Сказать по правде, все мы не в своем уме

В аудитории было душно, а, как известно, душные аудитории лучше всего подходят для того, чтобы в них скучать. Рисовать на полях, спать, залипать в телефоне… Но будущему реставратору Андрею Князеву было совсем не до скуки. Он ерзал на неудобной скамейке, то скатываясь на самый ее край, то наоборот усаживаясь основательнее, так, чтобы ягодицы полностью помещались на сиденье, то вовсе поджимал под себя ноги так, чтобы можно было едва заметно приподняться. Его очень отвлекало одно небольшое обстоятельство, весь день мешавшее ему сидеть на парах нормально: с самого утра в заднице у него была небольшая, но очень ощутимая игрушка. Оказалась она там не случайно и не по его собственной прихоти. Вчера Михаил Юрьевич, с которым Князев состоял в отношениях — если можно назвать отношениями секс между семнадцатилетним студентом и его сорокалетним преподавателем — был недоволен его поведением, поэтому придумал ему такое наказание: весь день провести с вибратором в жопе. Изначально Андрей отнесся к этой идее с воодушевлением, с интересом и даже радостью. Его возбуждало само знание того, что другие, общаясь с ним, не будут знать этой незначительной подробности о его сегодняшнем, так сказать, гардеробе. Но, проведя так несколько часов, он переменил свое мнение. Андрей, в очередной раз сев поудобнее, уставился на преподавателя, пытаясь одним взглядом передать всю степень своего страдания, а также весь объем испытываемого им осуждения. Пара с МихалЮричем была последняя в сегодняшнем расписании и терпеть оставалось недолго, однако это не мешало Андрею пытаться передать тому свое возмущение столь жестоким обращением с ним. Михаил Юрьевич, словно что-то почувствовав, встретился с ним взглядами и, кажется, что-то понял. По крайней мере что-то неуловимо изменилось в его лице, что разглядеть во всей аудитории, пожалуй, смог бы только Андрей. В отличие от своих одногруппников, МихалЮрича благоговейно боявшихся, он к тому испытывал совсем не страх и давно уже успел изучить его временами вредный, но по большей части интересный и даже в чем-то ранимый нрав. Тот никогда не мог злиться подолгу, особенно на Андрея, почти всегда прощая все его шалости, стоило только немного построить ему глазки. В этот раз Андрей, увидевший, как ему показалось, жалость и прощение на лице своего (м)учителя, уже собирался поднять руку, чтобы отпроситься в туалет и избавить себя наконец от страданий, когда тот вдруг, не отрываясь от лекции, сунул руку в карман. И тогда Андрей дернулся, резко выпрямившись, будто током прошитый, и вцепился пальцами в край парты. Проклятая игрушка пришла в движение! И без того касавшаяся самых чувствительных мест внутри, поэтому постоянно доставляющая неудобства в самые неподходящие моменты, сейчас, завибрировав, она сделалась натуральной пыткой. Сладкой, но все же пыткой. Андрею хотелось прогнуться в спине, немного оттопырив зад назад, чтобы хоть как-то облегчить обострившиеся ощущения, а наружу почти бесконтрольно рвался жалкий стон. Но он находился в аудитории! И как бы он не относился к учебному процессу, совершенно не уважая необходимость учиться, стонать и извиваться прямо на паре было слишком даже для него. Кое-как привыкнув к этому стыдно-приятному ощущению, мешавшему нормально соображать и сидеть, Андрей снова кинул взгляд на преподавателя, на сей раз постаравшись передать им всю свою злость и обиду. За что с ним так?! Не сделал же он ничего настолько ужасного, что теперь вынужден так страдать! Нежели нельзя понять и простить? Но у Михаила Юрьевича, похоже, были свои соображения на этот счет. Он по-прежнему не вынимал руки из кармана и не отрывался от лекции, стараясь избегать Андреева взгляда. Но долго избегать его он не мог: его тоже так и тянуло глянуть — а как он там? Поэтому в какой-то момент он все-таки тоже покосился на него, но вместо того, чтобы посочувствовать положению Андрея и перестать издеваться над ним… он, кажется, решил идти до конца. И включил свою проклятую игрушку на полную мощность. Андрей вскочил, теперь уже забыв, что в аудитории он не один, и одновременно с этим скороговоркой выпалил: — Можновыйтипожалуйста. Одногруппники, маявшиеся от скуки, уставились на него. Видок у него, наверное, был, конечно, загляденье. Он ощущал, как к щекам прилила кровь, должно быть сделав их очаровательно красными — МихалЮрич очень любил, когда он краснел и часто специально доводил его до этого. Кровь также прилила и к другому