Улыбнись, милая.

Чарли медленно моргнула, разлепляя отяжелевшие веки, и сразу увидела поток солнечного света — густого, золотистого, — струящийся сквозь занавески и танцующий пылинками в воздухе. Она медленно села, чувствуя, как ноющая усталость еще держит тело в своих тисках, и потянулась, позволяя мышцам на мгновение проснуться. Было почти хорошо — это краткое, пустое мгновение между сном и явью, — пока почти сразу же на неё не нахлынули воспоминания о вчерашнем дне, словно ушат ледяной воды. Тошнотворное, тяжелое чувство пронзило её изнутри, скрутив желудок в тугой узел. Она прижала ладонь к груди, собирая все свои силы, чтобы успокоить сердце — чтобы оно не колотилось так отчаянно, не позволило панике снова овладеть ею. Это преследовало её всю ночь, съедало изнутри, словно кислота, и она не могла сделать ничего другого, кроме как свернуться калачиком в своей постели, натянув одеяло до самого подбородка, и просто оставаться там, желая исчезнуть. Сейчас её рука машинально остановилась на предплечье, и ей стало ещё хуже, когда она снова почувствовала фантом того прикосновения — как грязная, липкая ладонь сжимала её там, оставляя невидимый, но жгучий след. Она повернула голову и увидела, что Вэгги всё ещё крепко спит рядом. Её дыхание было тихим и размеренным, а лицо — непривычно безмятежным. Её лучшая подруга оставалась с ней в комнате всю ночь, обнимая её в темноте, пока она плакала, не желая оставлять её одну ни на минуту. Вэгги была в ярости — Чарли чувствовала это по тому, как напрягались её мышцы, как дрожал её голос, — почти испытывая искушение броситься на поиски того ублюдка и дать ему больше, чем просто пинок под зад. Она настаивала, чтобы Чарли сообщила кому-нибудь, и Чарли пообещала сделать это завтра утром. Несмотря на то, насколько подавленной и раздавленной она себя чувствовала, она была глубоко благодарна Вэгги. По крайней мере, она знала, что её лучшая подруга была рядом, такая свирепая в своей любви, и так отчаянно заботилась о ней. Не желая её будить, Чарли тихо выскользнула из-под одеяла, стараясь не потревожить матрас. Прохладный утренний воздух коснулся её обнаженных плеч. Она накинула халат, ощутив, как знакомая мягкая ткань скользнула по коже, и сунула ноги в пушистые тапочки, прежде чем бесшумно спуститься вниз, чтобы позавтракать. На самом деле она не чувствовала голода, только пустоту, но ничего не ела с тех пор, как вернулась домой в слезах, и на пустой желудок её слегка подташнивало. Она подумала, что немного горячего чая и кусочек тоста, возможно, помогут унять эту сосущую пустоту. Но когда она достигла подножия лестницы, тишину дома прорезал стук в дверь — три громких, уверенных удара. Она замерла, гадая, кто бы это мог быть в такую рань, и на цыпочках подошла к двери, чтобы приоткрыть её и заглянуть в щель. Она чуть не захлопнула дверь обратно, когда увидела стоящего там Аластора. — Доброе утро, дорогая! — радостно поздоровался он, его голос прозвучал громче, чем позволяла утренняя тишина. — О, Аластор! — пискнула она, прячась за дверью и чувствуя, как щёки мгновенно заливает румянец жгучего смущения. На ней были только халат и ночная рубашка, волосы, должно быть, в полном беспорядке, а лицо, вероятно, всё ещё опухшее после вчерашних слез. — Доброе утро. Чарли не знала, что сказать дальше, всё ещё мучительно стесняясь того, что сейчас выглядит не