Железные оковы

На лекциях Мейера — утром в понедельник — Рейнард присутствовал лишь по одной причине. Перекличка. В начале каждой лекции Мейер брал на себя труд вчитываться в фамилии студентов и называть их. Если кто-то не откликался, то Мейер ставил отметку о пропуске. Три пропуска означали попадание в «черный список» профессора. На экзамене ничего хорошего ждать от Мейера в таком случае не стоило бы. Но Рейнард почти не вслушивался в лекцию. Обычно он ставил на стол пару учебников потолще и отодвигал их на край стола. Это было что-то вроде щита от глаз Мейера. Рейнард складывал руки крест-накрест, ронял на них голову и дремал в течение всей лекции. Надо было только дождаться момента, когда Мейер произнесет его фамилию и поднять руку, обозначая свое присутствие. Сейчас, правда, перед тем, как спрятаться за книгами, Рейнард обежал взглядом аудиторию. На втором ряду справа сидела Кармайкл, рядом с ней Герберт. Оба уже раскрыли тетради и приготовились конспектировать лекцию. Глупость. Сам Рейнард практически никогда не конспектировал. Хотя в начале первого курса он также ходил с толстой тетрадью, собираясь всю ее исписать. Но однажды он пропустил несколько лекций, изучил сам пропущенные темы в книгах и учебниках, и с удивлением обнаружил, что ничего не потерял. За исключением возможности измарать несколько листков. А потом он просмотрел предыдущие лекции и заметил, что записанные в них мысли поверхностные или беглые. Профессора не имеют достаточно времени, чтобы за пару семестров осветить все необходимое. Вот и торопятся. И Рейнард заключил про себя: профессора не боги, они — простые люди, а простые люди часто ошибаются. После он увидел, что каждая лекция — это всего лишь мнение, с которым можно спорить и с которым можно не соглашаться. Мнение, а не уникальное знание. А раз так, то полезнее почитать справочники и труды по праву. Поначалу это было нелегко. Проще - полагаться на интерпретацию профессоров. Кармайкл и Герберт, разумеется, не нуждаются в интерпретациях. Но они стараются выбиться из толпы студентов. Садятся поближе к кафедре и демонстративно записывают. Кармайкл после лекций подходит к профессорам за уточнениями. А перед этим наверняка выдумывает вопрос поизощреннее. А Герберт на экзамене начинает козырять цитатами профессоров из лекций. Рейнард порой завидовал приятелю: тому достаточно раз прочитать текст, чтобы тот отпечатался в памяти. Мейер буркнул «Уоллес, Шелдон». Руку никто не вытянул. Мейер выждал несколько секунд, затем начертил значок в списке, отмечая отсутствие, спрятал лист в папку и кинул оную на стол. — Нашу последнюю встречу мы завершили обсуждением недавно принятым мораторием на смертную казнь, — начал он. — Однако нам придётся вернуться на сотню с лишним лет назад. Воровство перестало караться казнью лишь тогда. Однако, оставалось еще немало поводов, чтобы вздернуть на виселице… Кстати, кто скажет, когда была проведена последняя публичная казнь? Мейер скользнул взглядом по первым рядам. Он проигнорировал вытянутую руку Кармайкл. Он всегда её игнорировал. Наверное, даже проигнорировал бы, решись Кармайкл размахивать ладонью у него прямо перед носом. — Мистер Мораг? – Мейер кивнул в сторону парня с сероватым цветом лица. – Не припоминаете? Мораг опустил вниз голову, прячась от Мейера за завесой нечесаных волос. Не самый лучший ход. Рейнард пригнулся за учебниками. У Мейера отличная память на лица и всякие события и случаи, несмотря на то, что он шаркает ногами при ходьбе и носит вставные зубы. — Жаль, очень жаль, — Мейер сокрушенно покачал головой, как будто ему и впрямь было жаль. Но если он не поиздевается над жертвой, то это будет уже не он, а кто-то другой. — Я бы вас с удовольствием послушал. Я должен напомнить всем вам, не исключая мистера Морага, что уже конец зимы. Экзамены приблизятся настолько быстро, что вы своими куцыми мозгами и не заметите этого. Что ж, раз никто не в состоянии ответить… Рейнард не видел лица Кармайкл, но был уверен, что именно