Улыбнись, милая.

— Что ж, всё прошло просто замечательно, — воскликнула Чарли, и в её голосе прозвучали отчётливые нотки сарказма. — Я почти уверена, что только что не выставила себя полной дурой перед всем Новым Орлеаном. — Не накручивай себя, куколка. Должен признать, ты справилась гораздо лучше, чем я ожидал! Аластор стоял позади неё, скрестив руки за спиной, сопровождая её на улицу после окончания их трансляции. Чарли, не глядя на него, мучительно покраснела от этого сомнительного комплимента — отчасти потому, что знала: он сказал это только для того, чтобы она почувствовала себя лучше после её далеко не безупречного выступления, но главным образом потому, что он снова напомнил ей тот краткий, волнующий момент, когда их пальцы переплелись в полумраке студии. Стоит отметить, что Аластор больше не делал никаких подобных жестов и ни словом не обмолвился об этом инциденте. Поэтому Чарли могла только молчать и постоянно, лихорадочно прокручивать всё это в голове. — Спасибо, Аластор, — просто сказала она, стараясь, чтобы её голос звучал ровно. — Я просто надеюсь, что после этого будет хоть какой-то прогресс. Аластор кивнул с широкой, ободряющей улыбкой. — Я уверен, что так и будет. Однако, как бы мне ни хотелось поразмышлять над триумфом нашего интервью, боюсь, я не могу отсутствовать слишком долго. — Он поднял руку — ту самую руку, что держала её, поняла она, чувствуя, как румянец снова заливает щёки, — чтобы бросить взгляд на наручные часы. — Том возьмёт на себя часть следующего эпизода, и я просто не могу допустить, чтобы славный Новый Орлеан до смерти заскучал от жалкого подобия голоса этого бедолаги! — Ну, Аластор, это просто грубо! — со смешком отругала его Чарли. — Но это чистая правда, — беззаботно ответил он. — В любом случае, я полагаю, тебе следует поторопиться домой. Я уверен, мисс Вэгги с нетерпением ждёт, чтобы в красках послушать, как всё прошло. — Подожди! Я должна тебя кое о чём спросить. Аластор уже почти развернулся, когда кукла внезапно пискнула, и он с любопытством склонил голову набок, удивлённый её внезапным порывом. — В чём дело, дорогая? — спросил он. Одна вещь, которую он успел хорошо узнать в Чарли, заключалась в том, что временами её было до смешного легко прочитать. По тому, как её глаза смотрели вдаль в глубокой задумчивости и как её губы постоянно сжимались в тонкую, напряжённую линию, он ясно видел снедавшую её нерешительность. — Ах, хорошо… понимаешь, день рождения моего отца состоится шестого июня, — она нервно переступила с ноги на ногу и принялась пощёлкивать пальцами. — И Вэгги не будет рядом, чтобы сопровождать меня обратно в Батон-Руж. Аластор продолжал спокойно, выжидающе наблюдать за ней. Чарли была уверена, что могла бы сломаться под тяжестью его пристального взгляда, и это заставило её опустить глаза, когда она наконец выпалила: — Итак... я надеялась, что… ты бы согласился побыть моим компаньоном на этот вечер? Наконец-то выдавив из себя приглашение, она тихо, прерывисто выдохнула, не осознавая, что всё это время задерживала дыхание, и нервно вернула себе крупицу самообладания, чтобы снова поднять на него взгляд. По общему признанию, она ожидала, что он скажет «да», — вероятно, потому, что до сих пор он всегда с готовностью соглашался на всё, что она предлагала. Но прямо сейчас всё оказалось совсем не так. Она заметила явную вспышку глубокой нерешительности на его лице. Не дрогнула ли его улыбка, хотя бы на самую малость? Это настолько же смутило Чарли, насколько и заставило её встревожиться. Её приглашение могло быть слишком поспешным, теперь, когда она наконец задумалась об этом. Насколько она