Благословлены неверными решениями

Всякое желание, которое мы стараемся подавить,

бродит в нашей душе и отравляет нас.

      Хлопок аппарации спугнул кошек, уютно устроившихся на грязных баках. Он отбросил капюшон и сбавил шаг. Нервозность давно оставила его, поэтому голова и сердце были спокойны.       Ему не нравилось притворяться другим человеком. Играть роль и надевать маски, но, чтобы запутать Гермиону, ему пришлось. Пришлось примерить роль брата.       Главное, в их жизни была анонимность.       Дождь оседал каплями на волосах, стекая за шиворот, но он только сильнее сжал дневник и убрал под мышку, стараясь защитить от непрошеной влаги вековые страницы. Несмотря на промозглую погоду, на обратной стороне плотной чёрной маски собрался конденсат, отчего вниз по щекам потекла влага. Парень тихо выругался и осмотрелся по сторонам в поисках укрытия, пока взгляд не зацепился за обшарпанный козырёк заброшенного запасного выхода. Ловко взбежав по ступеням, он заставил дневник левитировать рядом. Мягкий купол образовался вокруг пожелтевших страниц, защищая от сырости.       Сняв чёрные перчатки, он тут же испепелил их, чувствуя, как остаточный запах трав рассеивается в пространстве. Облокотившись спиной о ржавую дверь, стал наблюдать за тем, как пепел растворялся под тяжёлыми каплями, оставляя после себя пустоту. Стянув маску, дышать стало легче. Слабый ветер прошёлся по коже, принеся с собой сырость и тошнотворный запах из неприкрытых крышкой баков.       Он скривился, будто рот прокололо иголками.       На улице смеркалось, и в переулке не было ни души.       Почти напоминало улицы его родной деревни, где с наступлением ночи жизнь замирала. Ему нравилась ночь, ведь в ней он мог наконец-то стать собой. Она скрывала его от лишних глаз, позволяя наконец-то вздохнуть полной грудью. Глубоко и до головокружения.       Он скучал по Болгарии. Боженци, маленькая деревушка на севере, расположенная на склонах Балканских гор, стала для него домом на целых пять лет.       Думал ли он, что судьба дарует ему не спасение, а наказание?       Он покачал головой. Конечно, нет, тогда казалось, что жизнь только начиналась.       Он ещё никогда так не заблуждался.       Новая страница жизни, что спустя полгода оказалась залита кровью, слезами и ненавистью. Сначала она сжирала его понемногу. Маленькими кусочками, будто пыталась распробовать. Но с каждым днём она откусывала всё больше и больше. Парень с раннего детства знал, что отличался от других. Видел этот страх в глазах соседей, когда случайно поджёг сарай, не справившись с эмоциями. Мачеха решила, что он проклят, и в тот же день отвезла его в соседнюю деревню к тётке, но и там судьба не позволила надолго остаться. Двоюродная сестра убежала с криками по всей деревне, когда он оживил для неё розы.       Разве можно было винить восьмилетнего ребёнка за незнание? За непонимание собственной природы. Видимо, да, ведь его гонение началось в девять лет. Он скитался от одной деревни к другой, где кроме злобы, ненависти и страха ничего не получал. Его водили в церковь, заставляя молиться день и ночь, били палками, поили святой водой литрами, но это не помогло. Оно и не могло помочь, ведь он был человеком, просто отличавшимся от других, а люди таких боятся.       В очередной деревне, в самой отдалённой, где было от силы десяток домов и около пятидесяти жителей, со временем он научился держать под контролем магию и вдали от всех в лесу стал практиковаться.       Там он познакомился с девочкой по имени Анна. Солнечный летний день столкнул их, когда он учился левитации. Девочка увидела его на поляне в окружении парящих листьев.       С того дня Анна втайне от родителей и остальных жителей приносила ему еду и не считала его особенность пугающей. Наоборот, она взамен на хлеб просила ей что-то показывать: то оживить цветок, то поджечь лампу. Анна сама была с особенностью, которую он находил даже забавной. Глаза разного цвета, что пугали жителей, теперь стали для него любимыми цветами. Один карий, другой голубой. Словно суша и вода сплелись воедино в человеке.       Анна приносила ему книги, учила читать. После слишком тяжелых дней, когда его выгоняли отовсюду как прокажённого, он смотрел на этих людей и чувствовал себя выше их. Даже находясь в потрёпанной временем одежде, с грязными волосами и многочисленными ссадинами.       Снег таял и стекал равномерной струёй с крыш, ударяясь об асфальт, так же как и его жизнь. Он поднял руку, сверяясь с часами, и, когда оставалась пара минут до её прибытия, решил занять себя воспоминаниями. Он так давно не вспоминал прошлое, что теперь оно казалось не его. Мелодичное постукивание капель успокаивало и словно располагало к меланхолии.       Переломный момент случился через год, когда, в очередной раз прячась в заброшенном доме, он услышал крики с улицы. Аккуратно поднялся, придерживаясь за ушибленный бок, и выглянул в окно. Толпа жителей шла колонной к главной улице, а в дом стал проникать запах гари.       Анна прибежала за ним сразу же, как только толпа скрылась из виду. Со страхом на лице она появилась на его пороге, смотря разноцветными глазами. В тот день немногочисленная толпа бросилась глядела на горящий паб, сразу же решив обвинить его.       Подруга тянула его за руку, вынуждая бежать.       — Люди злы, они думают, что это ты им в отместку, — говорила она со слезами на глазах, а он просто сидел и смотрел на неё. — Беги, Дамьян, беги и не возвращайся!       — И куда мне бежать? — он отбросил руку. Его имя сорвалось с губ подруги так просто, будто ничего не весило. — Это была последняя деревня.       — Беги в лес! — она бросилась ему на шею, громко плача. — Там они не смогут тебя достать.       Это оказалось последнее, что Дамьян слышал от неё. Он собрал книги, Анна принесла немного хлеба и пару монет, и под громкий гул толпы он бежал из последней деревни, не оглядываясь, оставляя позади пять лет жизни и единственного человека, который проявил к нему доброту.       