Черкесская волчица

      — Слышал, ты невесту нашёл, — старик Райнаха сел рядом и громко вздохнул. — Да не простую, а гаремную неженку.       Он задумчиво почмокал тонкими губами, и Рустем еле заметно скривился. Ведь специально пришёл в баню ранним утром, когда там обычно никого не было, чтобы не встретить его.       — А мне что теперь делать с Адак? — заворчал старик. — Кто, во имя Аллаха, возьмёт её в жёны? Ты испортил ей всю репутацию, переглядываясь с ней!       Рустем поджал губы.       Он понимал, что Райнаха нарочно говорит это громко, чтобы все слышали. Упрёки эти бессмысленные дойдут до ушей госпожи, а та легко может помолвку отменить. И всё из-за одного злобного старика.       — Эфенди, я не понимаю, о чем ты говоришь, — горячо заверил его Рустем. — Я никогда бы не посмел обидеть твою дочь. Да и не смогу потянуть такую большую семью. Уж прости.       — Парнишке всего шестнадцать, Райнаха, — протянул Дениз, крепкий мужчина, управлявший рыбной лавкой. Его смуглое, задубевшее от постоянных ветров лицо скривилось в ухмылке. — Оставь его в покое. Иначе Адак станет вдовой уже дважды. Ты любого зятя загоняешь до смерти.       Райнаха следил за реакцией Рустема из-под полуприкрытых век. Вздохнув ещё тяжелее, он откинулся на спинку лавки, отступая на время. Никогда он не решался спорить с упрямым рыбаком. Тот был скор на расправу и не стеснялся громко вещать правду.       Хаммам сегодня был полон людей, несмотря на раннее утро. И причина была пока не ясна мальчишке. За ответами он обратился к Денизу.       Расположившись на узорчатом ковре в согуклюке, тот ответил:       — У шехзаде Сулеймана ещё сын родился. В его честь праздник вечером устроят. Вот и готовится народ.       — Что-то многовато шехзаде стало в последнее время. Говорят, ещё одна наложница заявила о беременности, — тихо сказал Кюрт-эфенди, местный гончар. — Редко такое бывало, чтобы рождалось столько сыновей подряд у наследника султана. Шехзаде Сулейман, видимо, благословлён Аллахом.       — Не стоит судить так рано, — сказал незнакомый Рустему мужчина. — На всё воля Аллаха. Дети могут прийти, а могут уйти. Всевышний сам рассудит, кому пришло время.       — Это так. У меня тоже когда-то было много сыновей…       Рустем и не заметил, как вокруг них собрались люди, желавшие и поговорить, и послушать. Так происходило каждый раз. В общественную баню приходили, чтобы отдохнуть и телом, и душой.       Здесь многое решалось. Зачастую отцы именно здесь присматривались к парням, чтобы найти хорошего мужа для дочерей. Если юноша понравился, искали его родителей, спрашивали про характер и узнавали про репутацию, которую он успел заработать действиями и помыслами. Коли всё хорошо и нет никаких преград, шли разговаривать о свадьбе.       — Рустем, мальчик мой, — задорно хлопнул его по плечу Тезер-эфенди, приветливый мужчина, владевший лавкой с фруктами. — Говорят, невесту себе нашёл. Молодец! И ведь какую! Из гарема самого шехзаде Сулеймана!       — Неужели? — заволновались ещё не знавшие мужчины. — Кто? Когда же свадьба?       Взгляды обратились на Рустема, заставив немного смутиться. Однако внутри он ликовал. Нищий сын свинопаса, которому не достанется даже отчего дома, смог найти образованную, воспитанную невесту с хорошим приданным. Ему даже не верилось в это поначалу.       Камола — его награда за все унижения и лишения.       — Поздравляю, сынок, — по-отечески хлопали его по плечам мужчины, выражая поддержку и благословляя. Кто постарше, заботливо проводил ладонью по лбу, стирая ушедшие и будущие печали. — Ты уж позаботься о девушке. Будь настоящим мусульманином, не обижай её.       — Так расскажи нам всё, не тая, — громко сказал старик Райнаха, чтобы все услышали. — Как же вышло, что гаремная девушка стала невестой сына свинопаса?       Все ждали подробностей и Рустем не посмел отказать.       — Мою невесту зовут Камола, — с воодушевлением и улыбкой начал рассказывать он. — Она личная служанка Махидевран-султан.       — Неужто? Той самой? Та самая Махидевран-султан? — заволновалась толпа.       — Я ухаживаю за лошадью госпожи, которую она привезла из дома, поэтому часто видел её, а вместе с ней и Камолу. Она сразу мне понравилась, но я не решался с ней заговорить. До тех пор, пока ко мне не пришёл евнух. Он объяснил, что госпожа рассматривает меня на место жениха своей Камолы и спрашивает моего согласия. Конечно, я был очень удивлён. Обычно мужьями девушек из гарема становятся паши или беи, а не помощники конюха, но тем не менее я сразу согласился. Уж очень понравилась мне Камола.       — Видно, грешницей оказалась, — фыркнул Райнаха. — Иначе отдали бы за кого поприличнее.       Злыми словами старик разом сдул всю прелесть добрых разговоров. Исчезли улыбки на лицах мужчин, и взглянули на конюха, как юнцу показалось, уже совсем другими глазами. Неужто мальчишка рассказывал им не историю любви, а лишь про холодный расчёт? Отдали за нищего, лишь бы избавиться от позора гарема?       Рустем стиснул кулаки. На скулах его появился стыдливый румянец. Губы сжались в тонкую нитку.       Что он сделал такого, чтобы его возлюбленную называли порченной, а их историю переиначивали на свой лад, выставляя его дураком?       — Райнаха! — сердито воскликнул Дениз. — Твой язык когда-нибудь да погубит тебя! Был бы ты добрее, глядишь, твоя дочь не стала бы вдовой!       — Ты не лишён греха зависти, как и многие из нас. Однако испытывать зависть к мальчишке — позор, Райнаха, — поддержал моряка Тезер. — Твоему старшему сыну вовек не видать такой удачи. Чудо будет, если вообще жениться сумеет.       Старик молча поднялся и ушёл, одарив компанию надменным взглядом, но до его глупых обид никому не было дела. Не нравился людям злой старик. Потому и не хотели приличные семьи отдавать дочь за его сына. А бесприданниц он сам брать в семью не желал, ведомый жадностью и алчностью.       — Когда же свадьба, сынок? — спросил седобородый старец. Рустем слышал про него. Арда-эфенди, построивший много домов Манисы. Богач, которому нравилось ходить в общественную баню. — Ты уж скажи. Я подготовлю подарок для молодой пары.       Рустем замялся.       — Через три года. За это время я должен построить дом и заработать для семьи много денег, чтобы мы ни в чем не нуждались.       — Говоришь, как настоящий мужчина, — ответил старец с улыбкой. — Аллах велит нам помогать молодым, наставлять их и передавать опыт. Я помогу тебе. Найди мой дом, если тебе потребуется работа. Большой такой, с абрикосовым деревом в конце этой улицы. Я щедро заплачу тебе за помощь по дому.       — И ко мне можешь приходить, — сказал Дениз. — Я многому могу научить.       — В моей лавке тоже полно работы, — отметил улыбчивый Тезер, уже уходя.       Многие предлагали помощь. И Рустем не отказывался ни от одного. Он не привык упускать возможности.

