Черкесская волчица

      Ширин нервно кусала губы и пристально следила за госпожой, а особенно за огромной вороной кобылой. Стоит ей только взбеситься, как она без труда затопчет бедную Гюльбахар-хатун. И, вдобавок, ее нерожденного ребенка.       — Госпожа, — Ширин осторожно приблизилась и взяла хатун под локоть. — Давайте вернемся. За кобылой ухаживают лучшие конюхи шехзаде. А вам не стоит так долго находиться снаружи.       Начало весны, но на улице все еще лежит снег после особенно суровой зимы. И большой живот фаворитки вызывал в служанке тревогу больше, чем в самой госпоже, для которой ходить было уже не так просто.       — Мне совсем не холодно, — отозвалась она. Её рука, облачённая в бархатную перчатку, которую Сулейман приобрёл у венецианского купца, нежно погладила сильную шею лошади. Ласковый темный глаз Байхан внимательно следил за выражением лица Гюльбахар. И та улыбнулась ей. — Извини, что не можем погулять вместе. Как рожу, так сразу к тебе, любовь моя. Будем, как раньше, скакать по полям.       Ширин не поверила своим глазам, когда кобыла, будто утешая, уткнулась мордой в плечо хатун.       — Я тоже скучаю по тем дням.       Уже позже, когда они неторопливо возвращались в замок, осторожно ступая по скользким дорожкам, припорошенным медленно тающим снегом, Гюльбахар начала рассказывать:       — Я получила Байхан, когда она была жеребенком, а мне было десять. Ее мать погибла вместе с наездником во время очередного набега крымских татар. И, как бы я к ним не относилась, стоит признать, что их племя бережет лошадей и старается не причинять им вред. Однако даже крымским татарам пришлось зарубить кобылу, так как она пришла в бешенство, когда ее хозяина убили, и покалечила одного из набежчиков. К счастью, Сулкин, та самая кобыла, успела выкормить Байхан достаточно, чтобы она смогла выжить и без нее. Мои братья и отец разговаривали об убийстве лошади и соплеменника, и о выжившем жеребенке. Я вызвалась стать ее наездницей. И отец, несмотря ни на что, разрешил мне. Тогда я практически жила в конюшне. А, когда Байхан выросла достаточно, чтобы выдержать мой вес, отец стал учить меня ездить верхом.       Она тихо посмеялась и сережки, на этот раз золотые с жемчугом, весело звякнули в ушах.       — Поначалу это было невыносимо. Тело болело каждый день, а Байхан все пыталась сбросить меня. Она совершенно не хотела слушаться. Строптивая, капризная и просто невозможная. Отец уже хотел заменить ее кем-то более послушным, но я упрямилась и просила только ее. Со временем мы стали лучше ладить. Для этого потребовалось много времени и еды. Потом я поняла, что таким образом она играла со мной.       Гюльбахар шмыгнула красным от мороза носом.       — Я не могла злиться на нее. Байхан — часть меня. И она ласковее, чем кажется, поэтому не бойся. Камола в восторге от нее. Со временем ты тоже проникнешься к ней.       — Я... — служанка замолкла. Хатун права. Камола ходила с ней в конюшню практически каждый день, пока Ширин оставалась в покоях, занимаясь мелкими делами. Хотя, по правде, ничего не мешало ей отложить все и пойти с ними. — В детстве я видела, как лошади затоптали прохожего. Они вместе были запряжены в карету, но в одного из них прилетел камень. Когда взбесился один, начали буйствовать и остальные… Тому старику просто не повезло быть ближе остальных.       Столько крови на пыльных дорожках… А вспоминать все еще неприятно после всех прожитых лет…       — Тогда у тебя два выхода, — рука Гюльбахар-хатун накрыла ладонь Ширин, покоившуюся на сгибе локтя наложницы. А глаза ее, большие и сияющие в свете утреннего солнца, смотрели на нее с теплом. — Либо никогда не уезжай из дворца шехзаде, избегай лошадей и проживи в спокойствии, не бередя старые страхи. Либо каждый день ходи к лошадям, смотри им в глаза, узнавай о них больше и со временем, перерасти те воспоминания, перестань их бояться. Оба варианта хороши и только тебе решать.       Оставшееся время до дворца они провели в молчании.       