Прошло ещё полгода, пока он не добрался до города. Там жизнь снова не оказала ему милости. Пришлось воровать, участвовать в боях без правил, прибегать к всему, что могло дать денег для жизни, ровно до того момента, пока однажды Дамьян не украл дневник какого-то врача, спутав с чековой книжкой.       Только добравшись до квартиры, он смог понять, что забрал не то. Захлопнув дверь, он осел на пол и стал просматривать страницы: какие-то формулы, странные записи и бесчисленное упоминание обскуров.       До ночи он не мог оторваться от записей, пока мужчина, которого он обокрал, не появился посреди гостиной. Высокий, стройный, в хорошей одежде и с добрыми глазами.       Тогда он и узнал, что такое настоящая магия. Тогда жизнь разделилась на до и после, став серой. Он учился магии и целительству, впитывая знания как губка. Мужчина лепил из него всё, что желал, закладывая в него по кирпичику злость на окружающих, но он думал, что так и должно было быть. Он вырос среди такой же лютой ненависти, что вшилась на клеточном уровне.       Он не осознавал его одержимости.       Шестнадцатилетний парень слепо следовал за человеком, который даровал ему надежду, дом и хоть какое-то подобие семьи. Тёмные души всегда будут тянуться к свету, чтобы заразить других своей чернотой. Погрузить их в этот мыльный чёрный пузырь и выпустить только тогда, когда от света не останется и следа.       Тогда Дамьян не понимал, что доктор Варкерс использовал тёмную и экспериментальную магию. Люди приходили с разными проблемами, считая его подпольным маггловским доктором, который мог вылечить любой недуг без лишних глаз. Иногда это были бандиты, мелкие пешки, что хотели залечивать раны по-быстрому. Они платили много и не задавали вопроса, почему нитка сама зашивала раны, а после не оставляла шрамов.       Да, в какой-то степени они действительно помогали, пусть даже таким, как те бандиты, но бывали дни, когда доктор приводил людей, спускался с ними в подвал, а после нескольких часов выходил один. Дамьян пытался поговорить с ним, но мужчина лишь отмахивался и кормил его откровенной ложью, запихивая с каждым разом всё больше и больше. Он принимал её за истину, ведь другого не знал.       Дамьян не понимал, что бывает другая магия, более светлая, и что людей, которых они лечили, можно было лечить по-другому. Он просто делал то, что говорили.       Безукоризненно следовал за единственным волшебником, которого повстречал на своём пути.       Прошло два года. Ему исполнилось восемнадцать, и в тот период они уже обосновались в Лондоне. На дворе был тысяча девятьсот девяносто пятый, а по совместительству его первый Новый год, который он запомнил на всю жизнь. Доктор не любил надолго задерживаться в одном месте, чтобы не привлекать внимание, поэтому Дамьян не рассчитывал на праздник, но именно в этот день Альберт Васкерс привёл ещё одного ученика. Высокий парень появился вместе с доктором посреди заброшенного дома на окраине Лондона и изменил его жизнь.       Альберт говорил, что его случай уникальный и что все обскуры, которых он встречал раньше, не доживали и до десяти лет, но Оскар выжил и дожил до двадцати. Доктор грезил о том, что исследование обскуров сделает прорыв в колдомедицине, и, если он научится отделять обскури от тела волшебника без летального исхода, это изменит мир.       Спустя год исследований Оскар продолжил жить, ведь доктор смог придумать, как сдерживать магию внутри него, но в итоге пал смертью за свои эксперименты. Муж одной женщины, что приходила к ним три месяца назад, выследил их и застрелил доктора, а двум молодым парням пришлось скрываться. Снова. Дамьян успел забрать лишь дневник, тот, с которого всё началось. Все труды Альберта и жизнь Оскара, что стал ему семьёй, были собраны в нём.       Они аппарировали в лес в районе Норвегии. Запах пороха всё ещё стоял в носу, и даже мягкий ветер не смог прогнать его, но из-за слабости трансгрессия далась Оскару тяжело. Приступы вернулись, и они скрывались несколько дней в лесах, пока однажды ночью яркие вспышки среди деревьев не разбудили его. У него была палочка, но невербальная магия была привычнее, поэтому древком он пользовался редко. Он наложил на спящего брата дезиллюминационные чары и пошёл на свет.       Жизнь для него была подобна карусели, что, не меняя траектории, умудрялась меняться. Полный абсурд.       Тот день стал вторым переломным моментом. Знал бы он тогда, что спасённый мужчина был аврором Министерства магии… Нет, он просто спас мужчину, на которого напала стая вампиров, и в итоге, спустя почти пять лет, они рука об руку шли по тропе ненависти.       Каждый воспринимал её по-своему.       Оскар жил с ней по принуждению.       Альмон приобрёл её два года назад и не научился пользоваться.       Дамьян принял как давнего друга.       Однако, кто бы мог подумать, что ненависть, что рука об руку шла с Альмоном, в итоге приведёт его к ней. К той, кто стал олицетворением этой самой ненависти. Она так ярко отражалась в этой девушке, будто была рождена в ней, соткана прекрасными нитями. Дамьян не разделял её общества, казалось, что Камилла отравляла всё вокруг, но Альмон верил ей, а значит, ему тоже было нужно. Шрам от ожога, что она с гордостью носила, стал символом её ярости. Огненно-рыжие волосы только подтверждали это. Оскар сразу проникся к ней чувствами, а Альмон видел в ней почившую сестру. Что касалось его самого, то он просто принял её общество, пойдя на уступки.       Гром прогремел так внезапно, что он дёрнулся. По инерции схватился за палочку и юркнул в тень, развеивая воспоминания. Хищный взгляд голубых глаз прошелся по переулку, но кроме крыс никого не было. От привычек так просто не избавиться, они въедаются на клеточном уровне, заставляя действовать не задумываясь.       Звук каблуков эхом разнёсся по проулку и ударился о непроницаемый взгляд. Её появление всегда было эффектным. Тень расплывалась по каменной кладке, а ненавистный запах шоколадного табака будто вцеплялся в горло каждый раз.       — Дамья-я-ян, я знаю, что ты здесь, — она остановилась посередине проулка, протягивая его имя, и выпустила дым, осматриваясь по сторонам. Тьма скрывала его облик, и он тихо выругался. — Выходи, сладкий.       — Ты всегда так проницательна, — грубоватый голос прокатился по пространству, — но всё время опаздываешь.       Она повернула голову на звук, и он увидел на лице улыбку. Ничего хорошего она не несла.       — Я никогда не опаздываю, время — эфемерная вещь, которая мне не нравится. — Камилла накрутила прядь волос на палец. — Хватит прятаться, выходи.       Дамьяну нравилось её злить. Такая детская забава, которую он редко мог себе позволить, стала как запретный плод, и он вкушал его с удовольствием.       — Найди меня, Мила, — ей не нравилось, когда он сокращал имя. Она гордилась им, носила с честью, а он просто брал и плевал на это с высоты своего роста. — И тогда я тебе расскажу про него.       — Ты и так мне расскажешь, — злобно прошипела Камилла, доставая палочку и пытаясь понять, в каком из углов он мог скрыться. — Альмон тебя заставит.       — А где он сам? — Дамьян опустился на корточки и, бросив маску на пол, наколдовал вокруг неё купол, скрывающий от чар обнаружения.       — В Хогвартсе, — крикнула Камилла и чуть-чуть продвинулась вперёд, почти зацепившись взглядом за его укрытие, — хочет посмотреть на плоды твоих стараний.       Он провёл шершавой ладонью по лицу, пытаясь снять остатки меланхолии.       — Я не рассчитывал, что она вернётся так рано.       Стук каблуков о едва проявившийся асфальт вызывал нервный тик, а дождь, барабанивший мелкой дробью по козырьку, стал раздражать слух.       — Зачем ты вообще взорвал её башню?       — Она хочет докопаться до правды раньше времени, — слова скучающе слетели с языка, — а мне это не нужно.       — Альмон был недоволен, — в голосе не было ни капли раздражения. Лишь кристальное злорадство. — Давно его таким не видела.       Несколько ярких вспышек, но бесполезно. Купол просто не позволил бы пройти магии. Заклятие Фиделиус, которым пользовался Том Реддл, конечно, было уникально и действовало исключительно на неживые предметы, но Дамьян многому научился. Например, как утроить действие заклятия, пусть даже на короткий срок. Купол скрывал его от чар всего на десять минут, но и этого хватало. Вмешиваться в законы магии, переписывать их так, как тебе нужно, совершенствовать придуманное. Всё это были слова доктора, от которых он убегал. Старался забыть, но иногда судьба отбрасывала его назад.       — Она выживет, — констатировал Дамьян, — тьма просто так не отпускает.       И в эти словах чувствовалась правда, которая оседала на кончике языка мелкой крошкой. Скрежетала на зубах. Тяготила душу.       — Не думаю, что у неё вообще есть право на жизнь, — Камилла медленно подбиралась к его укрытию, сканируя зелёными глазами обстановку. — Она взяла то, что ей не принадлежит.       Его позабавили слова. Камилла всегда говорила о нём так, будто он не был человеком. Вещью, которую она неизменно желала.       — Он не твоя собственность.       Камилла пропустила слова мимо ушей, уверенно поднимаясь по ржавым лестницам.       — Моя, — отрезала одним словом и направила кончик палочки прямо ему в лицо, повернувшись. — Нашла.       Дамьян усмехнулся, выходя из тени.       — Умница, — и плавным движением руки отлевитировал дневник к волшебнице. — Где Оскар?       Она обхватила его длинными пальцами, презрительно скривив губы.       — И мы ставили план под угрозу из-за этой тетрадки? Как она вообще оказалась в Хогвартсе?       Изящный изгиб брови вызвал у Дамьяна приступ раздражения. Он сильнее сжал плотную маску в руке и мысленно досчитал до пяти, стараясь утихомирить бурю.       — Это не просто тетрадка, — фраза получилась резкой, брошенной сгоряча, словно ударившейся о лоб Камиллы, образовав складку между бровей. Тусклый свет уличного фонаря закрепился на лице, усилив очертания шрама, сделав его более грубым. Он проскользил по нему взглядом, задержавшись на маленьких рубцах на щеке. — От неё зависит жизнь моего брата, которую наглый домовик поставил под угрозу!       Камилла закатила глаза, демонстрируя неподдельную скуку. Она являлась циником до мозга костей. Её всегда волновала только она сама и цели, которые преследовала. Дамьян мог бы оправдать её, списав всё на обстоятельства, но они только укрепили в ней это, но никак не стали причиной.       — А, точно, тот проныра из прошлого дома, — она постучала пальцем по губам, пытаясь вспомнить его имя, — имя у него ещё было такое странное, так как он…       — Где Оскар? — повторил вопрос Дамьян, перебивая её.       — В пабе, — она развернула дневник и стала перелистывать страницы, — на Даунинг-стрит.       — Давно?       — Пару часов.       — Ясно, — он протянул руку, бесцеремонно хватая её за запястье, — ты нашла для нас дом?       — Да, какие-то магглы не живут там уже пару месяцев, сгодится.       Дамьян покачал головой, согласившись со сказанным.       — Брата забирать не будешь? — с улыбкой на губах спросила Камилла, перехватив его руку.       Тревожный звоночек прозвучал в голове, но на лице не проскользнуло ни одной эмоции.       — Если ты что-то сделала, Мила, — он повторил её улыбку, растягивая слова как жвачку, — я отберу у тебя то, что ты так боишься потерять. — Сильный рывок на себя, и она ударяется тыльной стороной ладони о грудь. Огненные кудри откидываются назад. — Повторяю ещё раз. Не смей трогать мою семью.       Блеск проскользнул в её глазах, а шоколадный запах сильнее вцепился в горло.       — Мне нравится, когда ты такой, — она подняла указательный палец и провела им по щеке, вырисовывая узоры, и он даже не успел среагировать, когда пальцы резко переместились на горло, и острые ногти воткнулись в кожу, — но не смей мне угрожать!       — Хватит разговоров! — Дамьян сократил расстояние, нависая над ней, но руки её не сбросил. — Ты для чего-то тянешь время?       — Нет, я просто хочу узнать, — прямой хищный взгляд, — для чего тебе всё это? Для чего тебе я и Альмон?       — А для чего тебе я и Оскар?       Она показательно перекинула волосы, демонстрируя рубцы на шее. Убрала руку с шеи и аппарировала, оставив вопрос без ответа, но Дамьян знал, что они вернутся к этому разговору позже.

