"Ты не представляешь себе, как он мне надоел"

«Почему мы с тобой потеряли всё то, что казалось так вечно.» @Леша Свик

Слова писателя в голове Николая стали бурлить и вариться, своей вязкой сущность оседая на стенках черепной коробки. Между тем в груди Анисимова что-то упало, а может даже не упало, а соскочило, словно курок с предохранителя, и камушек с вершины, или еще что-нибудь, что непременно должно было бы соскочить, но ждало своего момента. Взгляд Мастера выражал пустоту и холодное безразличие, но Николай этого, кажется не заметил. Он сейчас вообще ничего не замечал. Сейчас он чувствовал себя настолько оскорбленным и брошенным, насколько это вообще возможно, и это чувство оскорбленности начало затмевать все вокруг, даже самого Мастера, в котором Коля минуту назад видел любовь всей своей жизни. -Скажи что-нибудь, — голос Мастера прохрипел в пустом автобусе, — или тебе плевать? Скажи же что-нибудь! -А чего ты хочешь услышать от меня? Да, знаешь, мне плевать. Но не потому, что я не любил тебя, а лишь потому, что сил моих больше нет. Делить тебя с бутылкой я устал, а терпеть тебя у меня тоже силы кончились. Мне больно, но знаешь, наплевать здесь только тебе. Поэтому… Прощай. Как только троллейбус остановился, Анисимов взял свою тряпочную сумочку цвета молока и вышел, уходя куда-то вдаль, будто знал дорогу, но на самом деле планируя разобраться после. Места где его могли бы поддержать были открыты сутки напролет поэтому, пока на белом свете были кабаки и Фагот, один бы он точно не остался, как бы сам того не хотел.

***

-Мессир, сделал ли я что-то не так? Прошу, я исправлюсь, я все исправлю. Молю, вы из-за мороженного так, да? Пустая моя голова, я ведь и впрямь совсем забыл спросить, желаете ли вы мороженного или нет. Или я слишком громкий? Я зашью себе рот сию минуту, мессир! Чего вы пожелаете? Я все сделаю, мессир! Приказывайте! Фагот тараторил, как заведенный, и все пытался ухватиться своей худенькой рукой за руку Воланда, но тот убирал руки беловолосого и улыбался все шире. Такая преданность и такие муки со стороны Коровьева подогревали в нем самолюбие и дикий интерес. Ах, не было бы ему все равно на эту клетчатую высокую фигуру, что сейчас готова была бы упасть на колени и расплакаться, Воланд бы с удовольствием бы понаблюдал за этим цирком, но сейчас ему было так легко и романтично на душе, что все его мысли были заняты писателем, а не душевными ранами преданного слуги -Любой приказ, говоришь? Ты выполнишь все, что я тебе прикажу, любезный Фагот? Он подошел к Коровьеву близко-близко, улыбался ему и смотрел прямо в глаза, давая надежду на то, что все это была лишь шутка и минутный каприз -Все! -Так потеряйся же, Фагот. Притворись пылью в этой квартире, а лучше, стань ветром, незаметным мне и, вылетай в окно, Фагот. Потеряйся, а еще, забудь меня, будто мы с тобой никогда не встречались. Фагот не перебивал своего мессира. Он смотрел в глаза Воланду и когда тот замолчал, в глухой, мертвой тишине, послышался стук слезы о клетчатый пиджак не по размеру. -И все же, мессир, — прошептал он, не смотря ни на сочувствующую Геллу, ни на спящего Бегемота, держась длинными пальцами за ручку входной двери, — что я сделал не так? -Ты был невероятно хорошим. Таким хорошим, что меня стало тошнить от тебя, мой милый Фагот. Ступай.

***

Шум кабака смешивался с музыкой из радиоприемников, шелест газеты у рядом сидящих пьяниц и отборный мат картежников не раздражал, а напротив, успокаивал Анисимова. Огромная белая луна не подпускала к себе ни единого облачка и любовалась на себя в отражение реки. Николай старался не думать о причинах произошедшего сегодня. Он ровно дышал и неохотно потягивал яблочный сидр из большого толстостенного бокала и тоже любовался на отражение небесного светила в дрожащем черном зеркале воды. Его привлекала уличная тишина и наблюдать за ночной Москвой. Это погружало его будто в отдельный мир, и он вспоминал, как читал черновики своего Мастера и как тот делился с шатеном своим вдохновением. Мастер даже на улице старался делать записи окружающего его мира и даже учил этому Колю -Вот улица, — говорил Коля в пол голоса, зная, что всем все равно на его речь, и что его никто не слушает, — Вот плещется река и яркая Луна играет светом с ее поверхностью. В кабаке очень много людей, все они разные, все они по своему устали и по-своему справляются со своей усталостью. Вот молодой человек за столом пьет уже четвертую стопку водки и так покраснел, что кажется, он краснее помидора. Вот трактирщик натирает бокал и курит папироску. Устал, а улыбается. Вот я сижу и говорю обо всем этом вслух и верю, что кто-то меня слышит и кому-то есть до меня дело. А вот на улице длинный господин в ужасно коротких клетчатых брюках и странной кепочке стоит у берега и в воду глядит. Вот изгородь уже перелез, топиться собрался. Коля чуть прищурился и вдруг обомлел, уставившись в окно, не в силах даже закричать.