лучшим образом. И Аластор, казалось, понял это, судя по тому, как он смотрел на неё — с озабоченно приподнятыми бровями и мягкой, почти нежной улыбкой. — Тяжелая ночь? Она по-прежнему ничего не сказала, только молча кивнула, опустив взгляд. — Я так понимаю, встреча прошла не так хорошо, как ты надеялась? Воспоминание об этом отвратительном человеке — его масляные глаза, его липкая рука, его плотоядная ухмылка — снова всплыло в её памяти, и она почувствовала, как горячая желчь поднимается к горлу. Её пальцы сильнее сжали дверной косяк. Но она с усилием проглотила жгучее, тошнотворное чувство, не желая устраивать сцену перед Аластором. — Ужасно, на самом деле… я действительно не хочу об этом говорить… Аластор выглядел так, будто хотел спросить больше, но не стал, к большому облегчению Чарли. Она не думала, что у неё хватит духу рассказать ему, размышляя о том, каким постыдным и жалким это выставило бы её в его глазах. — Хм, какая жалость, — задумчиво произнес он, слегка покачивая головой. — А я принёс тебе это в знак поздравления. Чарли подняла глаза и, к своему удивлению, увидела в его руке одинокую маргаритку. Она выглядела маленькой и нежной, только что сорванной, с лепестками белоснежными, как свежее молоко, и золотистой сердцевиной, но в остальном была совершенна в своем полном цвету. Капелька росы всё ещё блестела на одном из лепестков. — О, Аластор… ты не должен был… большое тебе спасибо, — тихо проговорила она, чувствуя, как смущение смешивается с теплотой. Она осторожно приняла цветок, и её пальцы на мгновение коснулись его пальцев. — Не придавай этому слишком большого значения, моя дорогая, — он небрежно махнул рукой, и его широкий жест словно отмёл все её опасения. — Я просто надеюсь, что, по крайней мере, это поможет тебе почувствовать себя лучше. В любом случае, тебе нужно быть начеку ради этого твоего отеля! Мысли об отеле только усилили нахлынувшее чувство страха и отвращения, и она тут же снова почувствовала себя маленьким, испуганным ребенком. Аластор озабоченно покачал головой, заметив, как померкло её лицо. — Честно говоря, я думаю, мне стоит просто немного отдохнуть от гостиничного бизнеса, совсем ненадолго… — Что ж, тогда можешь считать это знаком того, что ты «никогда не сдаешься!» — сказал он с внезапным энтузиазмом, который словно всколыхнул застоявшийся воздух. — Что бы ни случилось, это уже случилось. Но я уверен, что это не остановит кого-то с таким пламенным духом, как у тебя, дорогая! Чарли посмотрела на него и покраснела еще сильнее, когда увидела, насколько мягким и нежным он был с ней сейчас. Это вернуло её в предыдущий день, когда они стояли на тротуаре, и он заправлял ей волосы за ухо, и смотрел на неё с таким странным, трепетным обожанием, видя, насколько сильно она сосредоточена на своей миссии. Ей стало теплее и немного легче от осознания, что есть по крайней мере ещё один человек, который думает о ней хорошо. С мягкой улыбкой он протянул руку. Его пальцы, длинные и неожиданно теплые, нежно взяли её за подбородок, приподнимая её голову так, чтобы она встретилась с ним взглядом. Она молчала, но не отшатнулась от его прикосновения. Наоборот, в этом легком, почти целомудренном касании она нашла утешение. Настолько, что легкая, дрожащая улыбка наконец тронула уголки её губ. — Выше нос, дорогая. И продолжай улыбаться. Тебе это гораздо больше идёт.