***

      Больничное крыло оказалась первым, что подверглось реставрации. Поппи Помфри сама вызвалась его отремонтировать без посторонний помощи, и Минерва испытывала вину, потому что пришла сюда впервые с того момента, как реставрация закончилась. Ей хотелось чаще навещать старую подругу, проводить здесь вечера за чашкой чая и приятной беседой, но, стоя в дверном проёме и ощущая за спиной тяжелое дыхание двух авроров, мысли о приятной беседе улетучивались.       — Сдайте вашу палочку, — молодой аврор протянул руку справа от неё, но Минерва даже не обернулась, — и можете войти.       — Эдриан Пьюси, — произнесла директор твёрдым голосом. — Не ожидала, что вы пойдёте в Министерство.       Поворот головы, и она встретилась взглядом с пронзительными карими глазами. Этот юноша всегда вызывал в ней чувство настороженности.       — Провалился на отборе, директор, — он хмыкнул, но протянутой руки не убрал. — Вашу палочку.       Решив не продолжать диалог, Минерва послушно протянула палочку и расписалась в знакомом формуляре номер шесть. Как только рука перестала аккуратно выводить подпись, она отдала формуляр и переступила порог. Дверь за ней закрылась, а вокруг сразу же закружили ароматы трав и зелий.       Гермиона лежала на третьей кровати, что кольцом обступили люди в белых мантиях. Не сбавляя шага, Минерва направилась туда.       — Помфри, мне срочно нужно крововосстанавливающее зелье и экстракт бадьяна, — полноватая женщина взмахнула палочкой и крикнула вдогонку. — И ещё Костерост!       Поппи пробежала мимо Минервы даже не взглянув, лишь белый фартук, покрытый кровавыми пятнами, кричал громче слов. Проводив её взглядом, она обернулась.       — Клариса, — окликнула директор женщину, вышедшую из-за ширмы.       Голубые глаза сразу же нашли её, и она улыбнулась.       — Минерва, — она протянула руки, уводя её подальше от кровати. — Сейчас Поппи и Дебра пытаются её стабилизировать, — целитель убрала палочку в поясной карман, — нам удалось остановить кровотечение, но другие повреждения требуют больше времени.       — Насколько всё серьёзно?       Тут на смуглом лице мелькнула тень боли. Скорбь, тоска — эти эмоции редко можно увидеть на лицах целителей, ведь им нельзя показывать их. Любое человеческое проявление чувств приравнивалось к провалу.       — Мы провели стандартный анализ, посмотрели диаграммы, — она понизила голос, — у неё сломано три ребра, осколок одного из них проткнул лёгкое, — заметив её шокированный взгляд, сказала: — Минерва, у неё вывихнуто правое плечо, многочисленные ссадины, обширная потеря крови из-за проткнутой бедренной артерии, и её нервная система не реагирует на тесты.       — Что?       Клариса мотнула головой в сторону кровати, где по теням можно было разобрать лишь точные движения её помощницы. Поппи появилась резко, одной рукой удерживая поднос, а другой — открывая шторку, и Макгонагалл увидела её побледневшее лицо. Сердце резко сжалось.       — Чтобы проверить, не затронуло ли нервы, мы всегда проводим стандартный тест, — она обхватила её запястье, вернув фокус внимания на себя, и развернула. Достав палочку, приложила кончик к руке и пустила разряд тока. Каждый палец дёрнулся как по команде. — Но в её случае ничего не произошло. Сокращения не было.       — Клариса, если я правильно следую за ходом твоих мыслей, то получается, что вся нервная система мисс Грейнджер заблокирована?       Она покрутила головой, пытаясь подобрать правильные слова.       — Мы не знаем, Минерва, но уверяю, что останемся здесь ещё на пару дней и попробуем сделать более глубокий анализ, — она потёрла пальцами переносицу и шумно выдохнула, — но я рекомендовала бы перевести её в Мунго, когда ситуация станет более понятной. Здесь не так безопасно, как раньше.       Слова давней знакомой возмутили Минерву. Будучи директором, большую часть сил она тратила именно на безопасность и твёрдо стояла на том, что угроза пришла извне.       — Альбус как-то сказал мне, что нет места безопаснее Хогвартса, — взгляд твёрдый, осанка ровная. Все чувства скрылись в тени уверенности, которую женщина излучала всем своим видом. — Сколько бы испытаний не подкидывала жизнь, он выстоит.       Женщина тихо вздохнула и закивала головой, как болванчик. Они перебросились ещё парой фраз, и Минерва направилась на выход. В больничном крыле от неё не будет толка.       Забрав свою палочку у Эдриана, она остановилась, расписываясь в формуляре.       — Директор, передайте Малфою, — он протянул маленькую баночку, хохотнув. — Ребята так его отделали, что боюсь, одной будет мало.       — О чём вы, мистер Пьюси? — Минерва вернула ему формуляр и в не понимании посмотрела на аврора.       — Так он ломился сюда пару часов назад, как только её принесли, — он кивнул другому аврору, более молодому, передал формуляр, и тот безмолвно исчез. — Сначала он вёл себя как обычно, плевался ядом, угрожал, а потом, когда один из моих ребят попытался его оттащить, он просто озверел. Салазар, как с цепи сорвался, — Пьюси расправил складки на форме и прижался спиной к стене. — Накинулся на одного, устроил потасовку, но у нас на такие случаи всегда есть сигнал, я прибежал уже под конец, когда Нотта и Малфоя с разбитым лицом вели вниз.       Минерва слушала вполуха, в голове уже мелькали десятки фиолетовых писем от разных чиновников Министерства вперемешку с письмами от обеспокоенных родителей.       Она тяжело вздохнула, но баночку не взяла.       — Отдайте ему сами, когда он снова придёт, — договорила она фразу по пути вниз, когда слова Эдриана врезались в спину.       — У нас приказ не пускать их сюда, — прикрикнул аврор. — Да их и не выпустят из подземелий, — парень выдержал паузу, — там проходит обыск.       Она почти почувствовала это. Почти позволила ему подобраться ближе к себе. Страх липкими щупальцами тянулся к ней, но она ускорила шаг, оставив его позади. Она знала, кто являлся причиной хаоса. Мужчина, что начал отравлять Хогвартс в тот злополучный дождливый день.       Минерва маневрировала по коридорам тенью. Полы мантии вторили её движением, и ученики расступались в разные стороны. Она умело сдерживала волну паники и не позволит, чтобы кто-то её нарушил. Она обратилась за помощью сразу же.       Он обещал помочь, а ей хотелось верить.       