***

      Лейла-хатун ходила по гарему с высоко поднятой головой.       Мигом наложницы познали высокомерие и тщеславие, тщательно скрываемое ею до заветного мига возвышения. В гордыне своей голову она не опускала ни перед кем, кроме Валиде и Сулеймана. Султанши удостаивались лишь быстрого кивка, и, если двум старшим жёнам, слишком увлечённым собственными детьми и их воспитанием, было все равно, Наз-султан злилась не на шутку.       Она недавно родила сына, которого назвали Абдуллой, и только с его появлением официально стала султаншей. Именно поэтому ей было важно сразу продемонстрировать, что её новое положение в гареме заслуживает внимания.       Однако заставить дерзкую прачку уважать её было непросто. Венецианка не боялась никого и ничего. Вместо страха у неё была беспредельная наглость, позволившая ей попасть в постель шехзаде даже после многочисленных отказов. И попадать на хальвет каждый день, прочно привязав к себе Сулеймана сладкими речами, игрой на арфе и глазами, полными всепоглощающей любви.       Шехзаде наслаждался огнём сердца пусть не идеальной, но влюблённой в него женщины. После года безответной любви лишь Лейла потихоньку исцеляла его израненную гордость. А потому любые осторожные жалобы от Наз-султан были попросту проигнорированы. Сулейман охотно закрывал глаза на мелкие проступки Лейлы-хатун, вроде неуважения к султаншам и унижения рабынь.       Наз могла лишь, стиснув зубы, терпеть это и ждать, пока глупая прачка забудется и ошибётся. Француженка не была достаточно терпелива, однако понимала, что, будучи наименее любимой женой, которая султаншей-то стала лишь по счастливой случайности, ей ничего не добиться.       Абдулла проснулся и зашевелился в золотой колыбели.       — Моя ргхадость, — прощебетала Наз, зацеловывая тёмное личико сына. — Пргхоголодался?       Её Абдулла совершенно отличался от детей старшего брата Наз, которую на родине звали Клеменс. Новорожденные старшего брата, Пьера, были вялыми, сонными и чрезвычайно бледными, даже серыми, детьми. Самому старшему из них было лишь три года, когда Клеменс похитили, однако она догадывалась, что ничего хорошего племянников не ждало. Болезнь с самого рождения точила нутро этих бедных детей. И, сказать по правде, она боялась, что болезнь настигнет и её Абдуллу. Однако переживания были напрасны.       Активный, крикливый малыш. С тёмным пушком на голове. Не в неё пошёл, сразу видно. Оно и понятно. Её малыш — кровь от крови династии султанов, повелителей, захвативших половину мира. И в будущем его ожидает только почёт и власть.       Как и его мать. Будущую Валиде.       Однако для этого стоит убрать одну дурную прачку, что так неосторожно смела разозлить её.       Взгляд зелёных глаз остановился на ташлыке, где в окружении служанок сидела Лейла.       Она пыталась ровно держать спину, явно подражая Махидевран-султан. Однако не привыкшая к такому часто забывалась и горбилась, отчего дорогие платья смотрелись на ней уже не так хорошо. Она путалась в длинных рукавах, в которых прятала огрубевшие от работы руки. Пыталась смотреть на рабынь сверху вниз, хотя собственный малый рост не позволял ей даже этого.       Попытки её смешили Наз-султан.       Куда уж прачке до княжны? Или даже до неё, дочери богатого купца?       Лейла тем не менее с упорством, которому позавидует каждый, продолжала делать вид, что не относится к черни. Ходила по гарему с высоко поднятой головой, не боясь никого и ничего. Чего же ей бояться, если она носит под сердцем ребёнка шехзаде Сулеймана, единственного наследника османского престола?

***

      Любопытная девочка заглянула к Махидевран с котом в маленьких руках вскоре после обеда. Она подходила осторожно, как маленькая птичка. Хоть это и было сложновато с Сахарком на руках.       Махидевран сделала вид, что не заметила нежданной гостьи, чтобы дать ей спокойно уйти, если понадобится, и не смущать малышку.       — С чем ты тут возишься? — раздался нежный голосок. — Почему не приветствуешь полноправную султаншу?       Девочка старалась звучать гордо, но детское любопытство, сквозившее в голосе, портило все труды. И её тёмные блестящие глаза внимательно следили за руками Махидевран, выплетавшей узор за узором на красном шёлке.       — Хандэ-султан, — поклонилась ей черкешенка, откладывая работу. — Приветствую вас, госпожа моя.       Она гордо улыбнулась, удовлетворённая обращением.       — А ты кто? — спросила султанша, ещё не умея действовать тоньше.       — Меня зовут Махидевран, госпожа, — вновь берясь за работу, сказала она.       