***

      — Валиде велела послать шехзаде Лейлу этой ночью, — сказала Ёзлем Гюль-аге. — Я подготовлю ее, а ты, будь добр, присмотри за Гюльбахар-хатун. Повитуха сказала, что малыш притих. В эту неделю наложница родит.       — Ох, не спокойно мне, калфа, — вздохнул евнух. — Больно плод большой. Как бы не…       Договорить было страшно.       Несмотря на то, что к шехзаде ходили другие девушки, одних и тех же он не приглашал заново. Они становились разовыми фаворитками, не сумев привязать к себе Сулеймана. И чаще он просто отсылал их обратно. За восемь месяцев новыми фаворитками стали тридцать шесть наложниц, что было слишком мало за такой большой срок.       И лишь Гюльбахар-хатун каждый день неизменно видится с шехзаде. Он посылал за ней, чтобы вместе отужинать, показать новые диковинки, поинтересоваться состоянием. Другие фаворитки лишь фыркали ей вслед, но слово поперек сказать не могли. Любимейшей из жен перечить опасно. Одно лишь слово ее и шехзаде прикажет казнить негодяйку.       Сулейман не зря является сыном султана Селима, которого народ прозвал Грозным.       — Аллах с тобой, — всплеснула руками Ёзлем-калфа. — Плод велик, но и бедра у Гюльбахар-хатун широки. Да и повитуха сказала, что тот лежит удобно, легко выйдет. Перестань беду кликать и иди к наложнице.       Фаворитка сидела на диване и смеялась над Сахарочком, с которым играла Камола. Наглый кот истрепал Гюль-аге все нервы за эти восемь месяцев. То крысу ему принесет, то мясо прямо с тарелки стащит, то помочится, куда не надо. Проказник знал, что ему ничего не сделают. Он любимец Гюльбахар-хатун, подаренный самим шехзаде Сулейманом, единственным наследником османского престола. Вдобавок, любимец всего гарема. Валиде-султан и Гюльфем-султан тоже по достоинству оценили молочно-белого пушистого красавца. И евнуху оставалось лишь терпеть наглое животное да гладить, когда требовалось.       — Он любит тебя больше всех, — улыбнулась хатун, когда бесстыжее создание начало ластиться к аге. Тот закатил глаза, но все же со вздохом взял Сахарок на руки. — Что-то случилось? Ты выглядел таким серьезным, когда зашел.       — Хатун, — промолвил Гюль-ага. — Тебе уж скоро рожать. На этой неделе так точно.       — Думаю, я рожу сегодня, — Гюльбахар сняла сережки, стянула с пальцев кольца. — Чувствую, что ребенку уже невтерпеж выйти на свет.       Евнух не слишком верил ее словам, но все же приказал привести повитуху. С любимицей шехзаде не спорят, даже если считаешь, что та не права. И, как по команде, воды у хатун отошли, едва старушка переступила порог.       