Статуя показалась сразу же за поворотом, горделиво сложив крылья, ожидая указаний. Минерва на ходу произнесла пароль и, когда появилась лестница, пошла по ступеням вверх, подгоняемая раздражением и мелкими крупицами паники.       Дверь распахнулась настежь, полностью передав настроение директора. Шелестя полами мантии по знакомой кладке, она двигалась в направлении мужчины, что по-хозяйски занял её кресло. Кабинет отторгал его. Стул скрипел под каждым его действием, словно выражая своё недовольство. Дождь барабанил по закрытым окнам так громко, словно сама природа сопротивлялась его нахождению в стенах замка.       — Это возмутительно! — на ходу бросила Минерва, сцепив пальцы в кулак. — Вы не можете держать детей взаперти, как животных!       На её слова он лишь лениво повернул голову, не переставая крутить палочку в руке.       — Детей? — с усмешкой спросил аврор и поднялся с кресла. — Минерва, мне кажется, что мы пересказываем прошлые беседы. — Он остановился около стола и убрал палочку в карман мантии. — Это не дети, а осуждённые преступники, которые в данный момент являются подозреваемыми в подрыве башни Гермионы Грейнджер и угрозой безопасности Хогвартса.       — Хватит, Альмон, — она грубо оборвала его, решив так же перейти на «ты», наплевав на нормы приличия, этот мужчина не заслуживал никакого уважения. — Ваше предвзятое отношение к этим детям, — Минерва подошла вплотную, сдерживаясь из последних сил, но не упустила возможности снова повторить слово, что так не нравилось мужчине, — просто поражает.       Зелёные глаза смотрели неотрывно — она не посмела отвести взгляд. Голубой и зелёный сцепились в безмолвной хватке, и, видит Мерлин, никто из них не уступит.       — Они будут находиться там, пока я не разрешу им выйти, — он наклонился ниже, осматривая каждую морщинку на её лице, будто выражая этим действием своё превосходство, но Минерва ответила тем же, вцепившись взглядом в уродливый шрам. — При всём уважении, директор, но здесь они только потому, что я им позволяю, и если вы не видите, что они, как проказа, медленно пожирают Хогвартс, то вы безмерно слепы в стремлении спасти их души.       От него веяло злобой. Она будто стояла за его спиной. Руководила из тени, давая указания, всё больше поглощая его.       — Вашу душу уже не спасти, — злобно проговорила Минерва, подойдя ещё ближе. — Однако мисс Грейнджер видит в них свет, и вас это так раздражает. Раздражает, что она пытается что-то исправить, Альмон, и это огорчает. Вы говорите про тьму, но сами забываете обращаться к свету, — с каждым словом его брови всё больше собиралась в складку, а глаза заполняла та самая ненавистная ему чернота. — Альбус научил всех нас, что нужно всегда обращаться к свету, что ж, — она отвела взгляд, зацепившись за портрет Дамблдора, — их свет ещё не погас.       Вдалеке раздался гром, усилив ритм каплей. Они будто впитывали в себя атмосферу, что нависала над школой. Проказой оказались не пятеро слизеринцев, а мужчина, что вместе со своей армией принёс болезнь. Ненависть, что исходила от него, заражала учеников, преподавателей. Каждую душу, что охранял замок. Минерва знала, что их схватка только начиналась. Набирала обороты, наращивала мощь, и её главный боец стал этому началом.       Альмон Кроссман ничего не ответил, лишь презрительно хмыкнул и взмахнул рукой, откинув мантию. Ушёл он так же громко, как и появился.       Она не проводила его взглядом, так и застыла, смотря в лицо ушедшего друга.

***

      — Милая, чай готов.       Гермиона услышала ласковый голос матери и еле открыла глаза. Веки казались тяжелыми, голова гудела, как машины в пробке. Она потёрла глаза, пытаясь вернуть чёткость зрению, но странная пелена никак не хотела уходить. Погрузившись под веки, как туман над горизонтом, размывая очертания вокруг.       Ей снился сон, который был похож на жизнь, что пронеслась перед глазами одной вспышкой. Внезапное чувство тоски сдавило сердце, и она откинулась на спинку кресла.       «Это просто усталость и переменчивая погода», — убеждала она себя, прогоняя чувство как непрошеного гостя. Гостя, что представлялся ей знакомым.       Пару минут она нежилась в кресле, давая телу возможность окончательно проснуться. Мышцы приятно потянулись, когда она подняла руки вверх и чуть отвела их за голову.       — Интересно, сколько я проспала, — поворот головы вправо, и брови тут же свелись к центру, образовав складку.       Ярко-розовых часов с разноцветным циферблатом не было на месте. Её любимые часы из детства, что прошли с ней сквозь года, вдруг пропали, но Гермиона помнила, что они висели именно там. Всегда. За ними даже выцвели обои ровно по кругу, и мама каждый раз ругалась на неё, что их давно пора переклеить, а теперь обои выглядели так, будто часов там никогда и не было.       В голове будто прозвенел звоночек, дав первую подсказку, но её увели в другую сторону, сменив вектор направления.       Вернув взгляд обратно на приоткрытую дверь, она пропустила карамельные кудри через пальцы и слегка помассировала голову.       Она попыталась подняться, опираясь на подлокотники, однако руки были ватными.       После нескольких неуклюжих попыток ей удалось встать. Плед аккуратно соскользнул вниз, и за ним с глухим звуком на пол упала книга. Голова тяжёлая, словно мысли превратились в камни, тянущие на дно. Из приоткрытого окна ветер медленно проникал внутрь, почти касаясь кожи. Волна маленьких мурашек побежала по спине мелкой россыпью.       Ветки старого дуба стучали в окно, завлекая открыть его пошире. В комнате пахло чем-то сладким. Сладким, как растопленный шоколад.       Гермиона подняла книгу и неровными шагами поплелась к шкафу. Поставив книгу на пустующее место, она ловко задвинула её назад.       Идеально.       Все книги на полке были расставлены в чётком алфавитном порядке, при этом разбитым на группы. Она любила порядок с детства. Это казалось подобием контроля, ощущением, что ты на вершине мира, пусть даже в пределах своей комнаты. Отец рассказывал, что, даже когда ей было только несколько лет, она складывала игрушки в понятной только ей последовательности.       С возрастом эта система перекочевала в остальные сферы её жизни, но больше всего осела именно в ранжировании книг.       