месту, которое нравилось МихалЮричу, но то место, к счастью, за партой видно не было. Еще он сжимался весь, и со стороны, наверное, это выглядело так, словно у него прихватило живот. Ах, если бы это был просто живот… Его полный мольбы и унизительной просьбы взгляд совсем никак не подействовал на Михаила Юрьевича. Тот неохотно прервал свою лекцию — а все прекрасно знали, как он не любил, когда ему приходилось прерываться во время лекций — и уничтожающе глянул на Андрея. — До перемены осталось десять минут, — произнес он медленно, чуть не по слогам, как для умственно отсталого. — Вы, Князев, мальчик большой, можете и потерпеть. — Но… — попробовал возмутиться Андрей. — Садитесь, — не дал преподаватель ему шанса. В голосе его звенели приказные нотки. Андрей не стал спорить, поняв, что выбора у него нет. Тем более, что собственное тело внизу уже начало отказывать из-за возбуждения. Коленки слабели и подгибались, член встал, из-за чего штаны в паху начали жать, а задница… о, как это было приятно и как стыдно! Одновременно ему хотелось убрать изнутри доводящий предмет и не убирать его пока тот не доведет его до какого-нибудь конца. Но он еще ни разу не спускал в штаны вот так, какой это будет позор! Андрей свалился обратно на скамейку и уперся лбом в парту, обхватив собственный живот руками и кусая губы в попытке сдержать рвущиеся наружу стоны. Его уже больше не волновало, как он выглядит со стороны и что о нем могут подумать. Впрочем, наверное, его безгрешные одногруппники решат, что бедный Князев страдает животом, пока совершенно бесчувственный препод злорадствует, не пустив его в туалет. Не так уж далеко от истины, если так подумать. Мучиться ему действительно оставалось недолго. Последние десять минут! Эти десять минут еще надо было прожить. Вибрации становились то тише, то сильнее, а он только и мог, что прижиматься попеременно щеками и лбом к холодному дереву парты и вспоминать самые отвратительные и невозбуждающие вещи, какие только можно. Это помогало отвлечься, но не сильно. Если так продолжится и дальше, то он, наверное, свихнется. Но перед самым окончанием занятия, когда все уже собрали сумки и сидели на низком старте, вибрации, наконец, прекратились. Пока он неверяще прислушивался к ощущениям, понимая, что смог, действительно смог это пережить, аудиторию уже освободили. Никто не предложил Андрею помощь, даже видя, что ему было плохо. Вот ведь суки. Хотя, наверное, винить в этом следовало МихалЮрича. Пока Андрей разгибался, он резво вытолкал в коридор старавшуюся задержаться Ирку-старосту и закрыл за ней дверь. Потом повернулся и долго смотрел на Андрея. Тот сначала хныкнул что-то нечленораздельное, а потом жалобно произнес: — Это нечестно! Михаил Юрьевич вздохнул и расстегнул верхние пуговки своей полосатой рубашки, перерождаясь из нудного препода в сексуального демона. Вернулся к своему учительскому столу. И вместо тысячи слов сказал одно: — Андрей. Андрей, конечно же, вскинул голову и уставился на него в ожидании. — Подойди, — кивнул ему Михаил Юрьевич. И Андрей послушно выполз из-за стола и подошел. Шел он аккуратно, непроизвольно сжимаясь на маленькой игрушке. Ему все мерещилось фантомное, уже прекратившееся вибрирование. — Повернись, — продолжил раздавать приказы преподаватель, когда он подошел. — Встань сюда. Андрея наклонили над столом, заставив облокотиться на тот руками. Теперь он был повернут к Михаилу Юрьевичу своей многострадальной задницей. Захотелось повернуться и пожаловаться на все, что ему пришлось пережить сегодня, может быть, даже обвинить учителя в излишней суровости. Нельзя же так с людьми, честное слово! Он уже начал поворачивать голову, но его движение насильно остановила широкая ладонь. — Я не разрешал тебе смотреть, — строго сказал ему Михаил Юрьевич. И добавил с какой-то досадой: — Опять не слушаешься. Одновременно с этим вибратор снова заработал, и Андрей задохнулся, проглотив все свое возмущение. Сил у него хватило только уткнуться лицом в собственные руки. Он почувствовал, как ему расстегивают ремень на джинсах и стягивают их вместе с трусами. Ему в момент сделалось стыдно и страшно — кабинет так и не был заперт, и пусть у большинства курсов уже закончились занятия, но мало ли кто мог зайти! Он попытался сопротивляться собственному раздеванию, но его жалкую попытку пресекли ощутимым шлепком по оголившейся ягодице. Это вызвало у него всхлип, и он сдался. — Ми-иш, — протянул он, решив попробовать по-другому. — Хватит. Миша, которого