Черкесская волчица

      Махидевран пела вполголоса сыновьям, что мирно лежали в золотых колыбельках:       — Спите, мои милые,       Спите, мои сильные,       В большом беспокойном городе       Мать позаботится о сыновьях.       Голос её сливался с барабанящим по окнам дождём, и завыванием ветра, что иногда пытался ворваться в покои. Ширин вздрагивала каждый раз, когда гремел гром, который, как ей казалось, становился все громче и злее. Свет молний же освещал умиротворённое лицо госпожи, которая продолжала петь, не обращая внимания ни на что.       — Ни солнцу, ни луне,       Ни птицам, ни зверям       Не отобрать у матери детей.       Ширин не понимала слов колыбельной. Лишь сердцем чувствовала, о чем в ней поётся.       — В домах ваших будут жена и дети,       В жизни — доблесть и честь.       Волчата вырастут мои       И поведут за собою стаю.       Громыхнул гром, сверкнула молния, и Ширин, в очередной раз вздрогнув, уронила гребень.       — Извините, госпожа, — сказала она обернувшейся на шум султанше. — Я думала расчесать вам волосы перед сном.       Султанша кивнула, подзывающе махнула рукой и, посмотрев на одинаковые детские лица, вздохнула:       — Посмотри на них, — улыбнулась она и сморщила в умилении нос. — Всегда хотела пухленьких детей. Эти прелестные складочки. Так бы и укусила.       Она коротко пискнула, и Ширин впервые увидела в ней обычную семнадцатилетнюю девушку, а не мудрую султаншу единственного шехзаде султана Селима.       — А ты хотела бы детей завести? — внезапно спрашивает Махидевран. — Не напрягайся так. Мне просто интересно. Ведь к моменту, когда Камола выйдет замуж — предположим года через 3 — тебе будет уже девятнадцать. Как раз тот самый возраст, когда тело способно выносить и родить здорового ребёнка.       Ширин удивилась.       Родить первого ребёнка в девятнадцать считается поздним сроком. Обычно все рожают именно в шестнадцать. Однако она не решилась указывать госпоже на неточность. Возможно, на родине Махидевран-султан все по-другому.       — Для меня истинное счастье служить вам всю жизнь, госпожа, — ответила Ширин, даже не раздумывая. — В, конце концов, мужчинам доверять слишком опасно. Они злятся без причины, ругают жён и детей. Некоторые хуже диких животных. Лучше умру, чем свяжу себя узами брака с каким-нибудь грубияном, который когда-нибудь приведёт вторую жену…       Она закрыла рот, когда поняла, что сказала лишнее. Но госпожа, как будто не обратила внимания. Это было лучшим, что она могла сейчас сделать. Ширин затихла и в покоях повисло неловкое молчание.       Она никогда не была легкомысленной болтушкой, но в последнее время слишком расслабилась. Махидевран-султан многое ей позволяла, прощала любые высказывания, поэтому Ширин забылась.       Но, в конце концов, госпожа тихо, почти шёпотом, сказала:       — Ты права…       И от этих двух слов служанка почти забыла, как дышать.       — Они бывают жестоки, — говорит Махидевран, не глядя на служанку. — Но сами о своей жестокости не догадываются. Бывает лгут, бывает наказывают, могут оскорбить, не считая эти слова оскорбительными. Мужчины могут многое и лишь единицы из них умеют любить, как мужчины моей семьи.       Она шумно вздохнула и бросила взгляд в окно, куда часто и громко стучали капли дождя.       — Сулейман не будет хорошим отцом, — шёпотом сказала султанша. — Он боится собственных детей. Мурад видел его дней десять за месяц. Хандэ, наверное, и вовсе позабыла, как он выглядит.       Может, в том вина султана Селима, окружения или эпохи, но Махидевран все равно. Даже сегодня Сулейман продержался с детьми не более двадцати минут. И ей это было не понятно. Ведь именно сейчас, пока он шехзаде и не несёт ответственности за огромную империю, время быть хорошим отцом.       — Но ведь шехзаде много работает в качестве губернатора Манисы, госпожа, — робко замечает Ширин.       — Знаешь, как у нас говорят? — хмыкнула Махидевран. — «Без ребёнка в семье нет счастья». В воспитании принимает участие вся семья. От родителей до дедушек и бабушек. И в семьях на моей родине никто не пренебрегал этим правилом. Ребёнку нужна нежность матери, строгость отца и мудрость другой родни. А то, что у вас здесь, очень удручает меня. Мои бедные сыновья будут расти без отца…       — Госпожа!       Ширин была в ужасе от привычки султанши говорить вещи, за которые полагается казнь.       — Нас никто не услышит, — махнула та рукой. — Не волнуйся, я проследила.       И лишь когда Ширин ушла, Махидевран наклонилась к колыбели Мехмеда, на миг залюбовавшись причмокивавшим во сне малышом.       — Твоё имя Батчерий, Батчерий, Батчерий, — прошептала она и наклонилась к колыбели Мустафы, лежавшего в какой-то нелепой, но, видимо, очень удобной позе. Она тихо хихикнула и прошептала: — Твоё имя Нарт, Нарт, Нарт.

