Улыбнись, милая.

— Я надеюсь, ты сможешь извинить Вэгги, — извиняющимся тоном сказала Чарли, и голос её прозвучал приглушенно, почти виновато. — Она просто очень беспокоится обо мне. — Вполне понятно, куколка. Особенно после той потасовки. Как тебе удалось попасть в такую передрягу? — спросил он, чувствуя, как внутри ещё теплится холодный уголёк недавней ярости. — О боже, это не я. Это был Энджел Даст, наш друг. У него были неприятности с этими двумя, когда мы впервые с ним встретились. Они, должно быть, видели нас сегодня, и я думаю, у них всё ещё были к нам претензии — с тех пор, как Вэгги в последний раз ударила одного из них по носу! Чарли хихикнула, стыдливо прикрыв рот кончиками пальцев, но не настолько сильно, чтобы Аластор не мог видеть те самые ямочки на её щеках — те, что появлялись от её улыбки и которые он уже научился высматривать с особой жадностью. Он наблюдал за блондинкой, которая осторожно держалась за его руку, пока они вместе шли вдоль реки Миссисипи. Ветерок с воды приносил прохладу и запах тины, смешанный с ароматом жареных орехов от лотков уличных торговцев. Он знал, как она нервничает, оставаясь с ним наедине — чувствовал это по лёгкому напряжению её пальцев на сгибе его локтя, — но, казалось, она не возражала против этого, и это его очень, очень радовало. — Но на самом деле, большое тебе спасибо за то, что помог нам. Это чудо, что ты был рядом, иначе всё могло бы закончиться действительно плохо. — С удовольствием, моя дорогая. Как я уже сказал, я не мог позволить им даже попытаться поднять на тебя руку. — Нет, если уж на то пошло, я собираюсь быть тем самым человеком… Эта мысль скользнула в его сознании подобно маслу по лезвию. — Что ты вообще делал поблизости? — Чарли посмотрела на него, прищурившись, но нахально улыбалась. — Я не думаю, что ты следил за мной, не так ли? Он знал, что она всего лишь подшучивает над ним — этот игривый огонёк в её глазах выдавал её с головой, — но если бы Аластор не был таким осторожным и закалённым человеком, он, вероятно, на мгновение запнулся бы от мысли, что его могут поймать с поличным. Но время и долгий опыт научили его отмахиваться от подобных подозрений так небрежно и спокойно, что это сделало его практически невосприимчивым к любым обвинениям. — Конечно, нет, дорогая! — рассмеялся он, и его смех прозвучал легко и искренне, словно само предположение было абсурдным. — Это просто счастливое совпадение, вот и всё! Когда началась вся эта суматоха, я отдыхал в ближайшем кафе за чашечкой кофе с цикорием. — А, понятно. Хорошо, — кивнула Чарли, и он почувствовал, как она слегка расслабилась, а затем обратила своё внимание на оживлённую толпу вокруг них. Мимо проплывали люди, смех, обрывки разговоров, запах жасмина из чьего-то палисадника. — Боже, здесь сейчас точно много народу. Итак, что бы ты хотел на ужин? Аластор в глубокой задумчивости потёр рукой подбородок, ощущая лёгкую щетину под пальцами. — Вопрос в том, чего хочешь ты, куколка? Если позволишь подсказать, я знаю одно местечко во Французском квартале, где подают самую вкусную джамбалайю во всём Новом Орлеане. Ну, не такую вкусную, как у моей дорогой мамы, упокой Господь её душу, но всё же достаточно восхитительную, чтобы заставить твои вкусовые рецепторы танцевать канкан, как на Марди Гра! Чарли посмотрела на него в легком замешательстве, нахмурив брови. — Эм… что такое джамбалайя? Аластор остановился как вкопанный. Его каблуки щёлкнули по тротуару, когда он замер и посмотрел на неё в полном, неподдельном шоке, даже не пытаясь его скрыть. — Дорогая Чарли! Только не говори мне, что ты никогда не имела удовольствия попробовать джамбалайю? Она смущённо покачала головой, и лёгкий ветерок шевельнул её светлые волосы. — Ну, так просто не пойдёт! — воскликнул он, с комичным раздражением вытягивая свободную руку в драматическом жесте. — Ты не можешь сказать, что действительно жила в самом сердце Юга, то есть в Новом Орлеане, не попробовав джамбалайю! Это же основа основной! Ну же, дорогая! Мы должны немедленно это исправить! Его рука двинулась — отпуская её локоть, она скользнула дальше и уверенно обхватила её за талию, притягивая ближе. Ткань её платья была тонкой, и он чувствовал тепло её тела сквозь неё. Аластор особенно заметил, как ярко и мгновенно покраснели её щёки от этого внезапного, более интимного прикосновения, и почувствовал, как удовольствие разливается в груди. «О, да…»