знала, они всё ещё «встречались», но это вовсе не означало, что они подтвердили свой статус друг перед другом. А теперь она фактически просит его познакомиться со своими родителями. Кто вообще решился бы на такое, когда они даже не представляют собой ничего официального? Прежде чем она успела начать оправдываться или даже попытаться забрать приглашение обратно, Аластор наконец просто ответил: — Я подумаю об этом. И на этом всё. Больше ни слова не было сказано на эту тему. Аластор попрощался лёгким взмахом руки, прежде чем повернуться и направиться обратно в здание радиостанции. Он даже не взял её руку для своего обычного прощального поцелуя, что каким-то образом только усугубило ситуацию, сделав её ещё более неловкой. Казалось, он почти пытался поскорее высвободиться из этой вязкой неловкости, что повисла между ними. Чарли осталась одна на тротуаре, прикованная к месту, её глаза всё ещё смотрели туда, где он только что стоял. Она была безмолвна и совершенно не уверена в том, что ей теперь чувствовать. Всего через несколько секунд она внезапно принялась несколько раз звонко хлопать себя по щекам, а затем стремительно помчалась домой, отчаянно ругая себя за глупость и за то, что поставила их обоих в такое неловкое положение.

***

Это. Что это, чёрт возьми, было? Что он только что сделал? Держа в одной руке стакан с джином, в котором позвякивали кубики льда, Аластор молча сидел у барной стойки и смотрел на свою вторую руку с выражением крайнего замешательства и глубокого, искреннего презрения. Эта самая рука. Рука, которая по какой-то неведомой, непостижимой причине потянулась к руке Чарли в безмолвном жесте утешения и позволила ей сделать ещё один шаг, заключив её в свою. Он до сих пор отчетливо помнил эти ощущения. Как её изящные, тонкие пальцы осторожно касались его, как она с трепетным ожиданием переплела свои пальцы с его, сжимая его руку так, словно это была её единственная опора в шторм. Это была та самая рука, которая всего несколько ночей назад уже лежала на двери, ведущей в её спальню. Тогда он был одержим желанием повернуть дверную ручку и войти. Он ждал в неистовом, животном возбуждении, чтобы вцепиться в её тонкую, бледную шею и взять её великолепную, трепещущую жизнь в свои объятия. Ему до дрожи хотелось раскрасить её гладкую, фарфоровую плоть в красные, черные и синие тона, искупаться в её горячей крови и ощутить вкус смерти на губах. И именно эта рука отпустила ручку, даже не успев повернуть. Даже спустя несколько дней эта мысль продолжала жужжать в его голове, как назойливое насекомое, заставляя его снова и снова задаваться вопросом: почему он просто не сделал этого? Было ли это из-за того, что она так заботливо отнеслась к его жалкому состоянию? Было ли это потому, что она дала ему подушку и одеяло, которые так невыносимо, дурманяще пахли её ванильными духами? Было ли это как-то связано с внезапным, непрошеным видением её очаровательной улыбки, промелькнувшим в его голове? И почему у него хватило наглости погладить большим пальцем её гладкую, бледную кожу, когда она осмелилась переплести свои пальцы с его, даря ей то утешение, в котором она так отчаянно нуждалась? Что, чёрт возьми, это было? Это было совершенно на него не похоже, и это было абсолютно неприемлемо. Ничего хорошего из этого не выйдет. — Эй. Словно этот знакомый грубый голос стал его спасением из болота отвратительных, липких мыслей. Аластор немедленно очнулся, обнаружив, что Хаск пристально смотрит на него, нахмурив свои густые брови. — Ты на мгновение решил слететь с катушек? Аластор усмехнулся, покачал головой и поднёс стакан к губам, делая большой глоток