***

      Ветер усиливался, а тёмные свинцовые тучи сгущались над Манисой. Почти оглушающий гром раздался слишком близко к конюшне, и Байхан, не выдержав, испуганно заржала.       — Байхан! — Рустем вскинул руки и осторожно подошёл к испуганной кобыле. Важно было, чтобы она не взбесилась ещё больше, чтобы остальные лошади тоже не начали паниковать. — Успокойся! Спокойно!       Обычно строптивая Байхан не послушалась бы мальчишку, но сейчас, когда она уязвима перед непогодой и страхом, не стала сопротивляться и поддалась ласковым рукам.       — Я зажгу лампу, — служанка султанши была на удивление спокойна. — Госпожа сказала, что Байхан не нравится темнота. Особенно при таком громе.       С масляной лампой в руках Камола осторожно подошла к лошади, а Рустем укрыл животное одеялом и заставил лечь. Так шансов контролировать её будет больше. Девочка села рядом, прижимаясь к тёплому боку лошади, и положила лампу недалеко, чтобы Байхан было светло и спокойно.       — Как думаешь, когда шторм утихнет? — устроившись на низкой табуретке, спросил мальчишка. Черкесская кобыла была слишком сильной. Рустем, обычный помощник конюха, не смог бы справиться с ней в случае чего. А ему впервые доверили важную работу и оплошать не хотелось. — Ночь только началась, а она уже слишком нервничает. Это плохо.       — Госпожа считает, что шторм продлится всю ночь, — Камола поправила одеяло Байхан и достала щётку, щедро украшенную замысловатой резьбой. — Не волнуйся. Эта красавица любит, когда её вычёсывают. Так она сразу успокаивается.       — Вычеши её ты, а то я ей не слишком нравлюсь, — усмехнулся Рустем. — Хотя я каждый день убираюсь у неё и кормлю. Обычно, этого хватает, чтобы меня хотя бы не прогоняли.       — Она у нас особенная, — усмехнулась служанка, распутывая колтуны в роскошной гриве Байхан. — Всё понимает, между прочим, так что не ругай её больше. Ей больше по душе похвала. Попробуй сказать ей что-то приятное, но так, чтобы это не казалось лестью.       Рустем хмыкнул, но к задаче подошёл серьёзно.       — Лучшая похвала — это правда. Так пусть слушает правду. Другие султанские лошади не такие вредные, как ты, Байхан, — начал он. Кобыла презрительно фыркнула в ответ и отвернулась к смеющейся Камоле. Удивительно похожая на человека лошадь. Именно этим она отличалась от многих других скакунов, что встречал Рустем. — Нет, ты не отворачивайся! Уж послушай меня! Они воспитаннее и ласковее уж точно! Однако не могу не отметить, что ты быстрее и сильнее, чем они. Вольная жизнь в горах и степях сделала тебя действительно крепкой.       Байхан доверчиво приблизила морду к лицу юнца и дыхнула на него, отчего он тут же закашлялся.       — Больше не делай так, — сказал Рустем, отмахиваясь от лошадиного дыхания. — Я ценю, но мне не нравится.       — Ой, — кобыла мигом отвернулась к Камоле. — Опять обиделась.       Ветер бил по воротам, а ветки деревьев скреблись по крыше конюшни, но никому уже не было до этого дела. Байхан, наконец, заснула, убаюканная тихими разговорами юных влюблённых и почёсываниями Рустема.       — Я был бы счастлив видеть тебя своей женой, — честно сказал он. С Камолой хотелось быть таким. Она заслуживала правды. — Я с детства здоров и крепок, болеть, наверняка, не буду. Отцовский дом унаследует мой брат, но я построю другой. Намного лучше. Что бы ты хотела видеть в нашем доме? Говори, не стесняясь. Я заработаю и сделаю всё.       — Действительно все?       — Можешь не сомневаться, — кивнул он. — Я умею держать слово.       Камола задумалась и в задумчивости плела маленькие косички Байхан. До этого она не особо задумывалась о собственном доме. Просто понимала, что он будет, спустя годы верной службы Махидевран-султан. Однако ей казалось, что этот день ещё очень далёк. И сейчас она попросту растерялась.       — Наверное, я бы хотела видеть в своей комнате столик с разными маслами, — робко ответила она. И, лишь заметив уверенный кивок Рустема, продолжила смелее. — Понимаешь, Махидевран-султан научила меня ухаживать за волосами. Она очень много знает и говорит, что мне не стоит забрасывать это дело. Сейчас у меня только маленький флакон розовой воды, но в будущем я бы хотела иметь больше. Жасминовое, гиацинтовое, оливковое.       — Я запомню, — сказал он. — Но что ещё? Это ведь совсем мелочь.       — Просторная конюшня. На моей родине очень ценились лошади, поэтому мне очень нравится ухаживать за Байхан. Тебе ведь тоже?       — Всем нравятся лошади.       — А ты бы что хотел у нас дома?       Лишь сказав вслух, Камола осознала, что не так далёк день, когда они действительно войдут в дом, который они назовут общим.       — Дай-ка подумать, — Рустем прикусил губу и уставился на лампу, горевшую ровно и ярко. — Баню хочу. Ходить в общественную мне совсем не по душе. Старик Райнаха постоянного ругает меня и хочет, чтобы я женился на его дочери.       Камола поджала губы и Рустем поспешил уточнить:       — А она вдова, у которой осталось трое детей. Каждому ясно, что старик просто хочет, чтобы я начал бесплатно работать у него в лавке.       — А сколько будет комнат у нас?..              