***

Чарли обнаружила, что джамбалайя просто божественна. Это было непохоже ни на что, что ей доводилось пробовать раньше. Даже самые изысканные, тщательно сервированные блюда из её прежней жизни — с серебряных подносов и тончайшего фарфора — меркли в сравнении с этим. Рис, окрашенный в насыщенный, тёмно-красный оттенок от томатов и специй, сочетал в себе нежные кусочки курицы, копчёной колбасы андуй и креветки, а пряности — о, пряности! — щекотали язык и оставляли после себя приятное, согревающее жжение, от которого хотелось смеяться. Она ела с таким жадным, почти неприличным увлечением, что на мгновение забыла о всех своих манерах, зачерпывая ложку за ложкой, — и лишь случайно встретив восторженный, пристальный взгляд Аластора поверх его собственной тарелки, осознала, как неприглядно, наверное, выглядит со стороны. От этой мысли по щекам немедленно разлился горячий румянец, и она поспешно промокнула губы салфеткой. Аластор, разумеется, заплатил за ужин, несмотря на то, что она отчаянно протестовала, напоминая, что именно она должна была его угощать. — Возможность провести с тобой немного времени для меня уже достаточное удовольствие, куколка, — сказал он ей, и его голос был низким и бархатным, а сам он подмигнул — медленно, заговорщицки. «Почему он сказал это именно так?» — подумала Чарли, чувствуя, как сердце пропускает удар, а потом пускается в галоп. Она снова густо покраснела, ощущая, как жар разливается по всему лицу и спускается к шее. Она просто нервничала, потому что впервые ужинала с ним наедине, или было в нём что-то такое — в этих комплиментах, в этих взглядах, — что раз за разом заставляло её реагировать так остро? Но, если быть до конца честной с самой собой, неужели всё было настолько плохо, что она, кажется, совсем не возражала? Более того, она чувствовала себя польщённой и застенчивой, и от этого осознания становилось ещё жарче. И что было ещё более захватывающим, так это то, что Аластор, похоже, ещё не хотел уходить. Он был искренне шокирован тем, что она пробыла в городе по крайней мере месяц и до сих пор не увидела его во всей красе, не вдохнула его истинный дух, и поэтому настоял на том, чтобы она увидела всё то, что может предложить Новый Орлеан. Оттуда он повёл её по знаменитым местам, и город раскрылся перед ней, как шкатулка с драгоценностями. На Джексон-сквер они смотрели уличные представления — акробатов в ярких трико, жонглеров, джазовых музыкантов, — и в какой-то момент он увлёк её в танец, и она, смеясь, кружилась под звуки саксофона. В кафе «Дю Монд» они отведали свежую горячую выпечку под названием «бенье» — пушистые квадратики теста, щедро покрытые толстым слоем мёда и облаком сахарной пудры, отчего Чарли застонала от удовольствия, заявив, что попала в «кондитерский рай». Аластор только рассмеялся, отказавшись пробовать, и признался, что не очень-то любит сладкое. Он даже взял её покататься на знаменитых зелёных трамваях, позволив ей прижаться носом к окну и любоваться достопримечательностями, мимо которых они со скрежетом проезжали, а сам в это время с широкой улыбкой наблюдал за тем, какой восторженной туристкой она выглядела в этот момент. Всё это время Аластор шёл впереди по оживлённым, запруженным людьми улицам, быстро и ловко маневрируя в толпе, его пальцы крепко и уверенно сжимали её ладонь, чтобы они не застревали на одном месте слишком долго. А Чарли могла