сейчас она поджала губы и упрямо вздёрнула подбородок. Руку она так и не опустила. — Запишите, — проскрипел Мейер. — Сегодня мы будем обсуждать с вами, господа, такой институт, как узаконенное лишение жизни… Рейнард про себя поморщился. Он заснул в четыре часа утра. Заснул прямо за столом, уткнувшись лицом в стопку листов и с зажатым карандашом в руке. Рядом стояла чашка с остывшим и недопитым кофе. Он спал чуть больше трёх часов, и теперь, когда ему нужно поспать хотя бы час, Мейер собрался бубнить о смертных казнях. Миленькая тема, что ни говори! *** Рейнард дождался, когда Герберт расстанется с Кармайкл. Та на ходу вытаскивала из сумки папку, расходившуюся по краям. Листы, набитые в неё, грозились вывалиться. Герберт стоял посередине прохода и смотрел той в след. Рейнард подошёл как раз в тот момент, когда Кармайкл остановилась напротив одной из дверей, постучалась, а затем дёрнула на себя. Герберт, не поворачивая головы, спросил: — Не напомнишь, о чём я просил тебя неделю назад? Рейнард едва подавил раздражённый вздох: это такое приветствие теперь? — А ты меня о чем-то просил? — Было слишком сложно передать Кармайкл, что я вынужден отлучиться, и что ей не стоит беспокоиться? — Она тебе уже успела нажаловаться? — Кармайкл мне сказала, что собиралась идти в полицию, в надежде, что шпики достанут меня даже из-под земли. — Было бы забавно… — Рейнард не удержался от смешка. — Разумеется, забавно! Герберт наконец посмотрел ему в глаза. Он был взбешен. Кулаки у него сжались, будто бы он готовился нанести удар, но пока что сдерживал себя. — Только сначала шпики начали бы рыскать повсюду, — голос Герберта понизился на пару тонов. — Заявились бы в Торнби и взбаламутили бы местных. Продолжили бы поиски в редакции… Могли бы и в университет отправиться. Думаешь, я в этом нуждаюсь? Беда невелика… но, с другой стороны, кому бы понравилось, если бы за ним рыскали по всему городу? А уж что стали говорить их однокурсники! Да им бы хватило одного того, что Герберта ищут. Джефф тут же сочинил бы небылицу и распространил ее по всему курсу. — Я не подумал, — Рейнард виновато развёл руками. — Да, — согласился Герберт, — ты всего лишь решил, что это удобный случай потрепать нервы Линнет. Хотя я узнал кое-что полезное. Линнет в пятницу поехала в Торнби. Рейнард чуть не потёр уши, проверяя не ослышался ли он. Наверное, он и в самом деле зашёл слишком далеко. Нужно было учесть, что Кармайкл безрассудна и способа ринуться в любую пропасть вниз головой. — С ней был Джефф, — Герберт скривился и замолчал, то ли сдерживая ругательства, то ли вспоминая увиденную сцену и смакуя её. — Видимо, в качестве охранника. — И что с того? — Джефф продолжает таскаться за Линнет. Мне это не нравится. — И что ты намерен делать? — Всего-то дать уяснить, что стоит держаться от Кармайкл как можно дальше, — Герберт переплёл пальцы. — Или это он сам уяснит тебе. — Поставишь на Джеффа? Драки между Гербертом и Джеффом за сомнительное счастье общения с Кармайкл велись с переменным успехом. Джефф имел на своей стороне численное преимущество, чем и пользовался. Втроём они, по выражению Джеффа, объясняли Герберту, на каком расстоянии тот должен держаться от Кармайкл. После Герберт поджидал Джеффа без его свиты и один на один возвращал ему все долги с процентами. Спустя пару недель все повторялось. — Вы оба напрашиваетесь на исключение. Герберт передёрнул плечами. Он никогда особо не дорожил своей выигранной стипендией и возможностью выучиться на адвоката. Рейнарду иногда хотелось, чтобы приятель прошел по кромке от отчисления. Возможно, тогда бы он оценил по достоинству свалившийся на его голову шанс? — Серьёзно, — продолжал Рейнард, — слухи о ваших драках когда-нибудь дойдут до ректората. Только вот Джефф не пострадает. И, вправду, Джеффа бы никто не посмел тронуть, если до слуха ректора дошли бы истории о драках. Единственный наследник концерна «Джефф и Джефф» мог делать всё что-угодно, ведь в случае чего за него отвалили бы мешок хрустящих