***

Чарли была одна в отеле, в комнате, которая должна была стать её кабинетом, хотя сейчас здесь было совершенно пусто — только массивный дубовый стол и одинокий стул. Пахло старой штукатуркой, пылью и едва уловимым ароматом лимонного масла, которым дворецкие натирали мебель. Она просто сидела, уставившись на полунаписанное письмо, над которым работала. После инцидента прошло несколько дней, и она чувствовала себя слишком обескураженной, слишком морально истощенной, чтобы возвращаться в отель, рассматривая само здание как молчаливое доказательство того, что все её усилия были напрасны. Но она знала, что не сможет вечно избегать этого места. Не тогда, когда папа уже вложил столько денег, чтобы приобрести эту недвижимость. И, говоря о папе, она не была уверена, как правильно изложить проблему в письме, которое пыталась написать родителям. Как и обещала Вэгги, она планировала рассказать им о случившемся. Сначала она обратилась в полицию, но они мало чем могли помочь, поскольку инцидент не дошёл до изнасилования. Она до сих пор помнила затхлый запах участка и то, каким снисходительным тоном коп говорил с ней. Вэгги тогда была очень резка с ним, и это привело лишь к тому, что Чарли пришлось силой уводить её оттуда, пока ситуация не усугубилась. Теперь её единственным выходом было рассказать родителям, хотя она понятия не имела, как это сделать. Но это, по крайней мере, позволило бы им знать о её благополучии. Раздался стук в дверь, резкий и гулкий в пустом помещении, который вывел Чарли из глубокой задумчивости. — Заходи, — позвала она, и в комнату, чуть пригнувшись в дверном проеме, вошёл Энджел Даст. — Привет, крошка. Просто проверяю, как у тебя дела. Чарли рассказала ему о том, что произошло, когда он заметил, что она отсутствовала дольше обычного. Он тогда засмеялся — громко, почти лающе, — услышав, что она сделала со свиньей, и сказал, что хотел бы на это посмотреть. Но после этого он, казалось, искренне беспокоился о более мелких деталях, и она оценила эту неожиданную заботу. — У меня всё в порядке, — ответила она с едва заметной, вымученной улыбкой. Когда Энджел приблизился, он недоверчиво посмотрел на неё, явно не купившись на эту ложь. — Хм, нет, это не так, — сказал он небрежно, изучая её лицо своими разноцветными глазами. Он сел на край её стола, закинув одну длинную ногу на другую, и Чарли тут же пожалела, что не поставила в кабинете дополнительный стул, чтобы предложить ему. Но Энджел, похоже, нисколько не возражал; напротив, он выглядел совершенно естественно там, где сидел, словно позировал для невидимого художника. — Это всё ещё беспокоит тебя, да? Ему не нужно было говорить это, чтобы она поняла. Она тяжело вздохнула и кивнула, опуская плечи. — Да, всё ещё беспокоит. Последовало неловкое, вязкое молчание. Энджел и Чарли не смотрели друг на друга — он уставился в пол, водя носком туфли по пыльной половице, а она — в своё недописанное письмо, на котором чернила давно высохли. В комнате было довольно душно, воздух стоял неподвижно, но Энджел явно не знал, как затронуть эту тему, не ранив её чувства ещё сильнее. Не в силах больше справляться с напряжением, сдавливавшим грудь, он встал из-за стола и достал из кармана брюк серебряный портсигар и зажигалку. — Не возражаешь, если я прикурю? — вежливо спросил он, хотя и не ожидал услышать «да». Чарли собиралась сказать «нет», поскольку они были в отеле и должны были соблюдать установленные ею же правила. Но в данный момент у неё не хватило духу беспокоиться об этом, и она не хотела расстраивать свою неожиданную компанию. — Хорошо, но только на этот раз и не больше, — предупредила она, понизив голос до заговорщицкого шепота. — И не вздумай рассказывать об этом Вэгги. — Попалась, — нахально подмигнул он, щелкая зажигалкой. Маленькое пламя на мгновение осветило его лицо. Он подошел к окну позади неё, приоткрыл створку, впуская струю свежего воздуха, и уселся на широкий подоконник. Чарли подошла, чтобы