не с тех пор, как он прикоснулся к мисс Чарли Магне. Нет, с тех пор, как он коснулся своими грязными, жирными лапами той драгоценной, нежной кожи, которая должна принадлежать только ему. С этой отвратительной мыслью Аластор поднял подбородок мужчины так, чтобы была видна его толстая, пульсирующая сонная артерия, и прижал острый как бритва кончик осколка к яремной вене. Ублюдок метался и визжал, как дикая свинья на бойне, и сопротивлялся изо всех сил, вкладывая в борьбу весь ужас умирающего животного. Но хватка Аластора была железной, удерживая его голову на месте с пугающей легкостью. Холодное стекло вдавливалось в потную кожу, и он чувствовал, как под ним бешено бьется пульс жертвы. И с мастерством, отточенным временем и долгим опытом, он медленно, почти чувственно провел стеклом по жирной коже на шее. Плоть разошлась с тихим, влажным звуком. Он наблюдал, как свежая, алая кровь — почти черная в тусклом свете — беспорядочно хлынула из раны, заливая рубашку, заструившись по краям унитаза, окрашивая воду в темно-красный. Он наблюдал, как человек, который так упорно и отчаянно боролся за свою жалкую жизнь, медленно затихал и умирал у него на глазах. Свет в его глазах угас, оставив лишь пустоту. Аластор оставался в таком положении некоторое время, просто наблюдая за потоком крови. Её металлический, соленый запах заполнил кабинку, тяжелый и пьянящий. Он отпустил мужчину только тогда, когда поток прекратился, позволив безжизненному телу с глухим стуком упасть на пол туалета. Осколок стекла выпал из его ослабевших пальцев и со звоном разбился о кафель. Аластор отступил назад и вышел из кабинки, не сводя глаз с того кровавого беспорядка, который он устроил. Он удивлялся, с каким огромным облегчением заметил, что не испачкал свой костюм кровью. Он стоял, тяжело дыша, чувствуя, как гулко и торжествующе бьется его сердце, и его сознание медленно возвращалось к полному, холодному самообладанию. Он с любопытством улыбнулся своему отражению в зеркале над раковиной, вспоминая всё, что произошло за последние несколько минут. Однако его возбуждение не уменьшилось. Оно только усилилось при мысли о катализаторе. «О, Чарли…» — его мысли были почти как благоговейная молитва. «Ты творишь со мной чудеса…» Внезапный резкий стук в дверь вернул его внимание к реальности. Он услышал, как Ниффти позвала его с другой стороны, и её голосок прозвучал на удивление деловито: — Мистер Ал? Теперь мы можем войти? Аластор бросил один быстрый взгляд в зеркало, чтобы оценить, в какой беспорядок он превратил себя. Честно говоря, это было не так уж много — он позаботился о том, чтобы кровь не попала на его одежду, так что теперь он был практически безупречен. Ему нужно было лишь поправить слегка съехавший набок галстук-бабочку и пригладить несколько растрепанных прядей волос, прежде чем он направился к двери. Его шаги гулко отдавались в тишине. Когда он отпер дверь, Хаск немедленно втолкнул его обратно внутрь, схватив за воротник пиджака. Бармен прекрасно знал о неприязни этого человека к чужим прикосновениям, так что, по крайней мере, проявил уважение, схватив только за одежду, а не за горло. Он притянул Аластора к себе и прорычал ему прямо в лицо, обдавая запахом виски: — Клянусь Богом, если бы не то, что ты любимчик Рози, я бы сам вышвырнул тебя из этого заведения, как только узнал. Ниффти снова заперла за ними дверь, крикнув какому-то парню снаружи, который попытался войти, что она закрыта на уборку, и встала в сторонке, с интересом наблюдая за перепалкой между двумя мужчинами. Аластор только