банкнот. А денег у Джеффов было хоть отбавляй. Джеффы владели мусорными полигонами и с учётом того, сколько один только Лоудэр производил мусора, этому семейству никогда не грозило бы разорение. — Если он ещё раз сунется к Линнет, то точно пострадает, — пообещал Герберт. — Что у тебя вообще с Кармайкл происходит? — спросил Рейнард и, успешно проигнорировав мрачный взгляд приятеля, продолжил: — У вас это как называется? Совместное просиживание в библиотеке и ваши шатания по городу вечером? На этом список не заканчивался. Приятель таскал тяжёлые книги Кармайкл, а порой и её, набитую справочниками, сумку. Занимал для неё место в столовой на обеде, и когда она приходила, то эти двое вместо обеда весь перерыв болтали, обсуждая какой-нибудь судебный прецедент, а потом в последние три-четыре минуты запихивали в себя содержимое тарелок. Он пару раз в месяц находил билеты в кино или галерею, где была новая выставка, и с гордостью тащил туда Кармайкл. Рейнард чувствовал, как между ним и Гербертом увеличивается дистанция и как в их дружбе, словно в полотне, появляются прорехи. Все встречи, прогулки и посиделки в библиотеки с Кармайкл имели цену – оглушающую тишину, которая по пятам следовала за Рейнардом. Он, не имея никакой другой компании, оставался один. — Никак, — Герберт опустил голову, занавесившись отросшими волосами. — Как об этом вообще договариваются? Что, мне так и сказать ей, что мы встречаемся? — А ты попробуй, — елейным тоном посоветовал Рейнард. — Она или согласится, или отошьёт тебя. Последний вариант, конечно, был бы хорош. — В субботу придёшь на вечеринку? — выпалил Герберт так быстро, что любому было бы понятно, что ему хочется сменить тему. Традиционное празднование дня независимости университета и студенческого сообщества перетекало в пляски и распитие спиртного. В прошлом году Рейнарду пришлось тратить время на пересдачу экзаменов, и всё веселье он пропустил. — Не знаю, — ответил он. — Не то, чтобы там интересно. — Не особенно, — согласился Герберт и угрюмо добавил: — Но Линнет хочется там быть. *** Вторую лекцию они решили прогулять. Но Рейнарду удалось уговорить приятеля пропустить историю лишь за три минуты до начала лекции. Тот взглянул на часы, глянул на двери и согласился. Кармайкл, видимо, решила обсуждать тезисы своей работы с научным руководителем всю следующую пару. И пускай! Рейнард считал, что в жизни приятеля эта выскочка занимает слишком много места. — Давай ко мне, — Рейнард жил не так далеко от университета – чуть более четверти часа пешком. — Дома никого нет. Герберт сверился с расписанием. — Сегодня же одни лекции? — уточнил он. Вместо ответа Рейнард потащил его за рукав к лестнице. — Семинаров сегодня нет, послезавтра будешь блистать своими знаниями. В университете Рейнарду нравилась определенная степень свободы. Не все лекции нужно посещать, к счастью, только Мейер и парочка ему подобных устраивали переклички. Под свою ответственность можно и пропустить несколько занятий. Даже Герберт, который считался зубрилой на их курсе, не чурался пропусков. Потому что если прилежно посещать все лекции, а потом выполнять задания, то времени не останется совсем. До дома они добрались быстро. Рейнард успел за это время пересказать все новости за прошедшую неделю, старательно избегая упоминания Кармайкл. Рейнард ступил в холл и на всякий случай прислушался. Хотелось избежать встречи родителей с Гербертом. В противном случае пришлось бы снова выслушивать сентенции о неподходящем знакомстве. — Надеюсь, с ужина осталось жаркое. Я так и не успел поесть, — сказал Рейнард, скидывая пальто. На лестнице скрипнуло. За пару секунд Рейнард успел придумать причины своего присутствия здесь и заверить, что ни он, ни приятель даже звука не подадут из кухни. Но на ступеньках стояла младшая сестра Дженни. Она была в домашнем серо-голубом платье, обычно сплетенные в косу золотистые волосы были распущены. В одной руке она держала раскрытую книгу, в другой — тарелку с двумя кусками яблочного