уже изрядно разбавленного джина. — Разве я не всегда такой, Хаск? — Я бы сказал, сегодня немного больше, чем обычно. Это был первый раз, когда бармен видел радиоведущего после его неожиданного звонка той ночью, и ему пришлось признать, что Аластор выглядел совсем иначе. Черт возьми, даже его улыбка была какой-то другой — более напряжённой, более натянутой. Он выглядел дёрганым, и было очевидно, что его что-то глубоко грызёт. Но Хаск слишком хорошо знал, что этот человек ни за что не стал бы разглашать ему какую-либо личную информацию, очевидно, ради сохранения своего огромного эго, поэтому не стал давить на него. Аластор не заметил задумчивого, оценивающего взгляда, которым одарил его бармен. Он также не сразу заметил, что в баре, который всегда был наполнен джазом и рэгтаймом, вдруг стало подозрительно тихо, пока внезапно не зазвучала музыка, перетекающая в плавную, тягучую мелодию. Обычно это нисколько его не беспокоило, он воспринимал её как привычный фоновый шум, но сегодня вечером в музыке было что-то новое, что сразу же привлекло его рассеянное внимание. Это был голос — певучий, глубокий, мелодичный. Голос, который был ему слишком хорошо знаком. Выйдя из своего оцепенения, он тут же резко повернул голову в сторону сцены. Первое, что бросилось ему в глаза, — женщина. Она была невысокой и соблазнительно пухленькой, в обтягивающем платье, подчёркивающем каждый аппетитный изгиб. Её гладкие, прямые светлые волосы были украшены драгоценной лентой с игривым пером, а короткие пряди мягко обрамляли её кукольное личико. У певицы был голос гладкий, как масло, и она брала ноты так высоко и чисто, что они, казалось, достигали самого потолка. Но, хотя в её пении чувствовалась полная сосредоточенность, её глаза, подведённые тушью, казалось, блуждали по залу, выискивая кого-то в толпе. И этот взгляд нашёл его. Удерживая её взгляд на расстоянии, он увидел, как её накрашенные губы медленно растянулись в улыбке, напоминающей кошку, которая только что получила свои сливки. — Ты не сказал мне, что она вернулась. Бармен только равнодушно пожал плечами, не проявляя особого интереса к происходящему обмену взглядами. — Я не придал этому особого значения, — небрежно ответил Хаск. — Не думаю, что тебе было бы интересно увидеть её снова. Аластор больше ничего не сказал, лишь молча, безучастно наблюдал за ней, пока она выступала перед толпой. Было очевидно, что её не особо интересовало внимание зрителей, которые млели от её голоса, — она их просто игнорировала, предпочитая смотреть на него. Её взгляд был наполнен пронзительной, почти болезненной глубиной, смесью всевозможных искренних чувств, которые она испытывала, глядя только на него одного. Ах, что ж, это действительно оказалось довольно неожиданным поворотом событий для Аластора, и он не был уверен, что с этим делать. Когда музыка идеально подошла к концу, зрители разразились аплодисментами, а певица отвесила изящный, театральный поклон, прежде чем покинуть сцену как раз в тот момент, когда музыканты заиграли новую мелодию. Но вместо того, чтобы исчезнуть в гримёрке, она неторопливо, с грацией пантеры, прошествовала между столиками, целеустремлённо ступая своими короткими ножками. Аластор продолжал наблюдать за ней, прекрасно понимая, куда именно она направляется. Наконец, дама подошла к бару и остановилась прямо перед ним, уперев руки в свои округлые бёдра. Её губы изогнулись в сладкой, почти болезненной улыбке, когда она посмотрела на него своими страстными, горящими глазами. — Привет, Аластор. На лице Аластора появилась едва заметная, кривая улыбка, когда он приподнял свой стакан в её честь. — Мимзи.