Гермиона подняла правую руку и прошлась пальцами по ветхим корешкам. Классическая литература начиналась с Бронте, и она на несколько секунд задержалась взглядом на золотистых буквах:       «Как вы умудряетесь жить здесь без книг? Отберите у меня книги — и я приду в отчаяние» — одна из любимых цитат мистера Локвуда прозвучала в голове, и Гермиона улыбнулась, продвинувшись дальше.       Шекспир, Диккенс, Дойль, Теккерей.       На полке были собраны все писатели, которые неизменно трогали душу. Оставили свой след и внесли вклад в то, кем она была сейчас. Пальцы двигались будто отдельно от тела. Плавно скользили по корешкам, словно пианист, играющий по клавишам. Интимно и красиво.       — Милая, чай готов.       Громко донёсся голос матери, и пальцы замерли, а улыбка тут же стёрлась с лица, сменившись на другую эмоцию.       Замешательством.       Гермиона обернулась в сторону приоткрытой двери и оттянула руку от желанных страниц. Аккуратно подошла к двери, стараясь не наступать на скрипучие половицы, и положила руку на ручку. Холод металла прошёлся приятной волной по ладони.       — Мама? — тихо позвала Гермиона, ощущая, как язык отлип от неба со скрипом. С таким же, с каким открылась дверь. Слова прокатились по коридорам и растворились в темноте, оставшись без ответа.       Второй этаж был погружён во тьму, и ей понадобилась пару секунд, чтобы глаза привыкли. До ушей долетал шум с кухни и мелодичное пение.       Тревога склонила голову и отступила.       Гермиона, потирая глаза, направилась к лестнице. Закатав рукава кардигана, она почему-то зацепилась взглядом за свои пальцы. Она остановилась на первой ступени, рассматривая их так, будто видела впервые.       Ей казалось, что они должны выглядеть иначе. Что-то пробивалось в голове сквозь странную пелену, и она никак не могла за это ухватиться.       Будто сознание сковали цепями.       Странное чувство замешательства крутилось в груди, будто подсказывая, что что-то не так. Серебряный браслет прокатился по левой руке вниз, мазнув по маленькой звезде и зацепившись за нитки кардигана. Гермиона встряхнула рукой, вынуждая его вернуться на законное место, так легко, будто делала это тысячи раз. Подвески звонко ударились друг о друга, будто кто-то ударил в гонг.       Боль отозвалась на звук, разрастаясь в затылке. Встряхнув головой, она будто смешала мысли в кучу, и сознание воспротивилось, наградив тупой болью в висках.       Взгляд снова зацепился за браслет. Она в недоумении поднесла руку к глазам, рассматривая его так, будто видела впервые, но мышечная память утверждала обратное. Он там был. И достаточно давно, просто она почему-то не могла вспомнить.       Подвески блеснули в тусклом свете, привлекая внимание, и Гермиона перевернула одну из них, напоминавшую раскрытую книгу:       Г. Д. Т. — красовались инициалы внутри.       В голове пронеслась вспышка, и внутри что-то взорвалось, разлившись теплотой, как горячий кофе. Перед глазами вдруг замелькали картинки жизни, которой она не знала.       Или которой не помнила?       Ярмарка и так много новогодних огней вокруг. Кто-то держит её за руку и тянет вперёд. Она слышит, как под ногами хрустит снег, кто-то задевает её плечом и тут же извиняется, она чувствует, как губы растягиваются в улыбке. Такой широкой и искренней, что на душе тепло. Вдруг кто-то закрывает ей глаза и просит не подглядывать:       — Это сюрприз.       Мелодичный голос кажется знакомым.       — От нас двоих.       Вдруг добавляет второй голос, более низкий и приглушённый, и она послушно кивает, держа глаза закрытыми.       Аккуратное касание к запястью, и холод металла остужает кожу.       — Открывай, — хором говорят голоса, сплетаясь в приятную музыку для ушей.       И она послушно открывает глаза, переводя взгляд на запястье. Поражаясь тому, как красиво переливается серебро в свете новогодних огней, а маленькие подвески мелодично звенят. Собрали всё, что она любила. Маленькая раскрытая книга, волшебная палочка и сердце.       — С Новым годом, кудряшка.       — С Новым годом, Грейнджер.       И, когда она поднимает глаза, чтобы рассмотреть лица, картинка резко исчезает, возвращая в реальность больно и быстро и оставляя с полным непониманием.       — Что это? — вопрос сорвался с губ так просто, будто ничего не весил, но она чувствовала, будто его вес был соизмерим с гильотиной, что зависала над головой, ещё одно слово — верёвка оборвётся. Голова кружилась, но она успела ухватиться за перила прежде, чем ноги подкосились, и она повисла на гладком дереве, как шарик, зацепившийся за ветки. — Чьи это воспоминания?       Слёзы обожгли щёки, скатываясь мелкими дорожками. Гермиона сидела на краю ступеньки, совершенно не понимая происходящего вокруг. Сердце отбивало ритм, понятный только ему, и она опустила лицо в ладони, пытаясь совладать с эмоциями. Казалось, собственное сознание играло с ней в кошки-мышки. Пыталось укусить побольнее. До крови.       Ароматный запах яблочного пирога кружил вокруг неё вуалью, завлекая спуститься вниз. Почти невесомо касаясь кожи, мягко тянул за руку, но полумрак второго этажа будто противился на любое действие. Гермиона старалась понять. Старалась вспомнить, но прочная стена не пускала. Намертво заколотила двери, оставив по ту сторону.       Тёмную и непонятную.       — Я не сумасшедшая, — шептала она в ладони, опаляя дыханием кожу. — Не сумасшедшая.       Однако все безумцы так говорят.       Отрицают свою природу до последнего, придумывая всё новые и новые оправдания. Гермиона не могла не верить своему разуму. Он, как швейцарские часы, никогда не подводил, однако сейчас он больше походил на старые и потрёпанные временем часы с кукушкой с пыльного чердака, про которые вспоминаешь, только когда решаешь, что же выкинуть первым.       — Сама наивность, — прозвучал ласковый голос в голове, — думаешь, что всё это не реально. Думаешь, что сошла с ума.       Она закрутила головой, пытаясь прогнать его, но он прочно вцепился в стенки черепа, не желая уходить.       — Это просто невозможно, — она вдруг задрожала, сильнее сжав волосы в пальцах, — я сплю, всё ещё сплю. Это кошмар, просто моя фантазия.       Говорила она шёпотом, стараясь убедить себя, но с каждым словом уверенность рассыпалась в пепел, и она была уверена, что, как феникс, не возродится.       Холодное, практически невесомое прикосновение к оголённому плечу словно поставило точку.       