присоединиться к нему, и он предложил ей затянуться своей сигаретой, но она подняла руки и покачала головой в знак отказа. — Знаешь, я понимаю, что ты сейчас чувствуешь, — внезапно заметил он, выдыхая облачко дыма в окно. — Когда со мной такое случается, для успокоения нервов достаточно хорошенько покурить. Чарли знала о том, какому обращению подвергал себя Энджел на своей «работе», — об этом красноречиво свидетельствовали свежие синяки и следы укусов, с которыми он возвращался по утрам. Она всегда была достаточно уважительна, чтобы никогда не заговаривать с ним об этом прямо, не желая нарваться на язвительные ответы на свое любопытство. Но сейчас она не могла удержаться и спросила: — Как ты с этим справляешься? С таким обращением? Тебе не больно? Энджел почесал затылок, его длинные пальцы запутались в светлых волосах, пока он пытался найти ответ. — Ну, я не могу сказать, что в первый раз мне не было больно. Было. Чувствовал себя совершенно дерьмово из-за того, что они со мной сделали. Я даже плакал в подушку, пока не уснул. Это было отвратительно. — Это ужасно… — прошептала она, чувствуя, как сердце сжимается от сочувствия. Он равнодушно пожал плечами и задумчиво посмотрел на тлеющий кончик своей сигареты. — Ну, я должен был это сделать. Если это означает заработок денег. Иногда — или, в основном, постоянно — эти придурки сопутствуют работе. В этой индустрии их полно, управляют ли ими большие шишки или за это платят клиенты. Так что я просто привык к этому. — Ещё одна затяжка, ещё один выдох, и он строго указал на неё дымящейся сигаретой, его тон внезапно стал жестким. — Хочешь совета, куколка? Этот мир полон придурков и ублюдков, которые просто наступят на тебя, потому что думают, что им всё позволено. И это не прекратится, особенно если ты будешь ходить с таким безупречным видом чистоты и невинности, который у тебя есть. Ты словно магнит для этих уродов. Чарли начала думать обо всём, через что ей пришлось пройти с тех пор, как она впервые уехала из дома ради этого проекта. Всё, что она могла вспомнить, — это неудача за неудачей, смешки за смешками, насмешки, глумление, прикрытые вежливыми улыбками. И не стоит забывать тот маленький инцидент с Энджелом и фенциклидином. Она задавалась вопросом, как ей вообще удавалось справляться со всем этим в первые несколько раз, как она могла оставаться такой лучезарно позитивной, и как быстро эта решимость исчезла, рассыпавшись в прах. — Так что же мне делать, Энджел? — она отчаянно умоляла, и её голос дрогнул. — Я просто не знаю, что делать дальше. Выбросив недокуренную сигарету в открытое окно, Энджел повернулся, чтобы полностью посмотреть на неё, и быстро упер руки в бока, принимая почти боевую стойку. — Вот тут-то и страдает твоя гордость, понимаешь? Ты не должна доставлять им удовольствие видеть, что ты ведешь себя как раздавленная пустышка. Держи голову высоко, а свое эго — ещё выше. Продолжай в том же духе, пока это не станет твоей второй натурой. И ты станешь настолько непробиваемой, что никто больше не сможет причинить тебе боль. Слова Энджела глубоко запали в душу Чарли, и её внезапно захлестнуло столько противоречивых чувств, что стало трудно дышать. Но ещё больше её поразила та неожиданная сила, которую он излучал на неё, — как он, человек, который, казалось, растерял все иллюзии о мире, мог быть таким дерзким и в то же время таким мудрым. Не в силах вынести того, насколько ошеломляющим был этот момент, она почувствовала, как на глаза снова наворачиваются горячие слезы. Она закрыла лицо руками, чувствуя, как последние крохи самообладания покидают её, и позволила себе заплакать — тихо, беззвучно. Энджел немедленно затих, и его самоуверенность в мгновение ока испарилась. Он не знал, что делать при виде плачущей куклы. Он на мгновение заколебался, почти решив встать и выйти, чтобы не участвовать в этой чертовски неловкой сцене, но ему не хотелось вести себя как законченный осёл, по крайней мере, когда она была в