***

             Утром Камола пришла такой счастливой, что лишь слепой не заметил бы. Да и то догадывался.       Она тихо напевала себе под нос и постоянно улыбалась. Все девушки гарема шушукались и хихикали, но Камоле не было до этого дела.       — Она теперь невеста, — завтракая у Гюльфем, поделилась Махидевран. — Утром прибежала, показала кольцо из сена.       — Прелесть, — рассмеялась султанша. — Нам только и остаётся, что вздыхать и желать ей счастья с юным Рустемом. Слышала, Сулейман решил взять его одним из оруженосцев, когда ему исполнится восемнадцать. А там и дальше пойдёт.       — Он умница, — согласилась Махидевран, отщипнув кусочек хлеба и протянув его Мураду. — Ешь больше, милый. Шехзаде должен быть сильным и здоровым. Никогда не пренебрегай свежим хлебом.       — А почему братики не едят? — спросил Мурад, послушно откусывая кусок.       — Им пока нельзя такое, — ответила Гюльфем. — Вот через годик можно начинать потихоньку давать обычную еду.       — Что там с Хандэ? — спросила Махидевран, отпивая щербет. — Я беспокоюсь, что Фюлане слишком опекает её. Даже гулять ведь не выводит. Без солнца и свежего воздуха дети вырастают слабыми. Все знают.       — Все, но не она, — вздохнула Гюльфем, прикладывая ладонь к щеке. — Я первое время пыталась с ней поговорить, но все бесполезно.       — Валиде…       — Не вмешивается, — кивнула султанша. — Я понимаю, что ей очень нелегко. Хандэ — её первая внучка, и с самого рождения она была нездорова. Когда она была младенцем, почти постоянно болела. Валиде считает, что проблема заключается в Фюлане. Она много слез лила во время беременности. Очень страдала из-за Сулеймана и других наложниц. Валиде так и не простила ей хрупкого здоровья Хандэ.       Махидевран промолчала.       Не стоит ей вмешиваться в это дело. Валиде и Сулейман могут разозлиться и отобрать Хандэ у матери. Ни для неё, ни для Фюлане это ничем хорошим не закончится.

