Черкесская волчица

      — Сулейман тогда запретил входить в твои покои, — Гюльфем кормила Махидевран виноградом и орехами, пока та лежала, накрывшись одеялами до самого подбородка. В комнате было жарко, но холод в теле еще оставался, чрезвычайно беспокоя шехзаде. — Он поставил стражу у дверей и выбрал двух рабынь, которые должны были следить за твоим состоянием. И пригрозил, что, если с тобой что-то случится, он казнит их во дворе дворца перед всеми наложницами. Проснувшись, ты спасла им жизни и защитила нас всех от лицезрения жестокости. Махидевран тихо усмехнулась:       — С детства умела дарить людям радость.       — Даже мне с Валиде-султан пришлось ждать, пока Сулейман успокоится и сможет без страха пустить к тебе кого бы то ни было. И все равно, в конечном итоге, он выглядел не слишком довольным.       — Он надулся, как ребенок, когда я попросила впустить вас, — засмеялась Махидевран.       И Гюльфем в кои-то веки согласилась насчет такого описания шехзаде. Даже осторожно хихикнула.       — Ты в последнее время не заходила ко мне, — Махидевран осторожно сжала ей руку, большим пальцем легонько поглаживая горячую кожу.       Гюльфем отвернулась, стыдясь того, что подруга заметила проявленную слабость, а также того, что вообще проявила эту слабость.       — Прости…       Страх — не самый лучший компонент, чтобы строить дружбу. А в какой-то момент Гюльфем просто стало страшно и дальше продолжать эти отношения. Черкешенка за последний год стала неотъемлемой частью ее жизни, а воспоминания о любви с Сулейманом потихоньку тускнели. Он разлюбил ее давно. Если и она отпустит его, то что она будет рассказывать сыну? Как будет учить любить, если сама давно перестала?       Тогда-то Гюльфем и стала сторониться яркой и милой Гюльбахар. Больше не было дневных встреч, когда они подолгу гуляли в саду, играли и пели друг для друга, говорили о вещах запретных, о которых можно беседовать только с верным другом. Гюльфем просто перестала приходить к ней, а ее отсылала назад, отговариваясь Мурадом и собственной занятостью.       — Я совершенно не злюсь, — Махидевран попыталась сесть, но твердой рукой султанши была быстро уложена обратно. — Я все понимаю и не осуждаю тебя. Сказала ведь, что всегда буду на твоей стороне.       — Дело вовсе не в тебе, — поспешила разубедить ее Гюльфем. — Я всегда сомневаюсь и ревную. Хотя в последнее время уже нет… То есть… Сама не знаю, что со мной происходит. Но поверь, теперь я ни за что не отвернусь от тебя.       Она замолчала, перебирая виноградинки. Их тоже выдал ей Сулейман, со всей осторожностью подходя к вопросу безопасности Махидевран. Раньше такая забота о другой вызвала бы у Гюльфем отчаяние, но теперь уже ничего. Сердце опустело, а душа успокоилась.       — Я рада, что перестала видеть только его. Раньше мои глаза были практически слепы. Не замечая никого, кроме него, я обрекала себя на жизнь во тьме и вечной скорби по угасшим чувствам. А теперь мне легко и хорошо.       — Ты моя дорогая подруга, Гюльфем. И со всем смирением я прошу тебя позаботиться о моих сыновьях, если со мной что-то случится.       — О чем ты говоришь?       — Мы во власти гарема. Нас легко могут убить, сослать, лишить детей. Ты знаешь это лучше меня. Теперь и я осознала в полной мере.       Махидевран улыбнулась прелестнейшей улыбкой. Такая юная, красивая и милая.       Гюльфем сразу поняла, что ничего хорошего их дальше не ждет.       