пирога. — Ты почему дома? — выпалил Рейнард, вмиг успокоившийся, что незачем объясняться с родителями, но разозлившийся на секундный страх. Дженни ничуть не смутилась. — А ты что здесь делаешь? — в тон спросила она. — Лекции отменили, — прохладно ответил Рейнард. — Так что ты делаешь дома? — И у нас отменили уроки. Дженни спустилась на несколько ступенек вниз. — Какое совпадение, — пробормотал Рейнард. — И часто у вас отменяют уроки? — А часто у вас отменяют лекции? Дженни оттёрла его плечом и выглянула в холл, но заметив Герберта, тут же отпрянула назад. Она мотнула головой, и волосы закрыли ей пол лица. — Там еще осталось жаркое? — спросил Рейнард. Сестра развернулась и побежала наверх по ступеням. Он сначала собрался последовать за ней. Ерунда, что она проигнорировала вопрос, хотя и слышала его прекрасно. Конечно, такое неуважение со стороны младшей сестры задевало, но Дженни часто пренебрегала манерами. Но стоило хотя бы договориться о том, что они оба молчат о том, что пересеклись дома, в то время когда должны находиться в других местах. — Ты долго ещё? — поторопил Герберт. Рейнард махнул рукой: с сестрой он разберётся потом. И с её, вероятно, прогулами. На кухне, к счастью, Дженни уделила внимание только пирогу. Она вообще питала слабость к сладкому и тратила все карманные деньги на пирожные с заварным кремом, воздушные сдобы и конфеты. Хотя последнее время мама грозилась раза в два урезать выдаваемую ей сумму. Как раз после того случая, когда Дженни стали тесны её юбки и платья, и пришлось покупать новые. Мясо, пусть, и было холодным, всё ещё оставалось вкусным. По крайне мере, для того, кто пропустил завтрак утром. А Герберт и вовсе был непритязательным в пище и за несколько минут смолотил половину тарелки. И только потом принялся есть размереннее. — Мне снова прислали отказ, — Рейнард постарался сказать это преувеличенно бодрым тоном. — Неудивительно. Рейнарду снова пришёл отказ. Первый, второй, третий можно было назвать осечкой. Что Рейнард и сделал. Четвертый – случайностью. Пятый – ошибкой. Шестой – нелепостью. Недоразумения и абсурды – так он называл следующие неудачи. Но как назвать этот отказ? Двадцать семь ответов от редакций. На самом деле, это и не так уж много. Может быть, ему нужно получить сто отказов, прежде чем его напечатают? — Думаю, я всё-таки стал писать лучше, — заметил Рейнард, достав из кармана свой экземпляр рассказа. Герберт демонстративно прикрыл глаза, разыгрывая мученика. И тут в кухню вбежала Дженни. Она перехватила волосы белой лентой и накинула поверх платья серую шаль. Перепрыгнув через порог, она подошла к столу и отрезала ещё кусок пирога. Рейнард глянул на неё поверх нескольких листов и взглядом указал на дверь. Приятель выдал злорадную усмешку. — Что ж ты медлишь? Рейнард едва не скомкал листки в кулаке. К приятельской критике – язвительной и колючей – он уже привык. Но сестра никогда не читала и не слышала того, что он писал. Конечно, она пыталась совать свой нос в его тетради, но Рейнард охранял свои записи получше всякой сокровищницы. Он с неохотой пробежал взглядом по строчкам, вмиг оценивая написанное на «слабо». — А у нас ещё пирог есть, — тихим голосом сказала Дженни. — И, кажется, где-то оставалось печенье. Вы будете, м-мистер Уэйд? — спросила она неровным высоким голосом. Герберт слегка нахмурился и покачал головой. Вид при этом у него был удивлённый. Рейнард заметил, как по лицу сестры скользнула нервная улыбка. Дженни потянулась за куском пирога. — На юго-западе Клетонских островов, открытый ветрам с океана, между горами и долинами затерялся Мадлер — город угольных шахт, — Рейнард заговорил быстро, практически не делая пауз. — Они, шахты кормят много рабочих семей и те держатся за них, вцепившись руками и ногами. Шахты стали для них спасением и крепким ошейником. Чтобы обеспечить страну углем, чтобы благодаря углю могли отаплавиться дома, чтобы от этого угля была получена польза, сотни людей губят себя в шахтах. Они стали рабами