***

Представьте себе картину: вы идёте к тёмному заливу, чтобы выбросить несколько аккуратно нарезанных останков жертвы, и случайно натыкаетесь на сцену, где какая-то пухленькая, миниатюрная красотка превращает бывшего парня-изменника и его любовницу в кровавое месиво. Это была до смешного грязная работа, которая заставила Аластора от души посмеяться над её вопиющим дилетантизмом. Он тогда заставил себя терпеливо учить её, как правильно избавляться от тел, и даже помог ей умело, по-хирургически разрезать их на куски, чтобы аллигаторам было легче их проглотить. Он бы сказал, что, как бы сильно он ни ненавидел вмешиваться в чужие дела, в его жизни всё же нашлось место для забавной мысли — случайно встретить кого-то вроде неё, что и побудило его вмешаться. Только после знакомства с Рози он узнал, что Мимзи была её звёздной певицей. Вероятно, это могло быть простым совпадением, но в конце концов, Новый Орлеан был маленьким городом, так что было неудивительно, что они нашли друг друга, разделяя общую любовь к джазу, хорошей выпивке и сигаретам. И, конечно, к нескольким мелким, но ярким случаям убийств. Мимзи с её пронзительными зелёными глазами, по иронии судьбы, легко заводила романы с любым мужчиной, который, по её мнению, был или потенциально мог быть связан с женщиной, что пыталась её затмить. И она рассматривала устранение этих женщин как свои «действия быстрого ухода от потенциальных конкурентов». Аластор находил этот её способ действий довольно забавным исключительно потому, что это казалось таким невероятно мелочным с её стороны. Но, опять же, он сам убивал ради острых ощущений и для того, чтобы приготовить из жертв хороший ужин, так кто он такой, чтобы судить? Но она была непреклонна в желании оставить эту тёмную часть себя позади ради своей мечты — стать широко признанной певицей. И это правда, в последний раз он видел её на пороге большого успеха, когда она привлекла внимание богатого покровителя, оказавшегося искателем талантов. Он возил её с гастролями в далёкие от Луизианы штаты, где она украшала своим мелодичным пением гламурные клубы и заставляла мужчин сворачивать шеи при виде её соблазнительного тела. Мимзи была на верном пути к славе, и, вероятно, её проникновение в музыкальную индустрию было лишь вопросом времени. Но теперь, после всех этих лет, она, похоже, нашла дорогу обратно в Новый Орлеан, и какой лучший способ отпраздновать своё возвращение, чем в любимом баре, в окружении старых друзей? Аластор и Мимзи сидели за одним из лучших столиков заведения, наполняя желудки хорошим спиртным и лёгкими — горьковатым никотином. Она говорила большую часть времени, увлечённо рассказывая о своих путешествиях, а Аластор забавлял её, внимательно слушая. Похоже, пока его не было, у неё случилось настоящее приключение, и всё это время она драгоценно улыбалась своими ямочками на щеках, болтала о маленьких сплетнях и от души смеялась. Ночь, казалось, летела так быстро, пока оркестр играл мягкие, приятные мелодии, добавлявшие тепла в эту атмосферу. О, но какие же чудеса может творить алкоголь, чтобы немедленно изменить настроение. Именно после нескольких бокалов всё начало приобретать более... сентиментальный оттенок. — Я так скучала по Новому Орлеану. Побывав в больших городах, понимаешь, что нигде нет места, подобного этому. — Ага, — поддакнул Аластор, кивнув и подняв свой стакан в знак согласия. — Но Новый Орлеан никуда не денется, он всегда будет ждать. В отличие от тебя, моя дорогая. Так почему бы тебе просто не остаться? — У меня нет причин оставаться здесь, Ал, — многозначительно ответила она, вежливо пригубив свой мартини. Аромат вермута и джина смешался с запахом её духов. — Новый Орлеан — крошечный городишко, а я хочу сделать его по-настоящему большим, понимаешь? Здесь меня действительно ничто не держит. Аластор скептически прищёлкнул языком. — О, да ладно тебе. Конечно, должно же быть хоть что-то! Скажи на