***

      После ужина в ташлыке стихийно образовался праздник. Спустились Валиде и многие фаворитки шехзаде. Две султанши тоже не пожелали пропускать веселье, а Мурад увязался за ними. Вдобавок нёс Сахарка, что составлял, пожалуй, половину тела маленького шехзаде.       Наз-хатун с большим, но удивительно аккуратным животом, сидела возле Валиде. Золотые волосы наложницы становились ещё более светлыми в свете многочисленных свечей, а их лёгкая пушистость создавала вокруг головы подобие нимба. Она, не прилагая особых усилий, привлекала внимание в гареме полном темноволосых женщин.       Наз, увидев двух султанш, кивнула им в знак приветствия. Пока она в положении, вставать было необязательно. Розовые губы дружелюбно улыбались, но зелёные глаза оставались холодны.       — Добгрый вечер, — очаровательно картавя, сказала она.       Ей ещё сложно было говорить на турецком после семнадцати лет жизни во Франции, но Валиде великодушно закрывала на это глаза. Она считала, что для наложницы предпочтительнее быть глупой, чем умной и хитрой.       — Мой маленький лев, — протянула руки к Мураду Валиде. — Как твои дела? Нравится праздник?       — Да, Валиде, — ответил он, отпустив кота и устроившись на коленях бабушки.       Мурад был очень послушным мальчиком. Пока что пик его капризов приходился на младенчество, когда Гюльфем даже спать толком не могла, не вскакивая каждые полтора часа.       — Как там Мехмед и Мустафа, Махидевран? — Валиде погладила косу невестки и приветливо улыбнулась. — Одного сына воспитать тяжело, а у тебя сразу два. Выбери потом ещё служанок себе в помощницы.       — Конечно, Валиде, — ответила она.       Махидевран откладывала вопрос с новой прислугой так долго, как могла, но больше, видимо, не получится. Страшно было доверить детей кому-либо ещё, особенно когда она и сама хорошо справлялась. Хотя сейчас мальчикам не требовалось ничего кроме еды и сна. Они не плакали понапрасну, спали долго и крепко. Были идеальными детьми.       Мурад прошёл круга три по ташлыку прежде, чем вернулся к матери и Махидевран.       — Тут скучно, — вздохнул мальчик. Он схватился за подол бордового платья подруги матери и попросил: — Давай танцевать.       Обычно это значило: «Сыграй на чем-нибудь, а я потанцую». Хотя в последнее время он перестал танцевать и все больше старался подпевать. Получалось неуклюже, но Махидевран и Гюльфем были уверены, что со временем у него будет получаться всё лучше и лучше.       — На чём тебе сыграть, дорогой? — наклонилась к нему султанша.       — Шемемпшен, — уверенно ответил тот, уже не удивляясь прозвучавшему вокруг смеху.       Ширин принесла изящный шичепшин из светлого дерева и длинный смычок. Инструмент являлся частью приданного. На родине она много времени провела, учась играть на нём.       Время от времени, когда они с братьями выходили выгулять лошадей, звук шичепшина пролетал над горами, по полям, в конце концов, устремляясь в небеса. И, если весь день и ночь после игры ничего плохого не случалось, Маашук утверждал, что предкам понравилась мелодия.       Музыка по команде Валиде прекратилась и Махидевран поудобнее устроила шичепшин на коленях.       Шехзаде Мурад любил мелодии весёлые и быстрые, чтобы вдоволь поскакать, порезвиться. Он весело кружился, вовлекая в пляску и мать, и бабушку, которые ему, конечно, не отказали. Постепенно девушки влились в течение незнакомой прежде мелодии и, подхватив ритм, танцевали, иногда хлопая ладонями.       Махидевран закончила, когда увидела, что Валиде слегка выдохлась, уже не поспевая за слишком шустрым внуком.       — Когда-то и я играла на нем, — поделилась Хафса, с ностальгией глядя на шичепшин. — Послушать мою игру приходила вся деревня, а приглашения на праздники подруги присылали сперва мне, чтобы я не забыла свой шичепшин и сыграла у них. Потом, когда я стала немного постарше, меня даже приглашали учить соседских детей игре на нём.       Махидевран тоже учила детей. Не только игре на инструменте. Чаще матери приглашали её, чтобы она научила их дочерей шить, так как она считалась первой мастерицей в племени. Наверняка, сейчас это почётное звание принадлежит Гучехан, её младшей сестре.       — Как называется этот инстгхрумент, госпожа? — спросила Наз-хатун.       — Шичепшин, — ответила Валиде-султан. — Черкесская скрипка.       — Могу я попгхросить такой же?       — Тебе незачем, — отрезала Хафса. — Даже получив его, у тебя не получится играть на нём, потому что никто не будет тебя учить. К Махидевран обращаться с этой просьбой даже не думай. Она занята воспитанием двух шехзаде.       Однако, увидев, что Наз-хатун понуро опустила голову, Валиде уже мягче добавила:       — Лучше сосредоточься на ребёнке. Тебе уже скоро рожать.       — Да, госпожа.       Все быстро забыли о просьбе и продолжили отдыхать. Лишь Гюльфем заметила быстрый взгляд, которым Наз одарила Махидевран.       