***

             Валиде тихо молилась, стоя перед закрытыми дверями покоев невестки. Роженица не кричала, вместо нее надрывалась повитуха.       — Еще немного, хатун! Ты справишься!       Молились за Гюльбахар и остальные обитательницы гарема по приказу Хафсы-султан, несмотря на глубокую ночь и строгий режим невольниц. Рядом бледной тенью маячил Сулейман. Он вздрагивал каждый раз, как раздавались крики. И Валиде запоздало вспомнила, что на родах Фюлане и Гюльфем тот не присутствовал.       — Ее совсем не слышно, — шепчет он матери, боясь произносить вслух собственные страхи. Шайтан любит воплощать в жизнь страхи людей, поэтому никто не говорит о том, чего опасается. — Почему она молчит?       — Сынок, — Хафса берет его за руку и делает вид, что не замечает подрагивающих пальцев. — Все женщины через это проходят. Ей и не нужно кричать, она старается вытолкнуть из тела шехзаде. Бедра у Гюльбахар широкие, а тело здоровое. С ней все будет хорошо.       Эти аргументы не успокаивают Сулеймана.       Аллах жесток к женщинам, раз заставляет проходить через подобные муки. И не щадит их мужей, которым приходится переживать не только о ребенке, но и о жене.       Вспомнились многочисленные наложницы отца, что умирали в родах вместе с детьми. Кровь султана Селима не могла прижиться в телах рабынь и со временем начинала убивать их. Особенно часто умирали совсем юные девочки, что не могли выдержать такого груза. Однако Сулейман не мог вспомнить, чтобы отец хоть немного скорбел по погибшим возлюбленным.       Шехзаде боялся, что станет черств и жесток, как султан Селим, но теперь понимает, что бояться нужно захлестывающих с головой чувств.       Гюльбахар закричала. В первый и последний раз. И сердце шехзаде оборвалось.       Он пошел было к дверям, но Хафса мертвой хваткой вцепилась в его руку.       — Подожди, сынок, — шепнула она. — Сейчас выйдет повитуха.       Старуха вылетела из покоев. Радостная. Счастливая. Чуть ли не танцует.       Она согнулась в поклоне и громко, на весь гарем, провозгласила:       — Мальчики, господин! Два шехзаде! Близнецы!       Хафса ахнула и отпустила руку Сулеймана, который тот час приблизился к повитухе и спросил:       — Гюльбахар?..       — Здорова, господин, — улыбнулась она и чуть посторонилась, приглашая его войти. — Ей бы поспать. Устала уж очень, но глаз не смыкает. Ждет церемонию имянаречения.       Жена и не смотрит на него.       На лбу выступили капли пота, влажные волосы прилипли к лицу и шее, нижняя губа вся искусана, но счастливые глаза наблюдают лишь за кричащими малышами. Их умыли, но они все равно были красными. Недовольный плач двух шехзаде сливался в один и Сулейман подумал, что с самого рождения они не будут одиноки.       Гюльбахар, наконец, взглянула на него и вдруг улыбнулась так, что он вмиг понял все ее чувства.       И пережитая мучительная боль, которая все еще отзывалась эхом в маленьком хрупком ее теле при малейшем движении. И долгожданное облегчение от тяжелой ноши, которую она несла в себе долгие девять месяцев. И почти ошалелая радость от встречи с сыновьями. И всепоглощающая нежность при одном только взгляде на их крошечные детские лица.       И все-таки она устала.       Валиде села рядом с невесткой, нежно сжимая её ослабшую руку.       — Гюльбахар, — она утерла ей слезы, которые текли по красным щекам, и нежно пригладила волосы фаворитки. — Умница моя. Ты подарила нам замечательных шехзаде. Надо же, аж двойню сразу. Вот почему живот таким большим был, оказывается.       Она говорила что-то еще, но Сулейман не слушал.       Он смотрел то на Гюльбахар, то на сыновей. И, чем дольше смотрел, тем большей нежностью проникался, что к жене, что к сыновьям.       Брать новорожденных на руки было страшно.       В детстве он настолько крошечной видел лишь Хатидже, но маленькому Сулейману ребенка не доверяли. А Ханде и Мурада он впервые увидел только спустя месяцы, когда они уже стали крепкими и здоровыми. Как-то так выходило, что на момент рождения детей, он находился в столице, рядом с отцом, по государственным делам.       Повитуха подсказала, кто родился первым, и Сулейман осторожно под пристальными взглядами окружающих взял того на руки. Сын успокоился и даже начал засыпать, пока его отец стоял, не смея даже громко дышать. Кажется, он простоял так долго, потому что второй тоже заснул.       Практически шепотом Сулейман прочел молитву и в каждое ухо сына тихо-тихо сказал его имя три раза:       — Мехмед, Мехмед, Мехмед.       Второй завозился было в его руках, но успокоился, услышав тихую молитву. Сулейман не удержался от улыбки. Настоящий мусульманин с самого рождения.       — Мустафа, Мустафа, Мустафа.       Валиде украдкой вытерла слезы и помогла уложить Мустафу рядом с братом.       — Устроим завтра праздник, моя дорогая. Сладости, танцы, музыка. Вся Маниса будет прославлять твое имя.       Гюльбахар устало улыбнулась. И Сулейман вдруг понял, как сильно не подходит ей быть просто Весенней Розой.       — Моя Валиде права. Они будут прославлять твое имя. И с этих пор тебя зовут не иначе, как Махидевран, Госпожа Века.       Она тихо засмеялась, боясь разбудить детей. Удостоиться звания Госпожи Века за рождение двух шехзаде. Сериальная Махидевран смогла добиться этого имени только за одного Мустафу.       