милость, что могло бы быть в Новом Орлеане такого, что удовлетворило бы желание твоего сердца? Что-то неуловимо изменилось в воздухе между ними. Маленькая, игривая улыбка Мимзи медленно исчезла, придав всему её лицу выражение глубокой, застарелой печали, когда она уставилась в свой стакан. Аластор тут же слегка напрягся от этой внезапной перемены и внутренне пожалел, что вообще задал этот вопрос, потому что слишком хорошо знал, в какое русло повернул разговор. Мимзи сделала тихий глоток и поджала губы, прежде чем тяжело вздохнуть и печально посмотреть на него. — Ты знаешь, Ал. Это было бы что-то особенное, если бы ты тогда принял моё предложение. На протяжении всего их знакомства Аластор всегда считал Мимзи хорошим, близким другом, относясь к ней с добротой и рыцарством — как мужчина относится к своей подруге. Но любому, кто их знал, было совершенно ясно, что, хотя он и мог быть очарован её великолепным пением и её собственной способностью очаровывать и подавлять других мужчин, было очевидно, что Аластор не испытывал к ней никаких романтических чувств. Никакой сильной привязанности, что была бы сродни «любви». Между ними ничего не было: ни единого случая флирта, ни одного романтического эпизода. К сожалению, того же нельзя было сказать о Мимзи. Она видела в нём своего спасителя, свет в конце её тёмного туннеля, единственного человека, который понимал её так, как никто другой. Будучи безнадёжным романтиком, каким она и была, она в конце концов влюбилась в него до беспамятства. Настолько сильно, что постоянно цеплялась за призрачную надежду, что он каким-то чудом поймёт, что им «суждено быть вместе». Но эта надежда разбилась вдребезги, когда всё пошло под откос в тот самый день, когда она получила предложение от агентства по поиску талантов. Её нерешительность уехать без Аластора привела к почти горячему спору между ними, который в конечном итоге завершился тем, что Мимзи сделала ему самое прямое предложение: она умоляла его бежать вместе с ней туда, где люди не будут знать, кто он такой, где они смогут быть по-настоящему свободными, не рискуя, что кто-то последует за ними. Но Аластор, каким бы прямолинейным он ни был, без тени сомнения и угрызений совести ей отказал. Он ясно дал понять, что, хотя она и была его близкой подругой, он попросту не любил её и сомневался, что вообще способен испытывать к ней что-то подобное. Поэтому он ни за что на свете не хотел с ней обручаться. И, будучи предельно честным до жестокости, он продолжал настаивать на своём всё жёстче, заявляя, что не намерен отказываться от своей работы, средств к существованию или своего драгоценного «хобби» ради неё только потому, что она, по его мнению, того не стоила. Из-за этого она уехала из города с тяжелым, разбитым сердцем, и с тех пор он ничего о ней не слышал, кроме редких писем, которые ему зачитывала Ниффти. Но кроме этого, он ничего не знал о том, чем жила Мимзи все эти годы. Но очевидно, что она всё ещё несла в себе этот факел безответной, тлеющей любви к нему. — Дорогая, я уже очень ясно дал понять, что я чувствую тогда, — сухо ответил Аластор. Ещё один тихий вздох, на этот раз тяжелее и глубже. — Да, я знаю. Тебе не нужно напоминать мне об этом, — сказала Мимзи голосом, близким к слезам. — Это просто… Аластор, ты чертовски хорошо знаешь, что я чувствую к тебе всё это время… Что мне нужно сделать, чтобы наконец завоевать твоё сердце? — Ты пьяна, дорогая. — Я достаточно трезва, чтобы запомнить твой ответ... От Аластора не последовало немедленного ответа. Он хранил молчание, наблюдая за тем, как отчаянно Мимзи пыталась найти хоть какую-то зацепку. Но в то время как другие могли бы пожалеть её из-за столь плачевного состояния, он не испытывал к ней ни капли подобной жалости. На самом деле, он находил в этом что-то до нелепого смешное. Его никогда не интересовали дела сердечные. Он своими глазами видел, как «любовь» превращала людей в жалких, слабых