Она чувствовала это. Чувствовала, как волосы встали дыбом, а кожа покрылась мурашками. Страх облепил всё тело, будто смола, что приклеилась намертво. Резко подняв голову, Гермиона обернулась через плечо, вглядываясь в темноту. Кто-то в ней скрывался. Смотрел на неё так же, как и она на него, не отводя взгляда. Детский страх пронёсся мелкой вспышкой по каждому нерву.       — Кто ты? — еле размыкая губ, спросила Гермиона, поднимаясь на ноги. — Что происходит?       — Ты забыла, — голос воспринимался искажённо, будто звуча из каждого угла дома, как в старых фильмах ужасов, — но обязательно вспомнишь.       Она с опаской посмотрела на ступени, что вели к спасению. Убежать и не смотреть назад. Всего лишь было нужно выждать момент.       — Беги, Гер-ми-она, — тяжёлый шаг, и она ощутила, как задрожал пол, — но из ада тебе не выбраться!       Сквозь слёзы она ринулась вниз по лестнице.       Дом дрожал так сильно, будто на Лондон обрушилось землетрясение. Она цеплялась пальцами за перила, пытаясь не упасть. Мозг не успевал обрабатывать информацию, и она просто бежала на инстинктах. Голова кружилась, как от долгого катания на каруселях, и она больше всего хотела остановиться. На последней ступени она соскользнула вниз и упала, больно ударившись ладонями.       Из приоткрытой двери кухни просачивалась полоска света. Крохотная надежда, за которую зацепилась загнанная душа. Всё происходящее было похоже на фильм ужасов, где за тобой гонится маньяк с ножом, и всё, что тебе остается, это лишь в ужасе бежать.       Так она и сделала, опёрлась руками на холодный паркет, чувствуя вибрацию, которая распространялась по коже так же быстро, как и адреналин, и, поднявшись на ноги, рванула к двери.       Окружающая обстановка дома почти пропала из виду, и она налетела плечом на дверной косяк, зацепив бедром маленький столик. Оттуда, как домино, посыпались вещи.       Перед глазами мелькали вспышки воспоминаний прошлого, словно специальная подборка, направленная на лишение рассудка: величественный замок, мантии, магия. Рыжая макушка и добрый взгляд зелёных глаза.       Гермиона топнула ногой, пытаясь избавиться от боли.       — Мама! — крикнула Гермиона, держась за голову. Желая достучаться до единственного человека, кто мог помочь, но в ответ на её мольбы тишина лишь рассмеялась. — Мерлин, мама!       «Мерлин?» — вдруг пронёсся вопрос в голове.       — Достаточно! — прогремел голос, и боль немного утихла, послушно склонив голову. Гул прекратился, и Гермиона подняла взгляд, пытаясь рассмотреть говорившего сквозь волосы, слипшиеся на лице.       В коридоре вдруг стало так холодно, будто кто-то пустил по помещению жидкий азот. Гермионе было это знакомо.       Так ощущалась тьма. Она пугала, будоражила, завлекала на свою сторону, и если ты не подчинялся, то она без колебаний убивала. Медленно и с наслаждением.       Она смахнула волосы с лица дрожавшей рукой, чувствуя, как за тремором знакомый нервным окончаниям импульс прошёлся вдоль запястья.       — Когда это пройдёт?       — Никогда.       Её собственный голос прогремел в голове, и она поморщилась, опускаясь вниз.       — Так забавно наблюдать за твоими попытками отгородиться от воспоминаний, — она услышала громкий шаг по лестнице. — Твоя магия сильна и будет защищать тебя до последнего, — ещё шаг и ещё, — но какой в этом смысл, если я сильнее!       Последний шаг вбил гвоздь в череп, отчего поток воспоминаний прорвал бетонную стену, что выстроило её сознание. Она тяжело дышала, ощущая, как грудная клетка раздувается от частых вздохов. Гермиона сползла вниз. Картинки мелькали перед глазами яркой вспышкой, словно намеренно размывая очертания говорившего. Теперь она видела смерть. Смерть тех, кого старалась забыть. Слышала крики, громкий плач, а в комнате вдруг почудился запах гари и чего-то металлического. Кислый ком застрял в середине груди, и она попыталась его сглотнуть, но тщетно.       Силы утекали так быстро, будто кто-то выпивал их залпом. Тянул так быстро, что она даже не могла среагировать, чтобы защититься. Попытаться сделать хоть что-то.       — Где я?       Тень развела руки в стороны, словно пытаясь этим действием описать мысль, и чёрный шёлк рукавов слегка блеснул.       — Ты в пограничье, — еще один небольшой шаг. На свет показалась фигура, что явно была женской, но незнакомка замерла, будто намеренно сохранив интригу, решив не показывать лица. — То, что сидит в тебе, делит твоё сознание на части, пытаясь захватить себе как можно больше участков и… — такая тягучая пауза, что Гермионе стало плохо. Незнакомка резко свела руки вместе, громко хлопнув. — …в конечном счёте либо убьёт тебя, либо подчинит.       «Это всё какой-то бред сумасшедшего. Просто кошмар, из которого я никак не могу очнуться!»       — Это не бред, — вдруг ответила незнакомка, — просто ты так часто полагалась на свой разум, что он решил сыграть с тобой злую шутку. Так забавно.       Смех прозвучал оглушающе.       Гермиона ощущала, как на глазах вновь появилась непрошеная влага, которая теперь выглядела предвестником истерики. Она подняла дрожащие пальцы и с силой ущипнула себя за руку, провернув кожу по часовой стрелке.       Ничего. Абсолютная пустота. Боль не появилась, зато сознание разрывалось на части, сильнее затапливая кадрами из прошлого. Сердце сдавило тоской, и она понемногу начала собирать в памяти моменты, будто пазл, что разлетелся на тысячи фрагментов. Маленьких и таких отличавшихся друг от друга. Запах гари, что сдавливал лёгкие, рассеялся, сменившись на шоколадный вперемешку с хвоей.        Теряясь в ворохе чувств, Гермиона, собрав последние крупицы сил, подняла руку и опёрлась на столик, поднимаясь. Что бы ни происходило, сон это или пограничье, она была обязана выбраться.       Была обязана попытаться сделать хоть что-то.       Гермиона вспомнила большую часть событий. Подобрала маленькие фрагменты, что теперь сложились в чёткие образы.       — Я обещала им, — фраза получилась рваной, брошенной сквозь тяжёлое дыхание, — что выберусь.       — Это будет весело, — полоска света скользнула дальше, задержавшись на губах, что растянулись в улыбке.       Тьма любила играть с жертвой. Она расползалась, как сорняк, внутри, заставляя делать так, как нужно ей. Заставляла чувствовать то, что ей хотелось, напоминая своими выходками капризного ребёнка, которому не хватало внимания.       