***

             Сулейман решил, что новое имя пришлось ей по вкусу. Ее смех всегда мог успокоить страстного по натуре, но вынужденного сдерживаться, Сулеймана.       Валиде ушла с повитухой и детьми. Им предстояло тщательнее осмотреть двух шехзаде и назначить им кормилиц, которых подбирали еще задолго до рождения его сыновей.       Махидевран сильнее закуталась в тяжелое одеяло и прикрыла веки. Сулейман сел рядом и осторожно провел ладонью по влажным от пота волосам любимой жены.       — Не стоит тебе спать здесь, сердце мое, — шехзаде взял на руки наложницу, укутав в более легкое одеяло. Взглядом он подозвал притихшего Гюль-агу и приказал: — Пусть служанки помогут ей помыться. И принеси еще теплых одеял.       Уже в других покоях, приготовленных специально для Махидевран, чтобы она не ночевала в спальне, пропитанной кровью и родильными муками, Сулейман заметил, как ее забила мелкая дрожь. Она тихо стучала зубами от пробирающего до костей озноба и жалась к теплому боку шехзаде.       — Что-то не так, — он сжал ее руки. Ледяные. — Махидевран… Махидевран. Махидевран! Лекаря! Пошлите за лекарем!       Ширин бросила одеяло и побежала так быстро, как только могла. Камола же застыла в дверях, но после грозного крика шехзаде побежала вслед за ней.       Сулейман не мог поверить в реальность происходящего. Только ведь все было хорошо. Она смотрела на него, улыбалась, смеялась, а теперь дрожит от холода и не находит сил даже глаза открыть.       Шехзаде взял в горячие руки ледяные ладони Махидевран, стараясь согреть дыханием. Хоть так помочь, хоть что-то сделать. Собственная беспомощность убивала, а лекарь все не приходил.       — Махидевран, — на краткий миг она открыла глаза, смотря будто сквозь него. — Потерпи немного. Сейчас лекарь придет. Сейчас. Уже скоро.       Но она вновь закрыла глаза, будто медленно заснула.       Сулейман взял ее за плечи и хорошенько встряхнул.       — Нет, не закрывай глаза. Поспишь потом, сердце мое. Только не сейчас.       Он готов был казнить медлительного лекаря.       Однако пришла лишь та старая повитуха, по недогляду которой его жена сейчас не открывает глаза.       — Уйди отсюда! — рявкнул Сулейман и приказал страже: — В темницу ее!       Лишь отослав старуху прочь, он ринулся к янычарам, стоявшим у входа в гарем. Рабыни с ужасом наблюдали за происходящим, слыша все крики и видя, как член династии бежит с абсолютно обезумевшим видом.       — Найдите главного сокольничего Ибрагима-эфенди, — схватив одного из янычар, говорит он. — Пусть сейчас же отыщет лекаря. Скажите ему, что требуется помощь шехзаде Сулейману хан Хазретлери.       Валиде кричала и плакала над бесчувственной невесткой, нервируя Сулеймана и пробуя того на прочность. Стоило больших усилий не выгнать всех из покоев. Лишь скрипнул зубами, да укутал потеплее холодное тело жены.       — Что с Гюльбахар? — на шум прибежала Гюльфем.       Бледное лицо подруги было спокойным. Будто она просто спит, несмотря на вой Валиде и грубые попытки Сулеймана разбудить ее.       — Иди к себе, Гюльфем! — не выдержал тот. — Разойдитесь все! Здесь останутся только слуги и я!       — Господин! — ворвался Гюль-ага вместе с пожилым мужчиной, глаза которого были надежно закрыты черной повязкой. — Лекарь пришел! Ибрагим-эфенди привел его для вас!       — Сейчас же все вышли отсюда! — рявкнул Сулейман.       Евнухи, не теряя ни минуты, вывели всех из покоев, оставив лекаря наедине с шехзаде и бессознательной Махидевран.       Он снял с глаз старика повязку и заговорил быстро:       — Осмотри Махидевран-султан. Немногим более часа назад родила и заснула так, что не добудишься. Она дрожит, у нее озноб. Руки ледяные. Холодный пот и, кажется, пять минут назад начала подниматься температура.       