общества, государства и шахт. Первые не думают о них, второму все равно, а третье радушно принимает их в свою чернеющую пасть… — Думаешь, за пафосные слова платят больше? — оборвал его Герберт. — Где ты набрался такой трогательной сентиментальной ерунды? Готов поспорить на свою стипендию, что они скорее тебе приплатят, чтобы больше никогда не читать твоих опусов. Дженни тихонько прыснула. Этого Рейнард уже не выдержал и смял исписанные листки. — Смешно тебе? — он взглянул на сестру, и с мрачным удовлетворением отметил, что она чуть не подавилась пирогом. С лица Дженни мгновенно спала краска. Она опустила голову, но Рейнард успел заметить, как повлажнели её глаза. Вот что умела сестра, так это в один миг заставлять чувствовать себя мерзавцем. — Ты пытаешься копировать классиков-гуманистов, — сказал Герберт, будто ничего только что не произошло. — Но кому нужно твое желание поучать всех жизни? — Считаешь, я зря трачу время? Герберт пожал плечами; он ничего не сказал, но его жест и молчание прозвучали яснее всяких слов. Приятель, наверняка, считает его обыкновенным бумагомарателем. Сколько есть примеров, как молодые люди рассылали по редакциям рукописи и получали одни отказы. Они работали там, где не хотели работать и продолжали упорно писать и рассылать конверты. И однажды они срывали джек-пот. Рейнард верил, что однажды и он дождется своего дня. Если он будет упорствовать и писать-писать-писать, то это должно привести его к успеху. Но если Герберт прав, и он лишь впустую тратит время? Время, которое он мог бы потратить на чтение трудов и написание курсовой работы. Он мог бы подать заявку на научную конференцию, пока еще есть время. Он мог бы, в конце концов, написать рефераты, провались они сквозь землю! — Три реферата, если быть точным, — сказал Герберт и скривился как от зубной боли. Рейнард дёрнулся: он, что произнес последнее вслух? — Но это не так уж сложно, — почти утешительным тоном сказал Герберт. — Надергай из книг цитат, наведи туману. — Может, еще ритуал лунной ночью провести? Пусть вода превратится не в вино, а в структурированный текст? — Рейнарда разобрала злость. — Преподаватели считают, что я должен скрючиться за машинкой и набивать пальцами текст сутками напролёт? Три реферата и каждый по пятнадцать страниц! А еще экзамены! — С пятнадцатью страницами они переборщили, — согласился Герберт. — Но причины твоих причитаний не понимаю. Тебе же в удовольствие писать… — Не рефераты же! — Лучше писать рефераты, чем скрючиться за конторкой с бесполезными бумажками или носиться по городу, выполняя поручения. Герберта прямо перекосило, стоило тому вспомнить о работе в дядиной редакции. — Всё так плохо? Трагедии Рейнард не видел. Это же работа в редакции, и она лучше, чем труд рабочего. Разве Герберт лишь в самом начале их знакомства не говорил о том, что самым большим ужасом для него была бы работа в шахте? — Я отравлен! — патетично возопил приятель, но в следующий миг спокойно закончил: — Пылью гроссбухов. Дорогой дядюшка, наверное, грезит ночами, как я зачахну и превращусь в больной цветок, которые рядками стоят у его дочери. Кстати, старая дева верит, что Блэквуд взял меня в редакцию исключительно для исполнения её поручений. Камилла Блэквуд на «старую деву» не тянула, но Герберт не был бы собой, если бы не наградил её нелестным эпитетом. И это его кузина! — В последний раз, когда я был в редакции, грымза потребовала, чтобы я принес ей кофе из соседней кофейни. — А ты? — Ответил, что меня взяли не для удовлетворения её прихотей. — Ноги не отвалились бы… На скулах Герберта заиграли желваки. — Почему я должен позволять кузине помыкать мной? Я ей не лакей, чтобы угождать её желаниям. — Она будет управлять редакцией… — Рейнард помялся, не зная, какие подходящие слова следует сказать. — Да, — отрывисто ответил Герберт. — И что? — Она тебе всё потом припомнит. Откинувшись на спинку стула, приятель широко ухмыльнулся, обнажая зубы: — А кто тебе сказал, что я собираюсь там работать и дальше?