только держаться за его руку и за свою шляпу, задыхаясь от восторга, пока они переходили с места на место, упиваясь красочной, шумной, живой обстановкой вокруг неё. Эта небольшая прогулка даже помогла ей узнать об Аласторе больше, гораздо больше, чем в предыдущие разы, когда их беседы были краткими и осторожными. Она узнала, что он родился и вырос в Луизиане, никогда не знал дома за пределами Юга, но предпочёл остаться здесь, даже когда ему предлагали заманчивую работу в таких бурлящих местах, как Нью-Йорк. «Нигде больше ты не сможешь найти джамбалайю или лучший джаз, кроме Нового Орлеана, в конце концов!» — сказал он с такой гордостью, что она невольно улыбнулась. Его любовь к радио началась с его покойной матери, которая когда-то сказала ему, что его разговорчивый характер сделает его популярным радиоведущим. Он вспоминал, как она всегда подпевала мелодиям, звучавшим по домашнему радио, пока готовила его любимые французско-креольские блюда, рецепты которых он знал до сих пор, помнил наизусть и готовил даже сейчас. Это доказывало, что, несмотря на отсутствие у него предпочтения к сладкому, он был ещё и большим гурманом. Когда он в ответ спросил о ней, она так же, постепенно расслабляясь, рассказала ему свою историю. О том, как жила в нескольких штатах, прежде чем недавно осесть на Юге, в соседнем Батон-Руж, из-за многочисленных деловых подвигов её отца, которые требовали от семьи постоянных переездов. Она рассказала, как ей были неприятны скудные, удушающие ожидания от роли светской львицы, где «всё, что ты делаешь, это просто стоишь там и выглядишь красиво и модно с кучей мисс Грунди», и как её страсть к социальной работе началась с матери, которая сама принимала активное участие во многих благотворительных организациях. В юности она в основном обучалась на дому, но поступила в колледж, чтобы получить степень в области социальных услуг, что стало возможным только потому, что Люцифер отказался оставить её необразованной и имел средства дать ей такую возможность. Её пребывание в Новом Орлеане ознаменовало её первую в жизни независимость. — Значит, ты никогда раньше не была сама по себе? — спросил Аластор с неподдельным любопытством, и его голос прозвучал мягче обычного. — Вовсе нет, — подтвердила Чарли, чувствуя, как тепло воспоминаний смешивается с лёгкой грустью. — А ты уже довольно долго был сам по себе? Аластор кивнул со смешком, и в этом смешке ей послышалось что-то тёмное, закалённое временем. — Да, примерно последние десять лет или около того. Их ночная прогулка по городу закончилась тем, что они вдвоём стояли на берегу Миссисипи, ощущая, как влажный речной воздух касается разгорячённых лиц. Они наблюдали, как ярко освещённые речные суда — колёсные пароходы с высокими трубами — величаво плывут по тёмным, маслянистым водам, отражаясь в них огнями. В лёгком ветерке издалека доносилась музыка — приглушённый джаз и ритмичный стук колеса по воде, — становясь нежным, почти гипнотическим фоновым шумом в ночной тишине. В этот безмятежный момент Чарли задалась вопросом: когда именно у неё было время просто прогуляться по своему новому городу с тех пор, как она сюда переехала? И поняла, что практически никогда. Единственные случаи, когда она выходила из дома, — это когда выполняла поручения по дому, бегала в отель или ходила на встречи с менее чем потенциальными инвесторами, причём последнее часто заканчивалось полной катастрофой. Фактически, единственное, о чём она когда-либо по-настоящему заботилась в последнее время, был просто отель, который в настоящее время, казалось, зашёл в тупик и не продвинулся ни на шаг с тех пор, как туда переехал Энджел Даст. Эта мысль опечалила её, и она снова почувствовала знакомый холодок страха: будет ли отель когда-нибудь по-настоящему процветать или просто закончится крахом, как того ожидал отец? Если бы это было правдой, она не знала, что делать, и могла только