Речь была сумбурной, отрывистой, но лекарь все понял и начал осматривать тело наложницы.       — Она даже в детстве почти ничем не болела, — продолжал Сулейман. — А ее матушка и остальные женщины рода всегда рожали без проблем. Сначала все было хорошо, а потом вдруг…       Голос задрожал и шехзаде умолк.       Эфенди тактично сделал вид, что не заметил.       Неторопливые движения лекаря сначала раздражали Сулеймана, но потом он нашел в них некоторое успокоение. Сев на тахту, шехзаде пристально смотрел на все еще прекрасное лицо любимой жены и, как чуда, ждал, когда она откроет глаза.       — Господин, — сказал, наконец, эфенди. — Скорее всего, султаншу отравили.       Сулейман отчетливо скрипнул зубами. Но ярости не поддался и спросил:       — Есть противоядие?       — К счастью, госпожа обладает отменным здоровьем и ее тело хорошо борется с отравой. У нас есть время, — он раскрыл левую ладонь Махидевран, показывая кровавые ранки, темные по краям. Следы от ногтей. — Яд проник в кровь отсюда, господин. Можно подумать, что султанша сама во время родов поранила себя, но в таком случае края ранок были бы направлены в сторону пальцев, а не в сторону основания кисти. К тому же, ногти госпожи коротко острижены и чисты. Видимо, готовилась к родам заранее. Преступница нанесла сильный яд на ногти и во время родов, впившись в руку, занесла в кровь госпоже. Та из-за родовых болей не смогла заметить этого, а потом уже было поздно.       Шехзаде немедленно приказал страже арестовать всех, кто был на родах Махидевран, и заточить в темницу. Эфенди же тем временем открыл поклажу, достал пиалу и небольшую склянку.       — Я дам ей сейчас настойку. Станет легче, — разводя в серебряной пиале раствор чуть теплой водой, принесенной для купания, сказал лекарь. — А следующие пять дней пусть пьет отвар из трав, что я буду выдавать. На каждый день нужны разные пропорции, поэтому пусть слуги приходят ко мне и забирают их.       — Когда она очнется?       — Завтра, ближе к вечеру, — он умело приподнял голову Махидевран и осторожно влил лекарство ей в рот. Даже в бессознательном состоянии она умудрялась пить. Так хотела жить. — Ей необходимо поспать. Сначала роды, потом отравление. Организм госпожи устал. Первое время она будет еще вялой, но это пройдет.       Лекарь начал собираться, а Сулейман накрыл тело жены сползшим на пол толстым одеялом. Лицо ее было все так же спокойно, но дрожь стала слабее. Хороший знак.       — Скорее всего, все хотели выставить, как начало родильной горячки, — говорил эфенди. — Хотя она, обычно, начинается через дня три после родов. Любая повитуха знает об этом, господин. Если женщина, принимавшая роды, замешана в отравлении, соврет, что она начинается почти сразу.       — Как тебя зовут?       — Исхак Сабунчоглу, шехзаде, — поклонился старец.       — Исхак-эфенди, — обнял его Сулейман. — Ты спас мою жену, мать моих шехзаде, а значит и часть моего сердца. Проси все, что хочешь. Ничего для тебя не пожалею.       — Главное мне уже даровал Аллах, мой господин, а потому прошу тебя лишь не отнимать у меня этот дар, — лекарь был стар, но еще крепок. Руки и ноги не утратили силы, а глаза и ум остры, как в молодости. Он сильный человек, Сулейман сразу понял. — Я прошел по запретному месту, видел то, что не должен видеть никто, кроме потомков наместника Всевышнего. Но, прошу тебя, закрой на это глаза и позволь мне жить.       — Это даже не обсуждается, эфенди. Ты будешь жить. С честью и достоинством. Я назначаю тебя своим личным врачом и приглашаю переехать в мой дворец. Твой ум должен служить на благо династии.       — Благодарю вас, шехзаде.