усмехнулся — тихо, не очень извиняющимся тоном. — Приношу глубочайшие извинения за дополнительные обязанности, которые я возлагаю на вас двоих, мой друг. Хаск громко выругался и раздраженно потер лицо ладонью, чувствуя, как в висках нарастает пульсирующая боль, способная соперничать с самым жестоким похмельем. Он задавался вопросом, почему он вообще беспокоится об этом чокнутом ублюдке. И, говоря о похмелье, как бы он хотел выпить прямо сейчас, предпочитая окончательно напиться до беспамятства, чем разбираться с тем дерьмом, в которое его снова втянули. Но он знал, что пока не может вернуться в бар — даже если бы он просто послал всё к черту прямо здесь и сейчас, он знал, что Рози не обрадовалась бы, если бы он не помог замести следы. А он в долгу перед ней за то, что она дала ему работу, место для ночлега и бесплатную выпивку. Так что она тоже крепко обвела его вокруг своего мизинца. Смирившись с этой паршивой ситуацией, он просто тяжело вздохнул и спросил: — Итак, где он? Аластор небрежно указал подбородком на одну из кабинок, к которой Хаск неохотно последовал. Он заглянул внутрь и немедленно отпрянул, подпрыгнув на месте. — ИИСУС, БЛЯДЬ, ХРИСТОС!!! — Хаск громко заорал, и его голос эхом разнесся по помещению, когда он увидел кровавую сцену внутри кабинки. — ТЫ АБСОЛЮТНО ЕБАНУТЫЙ! — Ах, ну, это просто необходимо было сделать! — ответил Аластор, на его вкус, чересчур восторженно, поправляя манжеты. — И почему именно это, мать твою, нужно было сделать?! — спросил Хаск, пятясь от места происшествия, когда Ниффти, наоборот, проскользнула мимо него внутрь. Несмотря на то, насколько он был взбешен тем, что ему снова приходится выполнять «обязанности по уборке» на работе, он задавался вопросом, что именно побудило Аластора совершить это убийство здесь и сейчас. Вспомнив тот ледяной, убийственный взгляд, которым он одарил бедолагу там, в баре, Хаск понял, что это не было случайным убийством ради забавы. У этого была конкретная цель. Но какая? Всё, о чем говорил Альфонс, — это то, что какая-то девчонка надрала ему задницу… Постойте-ка… Хаск посмотрел на Аластора, который не ответил на его вопрос и вместо этого задумчиво смотрел на свое отражение в зеркале, словно любуясь собой. Хаск знал, что было бы неправдоподобно думать, что Аластор сделал бы это из-за какой-то девушки. Этот мужчина был не из тех, кто заботится о чьей-либо юбке, судя по тому, как все они вели себя рядом с ним. Хаск даже не мог припомнить, был ли вообще в жизни Аластора хоть кто-то, кто мог бы заставить его что-то почувствовать. Да, именно так. Это уже переходит все мыслимые границы. Аластор, должно быть, сделал это по какой-то другой причине или, что более вероятно, вообще без причины. В конце концов, этот человек был абсолютно непредсказуем. — АААААА! Оба мужчины немедленно повернулись на звук пронзительного крика и увидели Ниффти, выходящую из кабинки с выражением крайнего отвращения на лице. — Вы могли бы, по крайней мере, сначала привести его в приличный вид, мистер Ал! — закричала она, раздраженно указывая пальцем на тело. — Я не хочу убирать беспорядок с хот-догом прямо у себя перед носом! Аластор от души рассмеялся — глубоким, раскатистым смехом — и принес Ниффти свои искренние извинения. Она только надула щеки и скрестила руки на груди, ясно давая понять, что не намерена приближаться к телу, пока что-то не будет с этим сделано. Без малейшего промедления Аластор повернулся к Хаску, его глаза всё еще блестели от возбуждения. — Разберись с этим, Хаск. — ТЫ ЧТО, БЛЯДЬ, ИЗДЕВАЕШЬСЯ НАДО МНОЙ??!