таком состоянии. Тяжело вздохнув, он раздраженно потер лицо ладонью. — Э-э-э… послушай, это случится только один раз, и не вздумай потом приставать ко мне по этому поводу. Мне, знаешь ли, нужно поддерживать репутацию. Чарли в замешательстве оторвала взгляд от своих мокрых рук и сквозь пелену слёз увидела, как Энджел смущенно отворачивается и неловко, почти деревянно, протягивает к ней свои длинные руки. Она сразу же была застигнута врасплох, увидев, что обычно отчужденный и язвительный парень на самом деле приглашает её обняться. — Ты сейчас это серьезно? — спросила она, потрясенно всхлипнув, на что он лишь коротко, дергано кивнул. Она не могла не улыбнуться и не рассмеяться сквозь слезы над странностью этой сцены, но нашла её настолько трогательной, что на сердце у неё сразу полегчало. — О, Энджел, я и не знала, что ты такой мягкотелый, — тихо поддразнила она, вытирая слезы со щёк. — Продолжай улыбаться, и я притворюсь, что этого никогда не было, — проворчал он, но она заметила, как на его бледных щеках появился предательский намек на румянец. Чарли усмехнулась и сползла с подоконника, чтобы направиться прямо в его ждущие, раскрытые объятия. Она обхватила руками его стройное тело, чувствуя, как он делает то же самое — осторожно, словно боясь сломать. Казалось, он на мгновение напрягся, каменно застыв, не зная, как реагировать или что чувствовать. Но постепенно она ощутила, как он расслабился и даже начал слегка, успокаивающе похлопывать её по спине. Она была удивлена тем, насколько комфортно было обнимать Энджела — каким он был мягким, теплым и на удивление нежным, несмотря на свою колючую, циничную внешность. И ей льстило то, что он был готов открыть ей эту глубоко спрятанную сторону себя. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем он мягко отстранил её. Она почтительно отступила назад, давая ему возможность поправить помявшийся шарф, делая вид, что ничего особенного не произошло. — Эй, хватит этих грустных соплей, — прощебетал он, нарочито бодрым тоном глядя в окно. — На улице прекрасный день, давай выбираться отсюда! Должно быть, тебя до чертиков угнетает сидение здесь взаперти, в этой пыли. — Сегодня прекрасный день, не так ли? — согласилась она, выглядывая в окно на ярко-голубое небо и чувствуя, как теплые солнечные лучи касаются её лица. — Знаешь что, ты прав. Давай прогуляемся. Мне это просто необходимо. Энджел практически подпрыгнул при мысли о том, чтобы выйти наружу, забавляя Чарли тем, насколько по-детски он вдруг стал взволнован. — Просто дай мне сначала закончить здесь, — сказала она ему, отходя от окна и возвращаясь к своему столу. — Конечно, конечно. Я пока сообщу медвежонку, чтобы не искала нас. Чарли покачала головой с легким раздражением, но и с нежностью, наблюдая, как он весело выпархивает из комнаты. Вернувшись к своему письму, она перечитала его ещё раз — все эти аккуратные, напряженные строки — и решила, что будет лучше закончить его позже, когда мысли прояснятся от свежего воздуха, в котором она так отчаянно нуждалась. Она аккуратно сложила лист пополам и потянулась к своей сумочке, лежащей на полу. Достав оттуда маленькую записную книжку в потертом кожаном переплете, она открыла её, чтобы вложить письмо. И замерла. Первое, что бросилось ей в глаза, была маленькая маргаритка — вся высохшая, сплющенная страницами, хрупкая, как крыло бабочки, но всё ещё удивительно красивая на вид. Её лепестки стали полупрозрачными и ломкими, но хранили очертания былой нежности. Она осторожно, едва дыша, взяла засушенный цветок и повертела его в пальцах. То, что — или кто — пришло ей тогда на ум, было тем, кто его подарил. Воспоминание о его мягкой, ободряющей улыбке, о теплом прикосновении пальцев к подбородку, о его словах — «продолжай улыбаться» — вызвало на губах Чарли тихую, почти невесомую улыбку. Она аккуратно закрыла записную книжку, чувствуя, как внутри, где раньше была только пустота, разгорается крошечный, но теплый огонек решимости.