***

             Маниса гудела сегодня громче и суматошнее обычного. Ибрагим сразу заметил это.       И повсюду звучало только одно имя.       — Слыхал, друг? — делился с ним продавец рыбы. — Махидевран-султан родила нашему шехзаде сразу двух наследников. Отпразднуй да помолись за них.       — Подожди, эфенди, — услышал он из лавки с фруктами. — Угостись орешками. С утра их раздаю, как узнал о рождении двух шехзаде у нашего господина. Не гневи Аллаха, бери, дорогой.       — …проснулся с утра, а пушки все палят и палят, — беседовали торговцы, сидя на лавочке, пока их наследники набирались опыта за прилавком. — Семь раз насчитал. Ну, думаю, шехзаде родился. Порадовался, а вскоре опять начали по новой. И еще семь раз. А мне жена и говорит, мол Махидевран-султан близнецов подарила нашему шехзаде Сулейману. И откуда только узнала?       — Это моя жена ей рассказала, — смеясь, ответил ему друг. — Шла она к вашему дому, а там как раз глашатаи мимо проходили и объявляли о том. Гюлистан побежала к твоей жене, все рассказала, а миску муки, ради которой и шла к вам, забыла…       — …отпраздновать сегодня разрешила, — хвалился мужчина в компании друзей. — За близнецов-шехзаде грех не повеселиться говорю!..       — …кожа белая, волосы черные, а глаза синие-синие, — рассказывал о наложнице двум честным мусульманкам такой же честный торговец духами. Может, даже честнее. — Говорят, пленила сердце нашего шехзаде и родила ему аж двух сыновей сразу. А пахнет от нее так чудесно, что на других он и не смотрит. Вот, хатун, попробуй эти духи. Махидевран-султан такими же пользуется.       Ибрагим усмехнулся. Вот шайтан.       — Откуда ж ты узнал, уважаемый? — рассматривая изящную склянку, спросил сокольничий. — Неужто самому довелось унюхать ее?       — Конечно, эфенди, — лукаво сощурился торгаш. Молодой, красивый да наглый не в меру. — Буду я врать? Стоял под дворцовыми стенами три дня! Пытался учуять запах нашей султанши!       Ибрагим звонко рассмеялся.       Услыхал бы его Сулейман, несдобровать было б парфюмеру.       — Дай же попробовать, эфенди, — взяла флакон в руки молодая девушка. — Из чего оно?       — Э, нет, хатун, — ловко помогая открыть пузырек, сказал тот. — Как же я могу рассказать тебе состав товара? Вдруг ты возьмешь да донесешь Искандеру-эфенди из парфюмерной на углу улицы, этому шайтану в тюрбане? Просто поверь, ничего плохого нет в моих духах.       — Вот как? — протянула мать девушки.       — Все самое хорошее в мире собрано в этом флакончике…       — …говорят, Махидевран-султан прекраснее всех женщин гарема, — судачили подруги у лавки с тканями. — Талия тонюсенькая, рубиновые губы и голубые глаза.       — Правда это, — говорит жена владельца лавки. — Я сама ходила в гарем продать тканей. И среди других рабынь сидела беременная Махидевран-султан.       — Ты ее видела? — воскликнула одна из подруг.       — Какая она? — спросила другая.       — Женщину красивее еще поискать, — улыбнулась торговка, явно гордясь тем, что смогла воочию лицезреть султаншу. Приосанилась, нос с горбинкой задрала и рассказывает: — Она сразу бросилась в глаза. Белокожая, светлоглазая, а длиннющая коса черная, как небо перед рассветом. Носила длинные широкие сережки со сложными узорами, что звенели при движении, и кольца с крупными камнями. Живот большой, но спину держит неизменно ровно, как настоящая султанша. И не носила, как все одалиски, открытые платья. Э, нет. Одеяние у нее было наглухо закрытым, а рукава длинными. Почти до пола. И по всей поверхности вышиты золотой нитью прекрасные узоры, что не каждая мастерица сумеет повторить.       — О, хатун, — заканючили подруги. — Ты же прекрасная швея. Сделай нам такие же наряды. Денег уж не пожалеем.       — Конечно-конечно, — приветливо ответила та. Сейчас девушки разнесут по всей Манисе весть о ее лавке, где продаются платья, что носит сама Махидевран-султан, и хитрая хатун будет спать на золоте. — Только уж выберите для начала ткани и нити, какие вам нужны. Султанша вот выбрала эти…       Ибрагим пошел дальше и везде слышал одно и то же.       Зная правду, радоваться не тянуло.       Когда глубокой ночью к нему ворвался дворцовый янычар, сообщивший, что шехзаде Сулейману требуется врач, он сразу поскакал к Исхаку-эфенди, что не раз выручал его в свое время. И испугался, что сгубил давнего друга, когда того увели в гарем.       Ибрагим сел у стены и с тревогой принялся ждать и тихо молиться. Прислушается ли Сулейман, если Ибрагим упадет на колени и начнет умолять не убивать лекаря? Казнить, наверняка, будут на рассвете. До него еще есть время. Если что, он успеет забрать жену, сыновей и внуков Исхака-эфенди, чтобы они умоляли сохранить ему жизнь. Сулейман милостив. Он может просто принять решение об изгнании эфенди. А уж с его способностями, тот сможет устроиться где угодно.       Когда же Ибрагим не выдержал и собрался было поскакать к семье Исхака-эфенди, тот вышел, как ни в чем не бывало. Спокойный, собранный и только пальцы чуть подрагивают, что можно списать на старость.       Сокольничий довел его до своих покоев и напоил щербетом.       — Что же произошло, эфенди?       Тот поглядел на него и вдруг спросил:       — Ты лучший друг шехзаде, почти брат ему. Но уверен ли ты, что не пострадаешь, если узнаешь о том, что я тебе сейчас скажу? Мне не велели молчать, но и огласке, наверняка, не обрадуются.       Ибрагим долго раздумывал, но все же уверенно заявил:       — Говори, эфенди. Не бойся. Все, что сказано, останется здесь. Между мной, тобой и Аллахом.       — Махидевран-султан родила, — Исхак принялся рассказывать и пощипывать уже и так редкую бороду, которую он мучил каждый раз, как начинал вспоминать о чем-либо. — Не знаю уж кого, но он сказал, что она мать его детей. Все в Манисе знают, что у нашего шехзаде только два ребенка, и матери их давно известны. А значит новая султанша родила близнецов. И уж один из них точно мальчик, судя по его отношению к ней. Он сам назвал ее султаншей.       — Ты не ошибся? — хмурится Ибрагим. — Рожать собирались только Гюльбахар-хатун и Наз-хатун. Однако Наз-хатун, насколько мне известно, лишь на шестом месяце. И ради нее вызывать лекаря он бы не стал. Она пошла на хальвет лишь раз.       — Возможно, шехзаде даровал Гюльбахар-хатун новое имя, — усмехнулся он растерянности мальчишки. — И выбрал весьма смелое. Госпожа Века. Отныне ее будут вспоминать как султаншу, что удостоилась такого высокого прозвища.       — Роды прошли тяжело? Поэтому искали лекаря?       — Нет, у султанши крепкое здоровье. Она бы без проблем родила и восстановилась. Конституция ее тела позволяет хорошо выносить и родить много детей. Крепкие бедра, широкий таз. Если бы у всех женщин было такое тело, умирало бы в родах намного меньше.       — Тогда что случилось?       — Ее отравили во время родов. Впились в руку до крови ногтями с ядом. Он простенький, но действенный. Случись вызвать меня на часа два позже, султаншу бы не спасли. Повитуху бы казнили, а преступник скрылся. Все хорошо сложилось бы для него и никто не заподозрил, что что-то не так. Симптомы отравления схожи с началом родильной горячки и все списали б на это. От нее не уберечься.       — Ты же вылечил Махидевран-султан?       — Ну, я ведь еще жив, — Ибрагим смутился собственной недогадливости и постарался успокоиться. — И знаю этот яд. Он родом из Франции. Его легко приготовить, а действует он быстро и эффективно. По отдельности ингредиенты не опасны. Никто бы и не заподозрил. Однако и нейтрализовать его легко. Настойка, которую я дал Султанше выведет яд из организма в течении недели без следа. И теперь я занимаю пост личного лекаря самого шехзаде Сулеймана. Так что я должен поблагодарить тебя, мой юный друг.       