...в их крови

      Лабель сухо вздрагивает и просыпается. Снова. В арочные окна заползает серый рассвет, в затылок дышит Ригг, облапив руками во сне. Кожу щек едко тянет следами высохших слез. Лабель мимо воли, с надрывным самобичеванием вспоминает вчерашний день.       Когда приходит письмо, украшенное ромейскими вензелями, сердце словно проваливается куда-то: все, кто мог писать ему с хорошими новостями, мертвы, а живые… Ему малодушно хочется бросить письмо в золоченую треногу, полную углей, но под внимательным взглядом Ригга Лабель все же разворачивает плотную бумагу.       Он думал, что все слезы выплакал со смертью отца. Тогда Лабель плакал надрывно, до хрипоты и боли в горле, и Ригг утешал его, как мог, помогая излить горе, не оставлять его внутри. Теперь же Лабель каменеет, превращаясь в мраморную статую, плачущую едкими злыми слезами. Он даже не чувствует, как соленые дорожки обжигают кожу. Отгораживается от внешнего мира, запирая внутри лютую ненависть к императору Льву Мудрому.

«…разграбленную ныне виллу Флавия передать в руки Его Императорского Величества, а прилежащие к ней сады и виноградники, отдать…»

      Его дом, вотчина Кассия Флавия, отобран людьми, которые погубили его семью! Даже смерть отца не казалась Лабелю концом всего, а теперь его бесповоротно лишили корней. Стратиг Прокопий пишет что-то еще, но строчки тонут в мареве обжигающей ярости и новых слез. Ригг, не умеющий разобрать круглый, немного надменный почерк ромейского наместника Херсонеса, суетится вокруг Лабеля, заглядывая в белое помертвевшее лицо, не зная, чем помочь. И Лабель не знает тоже. Разве можно построить что-то на пепелище?              ...Внутри удивительно глухо и пусто, но где-то в горле начинает дрожать истерический ком. Нужно выйти на воздух.       Он делает все, чтобы не разбудить Ригга. Острое чувство вины колет грудь, когда на щеках его варвара Лабель замечает высохшие разводы. Ничто не стоит слез Ригга. Даже скорбь по родному дому. Осторожно поцеловав его в лоб, Лабель выходит через галерею в сад.       Резкий утренний воздух на миг приводит в чувство. Лабель брызжет себе в лицо из фонтана, промывает склеившиеся от слез ресницы, прячет лицо в ладонях. Плечи содрогаются в новом сдавленном рыдании: уже не злом, просто усталом.       — Я могу дать людей, если жаждешь мести. Но я бы не советовал тебе возвращаться в Византию.       Холодный голос Адиля мгновенно приводит в ярость. Этот наглый хазарин всегда является не вовремя!       — И отчего же не советуешь? — плюется ядом Лабель, резко развернувшись лицом к врагу и ощерившись.       — Потому что Ригг пойдет за тобой и погибнет. А этого я допустить не могу.       — Ты мог бы не говорить ему, куда я ушел, — не скрывая сарказма, парирует Лабель.       Из горла Адиля вырывается едкий смешок:       — Мог бы. Но он мне этого не простит. Ты — часть его сердца. Даже я не могу этого отнять.       В глазах шада загорается странный огонек, словно он проклинает себя за следующие слова, брошенные нарочито небрежным тоном:       — Поэтому я предлагаю тебе остаться на Итиле и бить врага издалека.       — Интригами? Предлагаешь доносить Хазарии о Византии?       — Твой дом больше не там, кесарь.       Его дом там, где Ригг. Но то, что предлагает шад…       — Как думаешь, Ригг сделал бы для тебя то же самое?       Адиль знает ответ. Ему просто хочется увидеть новые слезы на глазах удачливого соперника.