...в их крови

      Ригг мужественен для Лабеля всегда. Когда машет саблей, кидаясь на врага, точно обезумевший берсерк. Когда рубит головы направо и налево, не жалея крови и жара ради победы, и когда поднимает кубок на пиру. А пуще остального — когда улыбается по-доброму, кривовато, пряча в зелени глаз и боль несправедливости, что так или иначе приходится проявить в бою, и сожаление об излишних жертвах. Даже когда Ригг роняет скупую слезу над неудачей, для Лабеля он — олицетворение мужества. Но сейчас, изучающий замурзанного беспризорника серьезным взглядом, — более, чем когда-либо.       Мальчонка маленький совсем, почти дикий. В черных глазенках светится упрямство и отголосок близкого рёва. Лабель догадывается, что от слез удерживают лишь смешки его старших товарищей, доносящиеся из подворотни — у них Риггова мошна.       — Ну? — подпустив в голос нарочитой суровости, Ригг присаживается, чтобы быть с мальчиком наравне.       Тот насупленно молчит, зыркая исподлобья. Чутье подсказывает Лабелю — это проверка. Старшие стерегут: выдаст — не выдаст.       — Знаешь, — начинает Ригг и Лабель замечает в уголках его губ улыбку, понятную, наверное, ему одному, — когда меня впервые поймали на краже?       Это явно не то, что ожидает услышать воришка от строгого, богато одетого господина. Чумазое личико озаряется любопытством. Смешки в подворотне стихают, вся банда явно заинтригована. Для Лабеля эта история тоже звучит впервые. Так же внимательно, как чумазый воришка, он слушает, как маленький Ригг подрезал мошну на торжище Пересеченя и не у кого-нибудь — у самого ромейского купца.       — Ужели не поймали? — глазенки воришки воодушевленно блестят.       — Ещё как поймали!       Сердобольный ромей, быть может, углядев в языческом мальчишке заблудшую душу, не повел его к сотнику. Прочитав наставление, подарил серебряный триенс, взяв слово больше не воровать. Впрочем, урок не был усвоен: спустя несколько дней Ригг вновь подрезал мошну и вновь у того же купца. Уж тогда Риггу и всыпали вдосталь: дошло не только до сотника, но и до самого пересеченского князя.       Ригг говорит спокойно, но достаточно громко, чтобы в подворотне слышали.       — И каков вывод? — Ригг без улыбки обводит притаившихся в тени беспризорников — мал мала меньше.       — Что воровать плохо? — пищит кто-то.       В зелёных глаза Ригга пляшут бесенята, но нужно довести урок до конца. Он кладет ладонь на макушку самого мелкого беспризорника, назидательно возвещая:       — Само собою. Но хуже, когда благодетель примешь за слабость. Благодетельные люди второй раз могут не простить.       Лабель прыскает в кулак, припоминая, сколько выходок на счету у этого «благодетельного» человека.       — А ещё, — улыбка Ригга выходит на поверхность, затрагивая губы, — не умеешь — не берись!       С этими словами он достает из-за пазухи мошну поменьше, красноречиво встряхивая. Мелодичный звон монет повергает воришек в замешательство. Красивая «приманка» в их ладошках — пуста.       — А ну, брысь отсюдова!       Ригг шутливо шикает на мальчишек и те с испуганным визгом разбегаются прочь. А Лабель, посмеиваясь в кулак, думает, как хорошо, что Риггу надрали уши уже при второй попытке воровства.