Округлое, словно полная луна, личико Хандэ приняло удивлённое выражение, тем самым ещё больше напомнив птичку-невеличку. Она тихо села рядом, отпустив кота, который тут же убежал по своим важным кошачьим делам.       Девочка молча смотрела на ловкие пальцы Махидевран, что аккуратно выплетали то ли козу, то ли цветок. Пока сложно было сказать.       — И как ты не укалываешься? Вот моя мама постоянно укалывает пальцы, — доверчиво поделилась Хандэ.       Смотреть, как работает другой человек, оказалось на удивление завораживающе.       — Моя мама говорила, что это у меня, скорее всего, от прабабушки, — хмыкнула Махидевран, расстелив полотно и показывая полностью намеченный рисунок. — Мне рассказывали, что она была невестой, приехавшей из-за гор. Умная, красивая и талантливая. Единственная беда — за время путешествия ослабла здоровьем. Оттого вышивка была её единственной радостью. Поговаривали, что, если она вышивала цветы, в комнате начинало пахнуть ими, а вышитые ей козлы, если хорошенько прислушаться, тихонько блеяли.       — Правда? — восторг плескался в глазах маленькой султанши, и Махидевран не смогла сдержать улыбку.       — Она была очень искусна. Мне до неё ещё далеко.       — А что здесь? — указывая на полотно, спросила Хандэ.       — Это будет наволочка для подушки, — султанша провела рукой по начатым схемам. — Видишь эти узоры? Напоминают виноградную лозу. Менее симметричная и более тонкая. Прямо как лоза.       — И долго ты будешь её делать?       — О, я и не собираюсь заканчивать её, — отмахнулась Махидевран, раскладывая для любопытной птички и другие изделия с разными узорами.       Хандэ водила по ним пальцем, непрерывно переходя от одного к другому в только ей известном порядке. Иногда она натыкалась на бисер, которым были украшены некоторые платья Махидевран. Это были особенные праздничные платья, которые она вышивала вместе с матерью.       Пальцы Хандэ прыгали по драгоценному бисеру, не прерывая пути. Черкешенка с ностальгией вспомнила, как её младшие братья и сёстры так же водили рукой по вышивке.       Возможно, все дети так делают.       — Почему не закончишь? — не отвлекаясь от узоров, спросила девочка.       — Это не моё изделие. Наволочка будет приданным моей служанки, Камолы, — возвращаясь к работе, ответила Махидевран. — Прабабушка принесла с собой новую традицию в наш род. Чем больше женщин вплетут свои узоры в приданное, тем крепче и счастливее будет брак. Гюльфем-султан сейчас мастерит пелёнку. А потом Камола добавит последние штрихи.       — Дай мне тоже! — потребовала маленькая султанша, уже протягивая руки к наволочке.       — Нельзя, госпожа, — мягко, но уверенно отстранила её черкешенка. — Это могут делать лишь замужние женщины, которые уже родили ребёнка. Так что тебе стоит подождать.       — Но это нечестно! — воскликнула птичка, надувшись. — Это сколько придётся ждать?       Махидевран, не сдержавшись, рассмеялась, умилившись обиженному личику. Она притянула к себе маленькую султаншу и, не встретив сопротивления от доверчивого и ласкового ребёнка, погладила по тёмным волосам.       — В детстве может казаться, что дни идут бесконечно долго, — птичка-невеличка внимательно слушала её и прижалась к тёплому боку. — Однако годы идут поразительно быстро. Сама не заметишь, как станешь взрослой госпожой.       — Не верю, — ещё обиженно пробормотала та, водя пальцем по серебряному поясу Махидевран. — Мама говорила не верить другим девушкам в гареме.       — Правильно, — кивнула черкешенка. — Маму надо слушать.       — А ещё она сказала, что мне нельзя трогать жуков.       — Не трогай. Ведь укусить могут. И будет больно.       — И мне нельзя использовать её масла.       — Конечно, нельзя. Если прольёшь на себя, будешь плохо пахнуть.       — Нет, они же вкусно пахнут! — вскинула голову Хандэ.       — Если использовать слишком много, запах будет неприятным и от него начнёт кружиться голова.       Птичка не нашлась, что на это ответить, и, видимо, утомившись, легла на колени тёплой и мягкой девушки. Красный шёлк, с которым ещё работала Махидевран, стоял перед глазами, иногда дёргаясь, когда нить натягивала ткань. Подняв взгляд, Хандэ увидела серебряные серёжки, тихо звеневшие при движении.       В покоях пахло солнцем, проникавшим через окна. Кусок ковра, на котором лежали ноги Хандэ, нагрелся под его лучами, даруя странное умиротворение. Состояние, когда даже думать не хочется.       Было спокойно, мягко и тепло.       Она и сама не заметила, как заснула.