***

             Никогда раньше Гюль-ага не испытывал такого страха, когда входил в покои шехзаде Сулеймана. Но Махидевран-султан была беспощадно упряма, и теперь евнуху придётся идти нести плохие вести. А он точно знал, что это ничем хорошим, обычно, не заканчивается.       — Господин, — низко поклонился Гюль-ага.       Сулейман, стоявший у балкона, стремительно обернулся, с улыбкой пытаясь разглядеть тонкую фигуру Махидевран-султан. Однако её не было. И шехзаде, заметно помрачнев, взглянул на евнуха.       — Госпожа, к сожалению, не смогла прийти, — самым успокаивающим тоном начал Гюль-ага. — У шехзаде разболелись животы, поэтому они сейчас уж очень капризны. Лекарша сказала, что это колики, это не опасно. Однако Махидевран-султан решила этой ночью остаться с ними. Она не придёт на ужин, хотя…       Сулейман понял всё сразу.       — …госпожа очень извинялась, — продолжал евнух. — Сказала, что в знак извинения смастерит вам что-нибудь, но прийти этой ночью все равно не сможет.       В тягостном молчании, повисшем на минуту, Гюль-ага смог расслышать стук своего сердца. И, стремясь разрушить неловкость, сказал:       — Господин, за дверью Лейла-хатун жд…       — Зови её, — приказал он.       И, не задерживаясь ни секунды, Гюль-ага выскочил из покоев.       Настойчивая Лейла, которая пыталась попасть на хальвет много раз, оказалась ниже Махидевран примерно на полголовы. Черноглазая и черноволосая маленькая женщина. Она склонилась перед ним в поклоне, целуя край халата шехзаде, и, не дожидаясь приказа, подняла на него большие восхищенные глаза.       Уши у неё были розовыми и оттопыренными. Они напомнили шехзаде изящную ручку чайника. Глаза были немного выпученными, но тем придавали ей особый шарм. И лишь губы были у наложницы идеальными. Розовые, приятной формы. Нижняя губа чуть больше верхней.       — Шехзаде мой, я так рада вас видеть, — её речь была идеальной. Без капли намёка на акцент. Говорила складно, как настоящая османская женщина. — Лишь надежда увидеть вас настолько близко освещала мой путь все эти годы в гареме. Только о вас мечтало моё глупое сердце.       Сулейман немного отвык слышать такие сладкие речи. Махидевран не относилась к женщинам, постоянно нахваливавшим само существование наследника империи. Возможно, поэтому похвала от неё воспринималась более важной, чем эти щебетания без капли искренности.       Однако сейчас это именно то, что нужно.       Нежно приподняв наложницу за подбородок, он наклонился к ней и поцеловал, стараясь отогнать любые мысли, что могли прийти в голову.