Гермиона ненавидела игры.       Она пугала, запутывала, давала ложные подсказки. Причиняла боль, ведь сама была из неё соткана.       — Даже в самые тёмные дни не забывайте обращаться к свету, — мужчина протянул её лимонную дольку, по-доброму улыбнувшись, — мисс Грейнджер.       — Спасибо, директор, — она взяла маленькую жёлтую конфету и положила в рот, ощущая, как скулы свело от приторной сладости.       Он рассмеялась, последовав за ней. Взял конфету и положил в рот, но вместо гримасы на лице отразилась улыбка.       — Вы удивительная волшебница, Гермиона, и впереди вас ждёт блестящее будущее, и если в вашей жизни вдруг будут моменты, омрачённые тьмой, то я уверен, что вы сможете их преодолеть, — он откинулся на спинку высокого кресла и сложил руки на груди. — Просто старайтесь собирать как можно больше хороших воспоминаний, тех, что так ярко отражаются на вашей душе.       Гермиона распахнула глаза так быстро, что воспоминание даже не успело полностью раствориться перед глазами. Тёплая улыбка директора всё ещё отражалась на обратной стороне век слабым образом.       Быть сильной — единственное, что от неё требовалось. У неё осталась жизнь по ту сторону. У неё остались те, кто её ждал. Те, кого она была обязана вытащить из темноты.       Тьма, словно почувствовав перемену в её настроении, решила сделать ход конём, поставив на кон свой главный козырь.       Уверенный шаг вперёд, и из тьмы вышла она. Сильная, озлобленная, словно в ней собрали все тёмные стороны её самой. Надменность во взгляде. Чистое превосходство и искрящаяся ярость.       — Вот кем ты можешь стать, — атласная мантия струилась по телу, будто вторая кожа, и Гермиона вспомнила свой сон, в котором убивала тех, кем дорожила. Такое будущее ей было неугодно. Холодность, запугивание и этот взгляд, который словно вытягивал всё самое плохое из души. Всё это пороки, которые она подавляла. Хотела запрятать поглубже, а теперь они вылезли наружу и приняли её форму. — Если перестанешь противиться.       Она смотрела неотрывно. Плавно скользила затуманенным взглядом по лицу, которое озаряла такая хищная улыбка, что протяни руку и порежешься.       Гермиона поднялась на ноги, дрожа всем телом. Оно было на пределе возможностей, но сдаваться она не собиралась. Тьма играла с ней, но правила ей не нравились. Криво ухмыльнувшись, Грейнджер ринулась к двери и дёрнула ручку на себя с такой силой, будто ещё мгновение, и она осталась бы в пальцах.       Яркий свет прошёлся по слизистой, и она подняла руку, защищая глаза, но резкий толчок в плечо сбил с ног, и она почувствовала, как упала. Приготовившись к удару, она зажмурилась, но резкий голос, что неожиданно прозвучал в ушах, заставил распахнуть глаза:       — Что ты и твои дружки взяли в моём хранилище?       К такому её психика была не готова. Голос Беллатрисы словно ножом прошёлся по каждому нерву, разрезая на части. Мучительно. Долго. Она задрожала всем телом.       Тошнотворный запах закружил в танце, впитываясь в тело. Лестрейндж пахла кровью и тьмой. Густой. От которой не отмыться. Чёрные кудри загораживали обстановку вокруг, но больше всего её пугал кинжал, зажатый в правой руке волшебницы. Какой бы сильной она не хотела казаться, как бы не цеплялась за приятные воспоминания, она знала, что будет дальше.       Холодный пол Малфой Мэнора представлялся ямой с иголками, что протыкали кожу. Гермиона помнила это во всех деталях. Та боль, что целовала её нервы… Это был ад. Её личный.       — Я научу тебя манерам, поганая грязнокровка! — заорала Лестрейндж так истошно, что Грейнджер услышала писк в ушах. — Круцио!       Позвоночник вывернуло наизнанку. Она пыталась цепляться за воспоминания с Драко и Тео. Представляя, что вместо боли она получает удовольствие от поцелуя с Драко. Вместо хруста позвонков она слышит, как Тео щёлкает зажигалкой. Она старалась. Старалась изо всех сил не позволять тьме победить, но…       Всегда было это но.       Гермиона старалась сдерживать крик. До надрыва связок старалась заклеить себе рот воображаемым клеем, скотчем, степлером, да чем угодно, только бы лишить её преимущества.       Однако чем больше она старалась, тем меньше оставалось сил. Они покидали её так же быстро, как из воздушного шарика выходил гелий.       Гермиона проходила личные круги ада, которые сознание изначально ошибочно приняло за спасение.       Словно выдохшись, Беллатриса отбросила палочку и, перекинув кинжал в левую руку, снова нависла над Гермионой.       — Даже если я умру, то у тебя навсегда останется память обо мне, — она так громко рассмеялась, что Гермиона сквозь боль почувствовала всё безумие, что из неё выходило. Оно медленно расползалось вокруг, поглощая всё пространство. Гермиона не чувствовала тела, будто из неё, как из тряпичной куклы, вынули весь наполнитель, оставив пустую оболочку.       Беллатриса склонилась над ней, медленно проведя лезвием по щеке, затем спустилась на горло. Гермиона сглотнула. Вот сейчас. Тот самый момент, когда Беллатриса одним действием перечеркнула всю её жизнь.       Разбрызгала чернила тьмы на её будущее.       — Ты не сможешь от него избавиться, грязнокровка, — она опустила кончик кинжала на руку и слегка надавила. Гермиона сквозь стиснутые зубы зашипела. — Такие, как ты, вообще не должны пользоваться магией, — кончик кинжала вычертил первую букву, и Гермиона смогла выдохнуть, ощущая, как теплая струя течет вниз по предплечью, — ты отребье, которое проникло в наш мир заразой, но ничего, я знаю, как сделать так, чтобы вас больше не осталось.       Раньше Гермиона хотела избавиться от своего шрама. Он служил напоминанием об этом самом дне. Её клеймом, которое Беллатриса оставила и оказалась права. Она умерла, но память о ней продолжала жить.       Гермиона надрывала связки, стараясь не отключаться. Стараясь справиться. Грейнджер чувствовала тьму. Знала, что она, как трус, будет наблюдать за ней в тени.       Слабый поворот головы влево, и взгляд цепляется за фигуру. Карие глаза встречаются друг с другом. Она смотрела с удовольствием, будто питаясь болью.              Крепчая.       Беллатриса терзала её предплечье, а в голове Гермионы всё сильнее оседала мысль.       Она так и не выбралась из своего ада.       Не смогла.