***

      — Ей нельзя спать на полу! — процедила сквозь зубы мама.       Хандэ открыла глаза, отгоняя остатки сна, и с удивлением обнаружила себя в своей постели.       У дверей стояла мама и тёплая девушка, в покоях которой Хандэ заснула. Хотя это не характерно для неё. Она впервые заснула за пределами собственных покоев, несмотря на запрет матери.       — Если она сейчас заболеет, — распалялась Фюлане. — Я это так не оставлю. И Валиде, и Сулейман узнают, что ты виновна в новом недуге моей Хандэ!       Маленькая султанша сжалась.       Она впервые видела маму такой злой. С дочерью она разговаривала тихо и неизменно ласково. Даже когда что-то запрещала.       — Извините, госпожа, — склонилась в поклоне Махидевран-султан, пока служанки её бросали на Фюлане косые взгляды.       И сразу подумала мать единственной дочери шехзаде, что черкешенка издевается над ней.       Сейчас она склонилась, а потом тут же помчится к Сулейману, жалуясь на то, что обычная хатун заставила её, мать двух шехзаде, унижаться перед ней. Не понаслышке знает она про таких хитрых змей, что притворяются невинными ужами.       — Я не боюсь тебя, — шепчет зло Фюлане. — И не позволю сгубить мою дочь.       — Мама, — шепчет Хандэ, невероятно смущённая несправедливым отношением матери. — Прекрати…       — Доченька, — теплеет голос хатун. — Сейчас в баню пойдём. Надо тебя согреть. Наверняка ведь простыла на холодном полу. Иди с Гюрай. Иди.       Не слушая никакие возражения, она отдала Хандэ в руки служанки, которая тут же её унесла подальше от начинающегося скандала.       — Я не хотела, Фюлане, — сказала Махидевран, глядя вслед растерянной птичке-невеличке. — И бояться меня не надо.       — Мне уже говорили так, — ответила та. — И, когда я почти поверила, рабыня чуть не выкрала мою дочь.       — Мне жаль, — прошептала та и тихо ушла.       В любом случае ей её не переубедить. Страх за ребёнка слепит ей глаза. Она не станет слушать даже султана в таком состоянии.       И как только за султаншей и её служанками закрылись двери, Фюлане обернулась к притихшей Нурай.       — Как ты посмела оставить мою дочь одну? — голос хатун дрожал от злости. — Ты, может, казни хочешь? Смерть ищешь?       — Госпожа, — испуганно шепчет служанка. — Я только на миг всего…       Шлепок раздавался за шлепком.       Руки Фюлане-хатун были слабыми, били не сильно, но много. В ярости она отвешивала служанке пощёчины, наказывая за ошибку. Не очень больно, но обидно. Нурай били, как дворовую шавку, за малейшую провинность.       Хотя, справедливости ради, доставалось всем.       Хорошо, что маленькая султанша никогда того не увидит. Перед дочерью Фюлане была слаба и чересчур заботлива. И всем, кроме неё, было видно, как сильно эта забота душила маленькую госпожу.       — Не смей попадаться мне на глаза! — крикнула хатун, вытолкнув служанку из покоев.       Нурай устало сползла по стенке, стараясь не смотреть на молчаливую стражу, ставшую свидетелями её позора. Прижала ладони к горячим красным щекам, с удивлением обнаружив длинную царапину. Наверное, от кольца госпожи.       Горло жгло от невыплаканных слёз. И губы сжались в нитку, силясь сдержать таким образом рыдания.       Нурай уткнулась лбом в колени, самой себе напоминая побитую собаку, ждущую, когда откроется дверь дома хозяев. Как бывало когда-то в доме отца, где она была нелюбимой старшей дочерью.       Нурай тряхнула головой.       Нет уж, у госпожи намного лучше. Нет голода, холода и сальных взглядов дяди. В гареме ей хорошо. И жаловаться она не станет даже самой себе.       — Ты как? — раздался над головой тихий голос, заставивший Нурай вздрогнуть.       Служанка Махидевран-султан. Та, которая помладше и сосватана за помощника конюха. Все в гареме знали про неё. И смеялись за глаза, называя невестой сына свинопаса.       — У тебя кровь, — ахает та. — Пойдём ко мне. Вставай же, ну.       И Нурай, не особо противясь, позволила ей увести себя.