гадать, как ей оправиться от очередного болезненного провала. Но когда она снова посмотрела на Новый Орлеан, раскинувшийся перед ней в мерцании ночных огней, впервые увидев, насколько красивым, волшебным и полным жизни был этот город, это каким-то необъяснимым образом наполнило её чувством надежды. Довольно странно думать, что она выбрала это место из-за ошеломляющего уровня преступности, о котором читала в газетах, а не из-за того, насколько здесь многолюдно и что этот город, казалось, имел свой собственный, ни на что не похожий пульс. И видя, как все вокруг были счастливы, как их жизнь, казалось, была наполнена простыми радостями — хорошей еды, танцев, музыки, — она решила, что, что бы ни случилось, она будет придерживаться того, что пообещала себе. Она никогда не потеряет надежды на Отель Хэппи. Если это была та самая жизнь, ради которой преступники могли бы работать для самих себя, то она не остановится перед тем, чтобы проложить им путь. С вновь обретённой, трепещущей в груди надеждой Чарли повернулась к мужчине рядом с ней и с удивлением обнаружила, что он уже смотрит на неё в ответ. Его глаза, тёмные и блестящие в свете далёких фонарей, выражали мягкую, почти нежную улыбку. Долгие разговоры и знакомство с этими маленькими кусочками Аластора, которого до сих пор она знала только как своего загадочного соседа и радиоведущего, чей голос слушала почти каждый вечер, согревали её осознанием того, что она тоже может найти в нём друга. Она действительно в долгу перед ним за то, что он помог ей и её друзьям выбраться из той опасной ситуации, и именно благодаря ему она наконец почувствовала, что может дышать полной грудью после всего того стресса, что преследовал её с момента приезда в Новый Орлеан. И не говоря уже обо всех тех мелких, но таких значимых моментах: его появление на пороге её дома на следующее утро после ужасного инцидента, когда казалось, что он каким-то чудом знал, что она находится не в лучшем состоянии, и потянулся к ней, просто чтобы заставить её почувствовать себя хоть немного лучше. Даже после странных и порой пугающих разговоров, которые у них были раньше, он был рядом, чтобы, по крайней мере, выслушать её, когда в этом не было никакой необходимости для него. Он был с ней так мил, так очарователен, так внимателен, что она не могла не почувствовать… Ох. О, боже. Чарли почувствовала внезапный, острый трепет в животе — словно десятки крошечных бабочек разом взмахнули крыльями, — и почувствовала, как её лицо вспыхнуло жаром, который уже не спрятать. Боже, ей не нужно было знать, что яблочки на её щеках, вероятно, сейчас безумно краснеют. Не в силах больше выносить его пристальный взгляд, она нервно хихикнула, закрывая половину лица ладонью, пытаясь хоть как-то скрыть нарастающий, предательский румянец. Аластор лишь наклонил голову, любопытно выгнув бровь, и его улыбка стала чуть шире. — Аластор… есть ли во мне что-то настолько интересное, что заставляет тебя смотреть на меня весь вечер? Аластор усмехнулся — мягким, низким смешком, который, как показалось Чарли, был почти застенчивым ответом, что заставило её тоже застенчиво отвернуться, неуверенную в том, как справиться с этими растущими, незнакомыми чувствами, что трепетали внутри неё, словно пламя свечи на ветру. Если бы она только знала, о чём он на самом деле думал. О том, как в этот момент он был доволен. На самом деле, более чем доволен. Абсолютно взволнован тем, что он знал, что она почти полностью принадлежит ему, — как медленно, шаг за шагом, она позволяла соседу увлечь себя, заманить в свою орбиту, и как близко он был к тому, чтобы насладиться финальным моментом, загнать её в угол и в полной мере вкусить всю её маленькую хрупкую фигурку, её трепет и её тепло. — Просто всё о тебе, дорогая. Действительно, так оно и было. Всё в ней — от дрожащих ресниц до этих ямочек на щеках — было достойно его самого пристального внимания.