***

Ночь опустилась на болота, принеся с собой густую, почти осязаемую влажность. Протоки были почти непроглядно черными, и единственный свет исходил от полной луны, висящей высоко в небе и отбрасывающей на воду призрачные серебристые дорожки. Воздух был наполнен симфонией звуков ночных существ: монотонным стрекотом сверчков, басовитым кваканьем жаб, доносящимся откуда-то из зарослей кипарисов, уханьем совы… И тяжелым, зловонным запахом застоявшейся воды, гниющей растительности и чего-то мускусного, животного. И аллигаторы — их массивные, покрытые броней тела лениво скользили в темной воде, а мощные челюсти сильно и громко щелкали, с хрустом ловя брошенное им вкусное мясо. В баре был настоящий бардак, чего Рози не совсем оценила, отчитав Аластора, как провинившегося мальчишку, за его излишнюю безрассудность, учитывая, что вокруг было полно гостей. После того, как Ниффти с одержимой тщательностью вымыла туалетную кабинку до состояния почти хирургической чистоты, они смогли тщательно скоординированно вынести тело в потайную комнату в задней части её торгового центра. Там, где обычно пахло старыми книгами и пылью, теперь стоял тяжелый запах крови и разделанной плоти. Вся грязная работа была выполнена быстро и умело. Теперь от свиньи остались только аккуратно нарезанные куски, идеально подходящие для скармливания аллигаторам. Ниффти, казалось, почти развлекалась, подбрасывая кусок в воздух и наблюдая, как рептилии выпрыгивают из воды, блестя чешуей в лунном свете, чтобы схватить его своими смертоносными пастями. Она даже хихикала, бросая следующий кусок в воду и наблюдая, как они яростно сражаются за него, поднимая фонтаны брызг. Она назвала это их «водным кодексом». Аластор сидел на покрытом влажным, скользким мхом камне вдали от воды, ощущая спиной его холод, и тихо курил сигарету. Кончик её тлел оранжевым в темноте, и горьковатый дым смешивался с запахом болота. Он молча наблюдал, как его товарищи заканчивают работу. Он не проронил ни слова, когда Хаск, тяжело ступая, подошёл и встал рядом с ним, предоставив Ниффти доделывать остальное. Бармен вытащил из внутреннего кармана куртки сигару и сунул её в зубы. — Есть прикурить? — спросил он, и Аластор вежливо протянул ему свою зажигалку. Огонек на мгновение осветил их лица. Хаск глубоко затянулся, чувствуя, как дым обжигает легкие, прежде чем выдохнуть длинную струю, которая растворилась во влажном воздухе. Он не сводил глаз с молчаливого мужчины рядом с ним. Он не знал почему, но та мысль, что пришла ему в голову там, в туалете, всё ещё не давала ему покоя, свербя где-то на задворках сознания. Обычно его бы не так сильно интересовало, зачем Аластор совершает свои убийства — ему было всё равно, списывал он это на простое удовольствие и удовлетворение его «экзотического» вкуса. Но у этого убийства было логическое, хоть и извращенное оправдание, и Хаску оставалось только терзаться догадками. Если это действительно было как-то связано с той девушкой… то бармен впервые слышал от радиоведущего о чём-то подобном. — Итак… почему ты сделал то, что сделал? — Он не смог удержаться от вопроса, слова прозвучали глухо. Аластор только усмехнулся и повернулся к Хаску. В лунном свете его глаза блестели, а улыбка казалась еще более жуткой. — Почему кто-то вообще что-то делает? — ответил он чрезмерно восторженным тоном, картинно взмахнув рукой. — Чистая, абсолютная скука! Как бы сложно ни было понять этого человека, получить от него прямой ответ было практически невозможно. Хаск тяжело вздохнул, чувствуя знакомое разочарование, и продолжил молча курить, сразу же бросив эту затею.