Андрей так называл только наедине, не отвечая, огладил его ягодицы и развел их в стороны, видимо, любуясь его очком с торчащей из него вибропробкой. Андрею и самому стало интересно, как это выглядит со стороны. Наверное, довольно сексуально. Красные, воспалившиеся стеночки, натертые за долгий день мучений… Миша не дал ему дофантазировать, надавив на игрушку, вгоняя ее глубже, одновременно с этим включая свой самый ублюдский, самый сильный режим. Андрея выгнуло, из горла наконец вырвался настоящий громкий стон. Он потянулся к своему члену, радуясь, что у него наконец появилась возможность довести себя до разрядки, но руки его перехватили и безжалостно вернули на место. — Ми-иш, Миш, — захныкал он. — Миш, я не могу уже, я хочу кончить! — А ты хорошо себя вел? Понял, почему это все? — Понял, все понял, — закивал он как болванчик, совершенно, впрочем, не соображая, что Миша от него хочет. — Будешь так себя еще вести? Андрей сглотнул вязкую горячую слюну, пытаясь собрать себя в кучу. Мысли разбегались, как таракашки, и ему так хотелось кончить, и он знал, что ему это позволят, даже любезно помогут, если он только даст обещание впредь быть хорошим, но упрямство составлявшее большую часть его личности подняло голову, и слово само вырвалось из его рта: — Буду! Миша позади восхищенно хмыкнул. — Вот ты!.. Плохо ты усвоил урок, — добавил он затем немного печально. Одна его рука вплелась Андрею в волосы и потянула назад, заставляя прогнуться в пояснице. Вторая погладила кожу вокруг заднего прохода и медленно вытащила все еще работающую игрушку. Он поводил ей немного по сокращающимся стеночкам и отложил в сторону. Без нее Андрею сделалось пусто и холодно. Хотелось заполнить эту пустоту чем-нибудь. — Что мне с тобой сделать, оставить без сладенького? — спросил Миша, наклоняясь к его уху. Его дыхание опалило мочку, и шея у Андрея покрылась мурашками. Он обожал, когда Миша облизывал или касался губами его ушей. — Нет, — жалобно простонал он. Оставаться ни с чем сейчас было выше его сил. — Но ты будешь так себя еще вести? Гордость и упрямство окончательно сдались в нем, подняв белый флаг. Уже не имело значение ничего, кроме ужасной перспективы остаться сейчас ни с чем. Поэтому он горячо и клятвенно заверил: — Не буду! Я… я все понял. — Маленький лжец, — ласково улыбнулся Миша ему в шею, вжикая своей ширинкой. Андрей расслабился, услышав этот звук. Он означал, что Миша простил его. Он обожал Мишин член. Такой большой, твердый, с этими выступающими венками. Обожал прыгать на нем, самостоятельно выбирая ритм. Обожал, когда Миша ставил его раком, когда он входил одуряюще медленно и когда толкался быстро и беспорядочно тоже. Обожал его вкус, его запах, и ощущение того, как он растягивает изнутри тоже обожал. Миша об этом его обожании был прекрасно осведомлен и очень умело им пользовался, вот как теперь. Он отпустил Андреевы волосы, обхватил его крепко за бедра и, аккуратно пристроившись, медленно вошел. Андрей при этом протяжно и громко застонал. — Ты непослушный мальчик, — говорил тем временем Миша, постепенно увеличивая темп, — ты меня никогда не слушаешь и плохо себя ведешь. Андрей был готов согласиться со всем чем угодно сейчас, но эти слова были правдой. Он действительно был непослушным мальчиком. А как тут будешь, если наказание будет таким?.. Миша еще говорил что-то, но Андрей уже не воспринимал ничего. Мишины толчки сделались резкими и сильными, а Андреевы ноги слабыми и мягкими. Они его совсем не держали больше, и если бы Миша не вцепился ему в бедра, он бы, наверное, уже давно упал. Мозги у него, кстати, сделались такими же, как ноги. Его хватило ненадолго. Вскоре внизу разгорелся пожар, а все тело перестало его слушаться. И вот уже белая струя, вырвавшаяся из его члена, забрызгала край стола, а он сам окончательно обмяк. Миша, крепко его держа, не давая ему упасть, сделал еще несколько резких движений и кончил следом, внутрь. Андрей отстраненно отметил, как горячо сделалось внутри, и не стал возмущаться — ему было слишком хорошо для этого. Но когда, выйдя из него, Миша вернул на место пробку, он не мог не возмутиться, правда немного вяловато. Миша на его возмущение снова похлопал его по ягодицам, но уже не так сильно, скорее легонько, почти ласково, и пояснил: — Ты плохо себя ведешь и не учишься. Да еще врешь. Походишь пока так. Дома еще поговорим. И запечатлел свои слова поцелуем в висок. У Андрея снова пробежали мурашки по загривку. Дожить бы теперь до дома.