Тот хлебнул щербета и тихо признался:       — Я уж думал, что погубил тебя.       Исхак-эфенди перестал щипать бороду и рассмеялся, заставив сокольничего смутиться еще больше.       — Меня погубило бы только собственное незнание, друг мой. Ты еще слишком молод, чтобы думать о таких мрачных вещах. Твоя голова должна быть полна мыслями о службе, своем господине и женитьбе на хорошей девушке. А мысли о смерти оставь старикам и преступникам.       — Какая приличная девушка пойдет за раба, эфенди?       — Моя внучка, к примеру, — ответил он, и Ибрагим рассмеялся. — В свои семь лет она приняла твердое и осознанное решение выйти за тебя замуж. Даже приданное начала готовить охотнее, а моя невестка и рада. Говорит, будешь халтурить при вышивке, Ибрагим-эфенди не возьмет тебя замуж.       — И ты бы отдал ее за меня? — спросил тот не то шутя, не то серьезно.       — Если она действительно, как и объявила нам всем, перестанет от горя есть и пить, охотно отдам хотя бы для того, чтобы эта упрямая девчонка стала твоей головной болью. Предупреждаю сразу, назад мы ее не примем.       — Как жестоко, эфенди! — Ибрагим захохотал, чувствуя, как тяжесть покидает его душу.       — А шехзаде оказался весьма милосерден, — задумчиво сказал лекарь, опять пощипывая бороденку. — Несмотря на обычаи, вызвал лекаря для любимой жены. И меня пощадил, дав высокий пост. Не в грозного отца пошел, видно.       

***

      Сулейман тихо зашел в покои Махидевран, кивком выпроводив двух рабынь, что были слишком напуганы, чтобы хоть на секунду задержаться. Тихо прикрыв двери, он снял обувь, чтобы не шуметь лишний раз, и сел в кресло напротив постели жены. Ноги его замерзли от ходьбы по каменному полу и он решил, что завтра же распорядится застелить весь пол в покоях коврами.       Махидевран ни в коем случае нельзя болеть.       Прекрасное личико ее было спокойным, но Сулейман больше не верил этому обманчивому умиротворению. Когда она умирала от яда, тоже казалось, что она просто спит. И лишь отсутствие дрожи и ровное дыхание подтверждало, что все в порядке.       Ее сон всегда был чутким. Махидевран проснулась, приподнялась на локтях и улыбнулась ему.       — Сулейман.       Он не смог удержаться от улыбки и сел ближе к ней. Руки ее опять теплы, щеки румяны, а глаза незамутнены действием яда.       — Извини, — шехзаде с удовольствием поцеловал жену в лоб и обнял крепче, чем обычно. Волосы, собранные в косу растрепались и манили Сулеймана почти позабытым ароматом. — Не хотел тебя будить, сердце мое.       — Где твоя обувь? — удивилась она, отстраняясь и оглядываясь.       — Снял у входа. Это не так уж важно, — усмехнулся он, видя недоуменный взгляд. — Лучше скажи, как ты себя чувствуешь? Отвар помогает тебе? Позвать того лекаря снова?       — Нет, Сулейман, не стоит.       Она дотянулась до угла кровати, отбросив подушки, что мешали ей, и взяла в руки сверток.       Сегодня она либо выиграет и получит хотя бы остатки свободы, либо…       — Я благодарна, что ты спас мне жизнь, Сулейман, — начала она, разворачивая ткань. — И за то, как ты ко мне относился на протяжении почти года, и за то, что безустанно ищешь того, кто попытался меня убить, и за наших прекрасных сыновей. Этими дарами я хочу отплатить тебе за все и сразу.       Роскошный алый кафтан с золотыми узорами, что причудливо сплетались друг с другом. Дорогой меховой воротник и золотые пуговицы с ювелирно выгравированными на них тюльпанами, знак династии Османской империи. Подарок, достойный шехзаде.       — Это обережные символы, Сулейман, — сказала Махидевран, помогая ему надеть кафтан. — Мастерица должна много молиться и вложить в вышивку часть души. Узоры для защиты мужчины очень сложны и, если женщина не молилась достаточно искренне, Боги не дадут ей правильно вышить их. Тогда обереги не сработают.       