дураков, и это вызывало у него лишь отвращение. Он ни в коем случае не стремился поставить себя в такое унизительное положение. Честно говоря, он даже не думал, что в нём есть хоть малейшая капля романтики, чтобы питать такие чувства к кому-то. Возможно, это было что-то, что он неосознанно встроил в свой разум, или, может быть, в самом его существе просто не было нужного для этого механизма. Что бы это ни было, он не возражал против этого, да и, по правде говоря, ему было совершенно наплевать. И, кроме того, Мимзи была не из тех, кто ему слишком нравился. Слабый человек просто нёс в себе этот груз безответной любви, готовая воспользоваться любой возможностью, чтобы произвести на него впечатление, — например, спеть песню, которая ему нравилась, или даже свести счёты с жизнью таким образом, чтобы вызвать у него извращённый интерес. Хотя её усилия были по-своему «милы» и оценены, Аластора это порядком раздражало, учитывая, как настойчиво и бездумно она бросалась к его ногам. Ради всего святого, имей хоть каплю самоуважения! Даже когда она уехала, его это особо не тронуло. Это даже не заставило его почувствовать ни тени печали. Однако теперь он был готов забыть их маленькую неловкую ситуацию и быть просто тёплым, дружелюбным лицом, приветствующим её возвращение в город, думая, что они могли бы оставить прошлое позади и смотреть в будущее. Но, очевидно, это было не так, и, непоколебимый в своём решении, он по-прежнему ничего не чувствовал к ней, несмотря на то, что она так явно и крепко держала его в своём сердце. Аластор мог только представить, что бы произошло, если бы он заинтересовался возможностью сделать её одной из своих следующих жертв: вероятно, ему бы даже не пришлось прилагать усилий, чтобы заманить её — она была настолько безумно влюблена, что охотно последовала бы за ним на край света, и он бы мгновенно выиграл эту игру. И в этом-то и была вся проблема. С ней не было совершенно никакого волнения. Не было острых ощущений от погони. Это было совсем не то, что он искал. Это было не похоже на то… ... Это было не похоже на Чарли. Аластор внезапно замер, погрузившись в размышления, сбитый с толку тем, почему его мысли вновь свернули к ней. До сих пор Чарли Магне была для него самой настоящей, волнительной добычей, и он был достаточно терпелив, чтобы тянуть с финалом так долго, как только мог. Он продолжал разыгрывать из себя человека, который интересуется ею, чтобы заставить её полностью влюбиться в него. Предполагалось, что это будет обычная, отработанная тактика «мотылька, летящего к огню». Но в этой конкретной погоне было что-то иное, что каким-то образом привлекло и его самого. Он понял, что она, казалось, водила его за нос так же умело, как и он её. Он не был уверен, что именно это было. Вероятно, дело было в её беззаботном, искреннем поведении или в той заразительной улыбке, которую ей всегда удавалось изобразить, несмотря ни на что. Или в том факте, что эта дама вовсе не была такой слабой, какой казалась на первый взгляд, и у неё хватало наглости и духа дать ему резкий отпор, если она чувствовала, что её точку зрения не поняли. Многие его жертвы — и Мимзи в том числе — относились к тому типу людей, которые были настолько легкомысленны, что легко поддавались его обаянию, но только не Чарли. Хотя её влюблённость была очевидна по застенчивым взглядам и внезапным румянцам, она не была глупой дурочкой, готовой слепо угождать ему в том, что, по её мнению, противоречило её принципам. Нет, нет. Мисс Чарли Магне знала, чего она хочет для себя, и не боялась огрызнуться, если её задевали. Он понял это с самого момента их первого разговора на её крыльце и в тот день, когда она так яростно противостояла ему на тротуаре, пока они шли в город. Но наряду с этой пламенной смелостью была и невероятная нежность, которая, очевидно, составляла саму основу её души. Той ночью в своей гостиной она была так непреклонна в своём желании