Дорогой

Принцесса была

Прекрасная,

Погода была

Ужасная.

Днём

Во втором часу

Заблудилась принцесса

В лесу.

Смотрит: полянка

Прекрасная,

На полянке землянка

Ужасная.

А в землянке — людоед:

— Заходи-ка

На обед! —

Он хватает нож,

Дело ясное.

Генрих Сапгир, Людоед и принцесса

У-у-у… у-у-у… у-у-у… Ш-ш-ш… У-у-у… у-у-у… у-у-у… Ш-ш-ш… У-у-у… у-у-у… у-у-у… Ш-ш-ш… Низкий умирающий вой, похожий на протяжный птичий вопль, не прекращался, кажется, уже около пяти минут. «Мы что, умираем, милейшие господа? Метеорит это или водородная бомба, но тише, тише, прошу вас, тише-е…». — В голове у него стремительно и бесповоротно умирал весь мир. Несмотря на декабрь в календаре, не то ранняя весна, не то поздняя осень ударяла ядрёной свежестью, вынуждая пешеходов вздыхать и морщиться от наслаждения. В мягком утреннем раю, как арматурой по голове, как ураганом по крыше, тускло переливался глубинный голубиный звук смерти, который слышит один человек на земле, таким образом выбивая себе из головы все остатки мыслей. Накройте меня этим добрым искрящимся холодом. Дайте мне надышаться этим чудесным духом свободы. Слушать короткие трели птиц было как никогда приятно, барабанные перепонки разрывало и плавило кипящим счастьем, заставляя его щуриться и коротко вдыхать пышущий жизнью воздух. Всё внезапно, как топором по голове, как маньяк, хватающий за горло в темноте подъезда, затихло, схлопнувшись в невозмутимую вязкую тишину. — И Вам удачи, милейший господин! — пропел он, дружелюбно оглядываясь на мужчину, стоящего на углу здания, у которого тот приветливо взял газету. А когда толстая стеклянная дверь захлопнулась, впуская их с мороза в тихое застоявшееся тепло тесной кафешки, Борис отчётливо уловил резкий запах гнилого мяса, точно прямо у них над головами висел чей-то труп. Из-за тяжёлой канареечной двери, скрывающей за собой кухню, ещё более душную и тесную, чем зал, послышался душераздирающий скрежет и короткий сдавленный крик, а затем мягкий переливающийся звон бьющейся посуды. После чего всё резко стихло. Даже посетители, казалось, смолкли. Тошнотворный запах исчез без следа. Борис незаметно съёжился, едва справляясь с нахлынувшей волной испуганных, сморщенных и оглушённых мурашек, и осторожно прошёл вглубь заведения, высматривая хотя бы одно свободное место. Ни мгновения не задержавшийся на входе Валентин в несколько шагов оказался в центре зала и оттуда почти высмотрел себе одиночное свободное место. Конечно, одиночное. Ничего, кроме раздельных мест как можно дальше друг от друга, они сегодня не искали. Интересно, если к вечеру ни у кого из них не проснётся совесть, будут они поздравлять друг друга с Новым годом? Как делают родственники, о которых вспоминаешь исключительно с целью обмена поздравлениями пару раз в году. Места им повезло найти почти сразу, и теперь все проблемы были устранены. Не считая того факта, что в последний раз они разговаривали друг с другом три дня назад. Усевшись и продолжая стряхивать помокревший снег с куртки, Валентин заказал большой кофе. На лице у него выступила нечеловеческая улыбка, когда он, будто случайно говоря громким звонким голосом, отказался заказать что-нибудь к чаю — тёмная улыбка сказочной средневековой рептилии, которая добивается своего, даже если сама при этом умирает. «Ко-офе ему, дурень, ко-офе, и какая это чашка за сутки? Двадцатая, а?» — заметно дёрнулся в противоположном углу зала тот, кому эта улыбка предназначалась, продолжая безмолвный диалог с темноглазой рептилией. Борису удалось найти место только в зале для курящих прямо у входа, однако в нос всё равно ударял запах едкого дыма, и ему оставалось лишь удивляться, по какой причине с самого утра здесь было так неслабо накурено. Читая, он облокотился о бревенчатую стену и периодически прикрывал глаза, хлопая платиновыми ресницами и вдыхая пряный густой дым.