Узоры на кафтане были безупречны. Ровные и четкие. Сулейман, даже не ведая, как они должны выглядеть, смог понять, что Боги его жены услышали ее даже так далеко от родины.       — Здесь чувствуется мастерство и опыт, — отметил тот.       — У меня много братьев, дядей и, конечно, у меня есть любимый отец. А я хочу, чтобы они жили долго и счастливо, — улыбнулась она. В белых руках сверкнул кинжал, и Махидевран со всем почтением протянула его шехзаде. — Он принадлежал моему дедушке, что был великим воином, которого уважали даже враги.       Золотые узоры шли по всей поверхности великолепных ножен, а на конце рукоятки сиял яркий камень редкой красоты. Кроваво-красный и завораживающий под лунным светом.       — Это красный бриллиант, — сообщила жена. — По легенде, изначально он был прозрачным, как вода в горном ручье. Но наступила война, и бриллиант начал поглощать кровь и души врагов дедушки, формируя постепенно свою. Он не выпускал его из рук до самого конца и вернулся невредимым. Говорят, обладатель кинжала станет неуязвим и добьется звания Непобедимого.       — Так разве он не должен передаваться в твоей семье, сердце мое? Зачем тебе отдавать нечто настолько ценное мне?       — Это решение отца, — пожала она плечами. — Он сделал его частью моего приданного еще с тех пор, как я начала собирать его. Сказал, что в нашем роду есть еще много вещей, что принесут моим братьям победу и обеспечат защиту. А мне, чтобы оставаться в безопасности и сытости, надо не стать вдовой. Он по праву принадлежит моему мужу.       «Мужу…» — пронеслось у шехзаде в мыслях.       И, расплываясь в широкой улыбке, он тихо сказал:       — Удивительная же у меня жена.       — И, если ты уважаешь меня, — продолжила она. — То больше не вызовешь к себе на хальвет.       Сулейман посмеялся, но вдруг понял, что смеется один.       Махидевран смотрела на него яркими голубыми глазами и просто молчала. Тогда он и понял, что она серьезна, как никогда.       — Сердце мое, — опустившись на колено и заглядывая ей в глаза, пробормотал Сулейман. Отложив драгоценный кинжал, он взял ее за руки. — Что ты такое говоришь?       — Я твоя жена, Сулейман, и родила тебе двух прекрасных шехзаде, — она сжала его ладони в ответ, ненадолго вселяя надежду в его испуганную душу. — Я выполнила свой долг перед тобой и Аллахом, однако больше не проси меня рожать тебе детей.       — Ты боишься из-за отравителя? — Сулейман вскакивает и направляется к дверям, попутно обуваясь. — Я сейчас же прикажу допросить каждого обитателя гарема, чтобы ты могла спокойно жить здесь!       — Нет! — она виснет на его руке, заставляя остановиться. — Не страшны мне никакие враги и завистники! Я лишь беспокоюсь о своей чести и наших детях! Как же ты не понимаешь? Мои предки не простят мне, если я смиренно продолжу брак, где у мужа славной черкесской дочери более сотен жен со всего мира! Ты топчешь меня и сам того не замечаешь! Как я потом буду смотреть в глаза предкам?       — Я не понимаю! — кричит в ответ Сулейман. — Когда другие приходили ко мне, ты относилась к этому совершенно спокойно! Не скандалила, не ругалась! И тут внезапно…       — Потому что я понимаю, что тебе это необходимо как наследнику османского престола. Ты должен делать это, Сулейман. И среди этих прекрасных девушек, собранных со всего мира ради тебя, найдется та, которую ты сможешь полюбить сильнее, чем меня…       — Нет! — он сжимает ей плечи и встряхивает, словно куклу. Махидевран морщится, но шехзаде уже не обращает на это внимания. Ее слова куда более жестоки. — Никого и никогда я не смогу полюбить сильнее, чем тебя. Ты и есть мое сердце и моя любовь, Махидевран.       — Я родила тебе двух сыновей, вынашивая их в утробе долгие девять месяцев, — ее тихий голос остужает его, но Сулейман все равно не разжимает рук. Он ведь еще совсем не готов. — И в будущем им придется столкнуться с законом Фатиха. Двое моих сыновей умрут и я почти смирилась с этой мыслью, пока была беременна. Когда же они родились, я поняла, что после смерти хотя бы одного из них сразу отправлюсь следом. Не заставляй меня рожать детей, что умрут, и дальше, Сулейман.       — Может, родятся дочери, — возразил он.       — Никто, кроме Аллаха, не может гарантировать это.       Сулейман зашагал по комнате из стороны в сторону.       — Это не может так закончится, — бормотал он. — Я смогу найти средства, что помогут тебе не забеременеть. Я приведу лучшую повитуху.       — Мы зачали ребенка после первой же ночи. Как ты можешь быть уверен, что они действительно не позволят мне забеременеть? Еще нет в мире власти над деторождением. Пойми же.       Он отказывался понимать. Он, в целом, не мог принять такой исход их брака.       Сулейман совершенно не слышал ее.       — Посмотри на других наложниц, — Махидевран встала перед ним, не позволяя и дальше ходить кругами и усадила на кровать. — Есть же Наз-хатун, что сейчас беременна. Или Оксана-хатун, которая поет, словно настоящая гурия. Офелия-хатун, которая танцует, как будто родилась лишь для этого. И все они красавицы, каких поискать.       — Они никогда не станут тобой, Махидевран.       — Им и не надо, — улыбнулась она нежно. И Сулейман понял, что уже проиграл. — Если тебе будет от этого легче, можешь выслать меня в Старый дворец, а детей вырастит Гюльф…       — Нет! — Махидевран вздрагивает от внезапного крика и шехзаде тут же утихает: — Не лишай меня возможности даже видеть тебя. Я согласен больше не звать тебя на хальвет, но и ты никуда не уезжай и всегда будь рядом.       И его бесконечно жестокая и любимая жена кивнула.              

***

             — Валиде, — тихо зашел Сулейман и застыл на пороге. — Вы не спите?       — Проходи, сынок, проходи, — она вскакивает со стола, и усаживает шехзаде в кресле, что рядом с окном. — Давно ты ко мне не заходил.       — Виноват, матушка, — он отбрасывает титулы и зовет ее так, как привык в детстве. — Мехмед и Мустафа здесь?       — Вот они, в корзинке, — она указала на диван и вновь принялась писать что-то. — Такие спокойные. Лишний раз не кричат, не капризничают. Прямо как ты в детстве. Это уже потом ты научился бегать и стал самым хулиганистым шехзаде в истории.       Он усмехнулся, внимательно разглядывая одинаковые лица сыновей. Они мирно спят и не понимают, что над ними навис суровый братоубийственный закон, который их отцу удалось избежать лишь чудом.       И Махидевран со всей прямотой напомнила ему, что их сыновья умрут.       — Что ты пишешь, матушка? — спрашивает он, стараясь отрешиться от мрачных мыслей.       — Письмо твоему отцу, — отвечает она и улыбается той самой улыбкой, которую он видел лишь тогда, когда Валиде говорила о султане Селиме. — Он будет счастлив узнать о внуках. Хочу, чтобы именно от меня он узнал эту новость. Ведь только благодаря ему нам удалось получить Махидевран. Но работа на этом не закончится. Надо написать еще твоим сестрам, зятьям и неплохо бы отправить одно отцу Махидевран. Оно обеспечит ей почет на родных землях. Родить сразу двоих сыновей просто невероятно.       Он помолчал немного, собираясь с мыслями. Голова была тяжела и в нее ничего не приходило.       — Почему ты так любишь ее, матушка?       — Разве не очевидно, сынок? Потому что она идеальная жена для тебя. И временами, глядя на нее, мне вспоминаются мои родственники, костры, лошади и горы. Я была такой же, как она в молодости.       Она мечтательно заулыбалась и Сулейман не посмел тревожить ее и дальше.       Добравшись до собственных покоев, он впервые ощутил в них пустоту и холод. И лишь красный кафтан и кинжал слабо грели его душу.