позаботиться о нём, даже когда он упирался, как мул, не желая ехать в больницу. Как она была осторожна и деликатна с ним, как уважала его личное пространство, спрашивая разрешения прикоснуться, и как искренне беспокоилась о том, чтобы не оставлять его одного на ночь. Это уникальное сочетание смелости и нежности, которое было в ней, внезапно заставило его снова вспомнить о сегодняшнем инциденте в студии, когда он молча смотрел на свою руку. Странное, новое, неприятное чувство пронзило его изнутри. Она осмелилась соединить их руки, когда всё, что он сделал, — это простое касание пальцами. Но она сделала это не по собственной необдуманной воле. Она действовала медленно и нежно, внимательно наблюдая за ним, чтобы быть в курсе его реакции. Он действительно признал, что ему было некомфортно от её прикосновений, но, видя, как она была осторожна и трепетна в этом жесте, это почему-то немного растопило лёд внутри него, и он счёл справедливым потакать ей. Но, учитывая это новое, липкое и неприятное чувство в животе, он знал, что существует огромный риск того, что он может стать с ней мягче, а он просто не мог этого допустить. Ему нужно было быть гораздо более внимательным и не давать Чарли слишком много шансов. Она оказалась более опасной для его хладнокровия, чем он когда-либо мог себе представить. Тем не менее, несмотря ни на что, Чарли Магне была загадкой, которую он, казалось, пока не в силах полностью постичь, и в её последних выходках определённо было что-то донельзя заманчивое. Всё это снова приводило его к тому же глупому, не дающему покоя вопросу: что именно было в Чарли такого, что так сильно его пленило? Что ж, что бы это ни было, он, конечно, был не против побыть в этом состоянии ещё какое-то время. Вероятно, она окажется гораздо более достойной наградой, когда он наконец получит желаемое и отнимет её жизнь. С тех пор как Мимзи заговорила в последний раз, между ними не было произнесено ни единого слова. Она восприняла его долгое молчание как очередную нерешительность перед тем, как нанести ей последний, разящий удар. Зная его достаточно хорошо, чтобы понимать: он не скажет ничего такого, в чём не чувствовал бы необходимости, Мимзи решила немедленно сократить свои потери и оставить этот мучительный вопрос без ответа. Это был более простой вариант, чем причинять себе ещё большую боль, слушая то, что он мог бы придумать. Допивая свой мартини до дна, она сделала глубокий, судорожный вдох, чтобы её голос звучал спокойно. — Думаю, на сегодня с меня более чем достаточно, — сказала она так, словно только что превратилась в окончательно разбитую, безнадёжную женщину. — Не мог бы ты, как истинный джентльмен, хотя бы проводить меня до дома? Кажется, я выпила немного больше, чем следовало. — Возможно, ты могла бы попросить об этом Хаска, дорогая. Мимзи почти поднялась со своего места и уже была готова уйти вместе с ним, когда услышала эти слова, заставившие её замереть на месте. Она посмотрела на него с полным недоумением: — А? Аластор тоже встал из-за стола, не глядя на неё, поправляя пиджак. — Приношу свои извинения, Мимзи. Но я действительно считаю, что это было бы крайне неуместно с моей стороны. Мимзи даже не была уверена, правильно ли она расслышала его из-за всего выпитого за этот вечер. Но при виде того, как Аластор натягивает пиджак и водружает на голову шляпу, даже не удостоив её прощальным взглядом, у неё мучительно защемило внутри. — А почему бы и нет, Ал? — спросила она почти в полном отчаянии, задаваясь вопросом, не связан ли этот внезапный холод с их недавним разговором. Поправляя свой наряд, Аластор сжал губы в тонкую, застывшую улыбку и вздохнул с лёгким оттенком разочарования. Его разум был затуманен тяжёлыми мыслями и алкоголем, и это была не самая лучшая смесь. Он почти не хотел ничего говорить, учитывая, что ответ неприятно отяжелел у него на языке. Но разве это не было правдой? — Я сейчас кое с кем встречаюсь.