Ты (не) спасешь

Ключи звенят падая в вазочку на комоде, который стоял рядом с дверью. Звон бьет по ушам, вырывает из раздумий в реальность. У Бланш холодная рука, но он ее так и не отпустил пока они шли. Шли к ней домой. Бланш заталкивает Жана в квартиру первым, следом заходит сама и запирает за ними дверь. На два оборота. Сбегать из дома — это такое подходящее поведение для кого-то их возраста. Жан стоит словно вкопанный в пол, осматривается и понимает, что тут уютно, но одиноко. Квартира совсем маленькая, да и нужно ли больше, если живешь один. Ванная, прихожая, одна комната, выступающая и как спальня, и как гостиная с кабинетом, совмещенная с кухней. У самого окна стоит раскладной диван. Кажется, Бланш вообще не складывает его обратно. На нем скомканная простынь, одеяло и несколько очень больших мягких игрушек. — Чувствуй себя как дома. Вроде так говорят, когда зовут кого-то в гости, — Бланш оставляет сумку рядом с письменным столом, потягивается, будто они только что пешком не прошли половину города и ей нужно еще размятся. — А? Да, — Жан растерянно переводит на нее взгляд. — Спасибо. Передохнуть от всего произошедшего за последние два дня — идея хорошая. Передохнуть от наседающей Барбары. Наверное, она будет волноваться, потому что Жан не сказал, куда ушел. Ну, в этом и был смысл побега из дома. Пусть поволнуется. Выслушивать ее лекции о невыполнении приказов не входило в его планы. Он был уверен, что поступил правильно. Бланш выглядела уверенной всегда, так что о ее мыслях на этот счет он сказать ничего не мог. — Тогда я схожу в душ, потом ты. Или предпочел бы сходить в душ вместе? — она опять флиртует. Улыбается, когда смотрит на него, щурится. Возле уголков глаз собираются мелкие морщинки и Жан думает, что она красивая. Уже в который раз думает, что она красивая. Жан скептично щурится, упирается руками в бока и тяжело вздыхает. Как же она выводит его из себя. Хотя, возможно, это ее способ справляться с происходящим. Он — шутит несмешные шутки. Она — впропалую флиртует со всеми вокруг.

И ведь он прав. Просто флиртовала она не со всеми.

Бланш пожимает плечами, принимая его ответ за отказ. Будто мог быть какой-то другой. Достает из комода чистые вещи. Предусмотрительно берет с собой и футболку, и шорты, чтобы не выходит из душа в полотенце. Она же не Барбара в конце концов. И скрывается за дверью душевой. Жан устало опускается на разложенный диван, проводит руками по лицу, тихо воет и, раскинув руки, ложится на спину. Взгляд бездумно сверлит потолок, в голове метаются мысли о том, как сильно меняется его жизнь с каждой минутой времени. Скорее всего, если бы бабушка не умерла, он бы сейчас мог вернуться к себе домой. По-настоящему домой. До слуха доносится умиротворяющий шум воды из душа. Жан закрывает глаза и проваливается в дрему. Он просыпается от того, что слышит какие-то звуки, и это не душ. Открывает глаза, переводит взгляд в сторону шума и понимает, что Бланш стоит на кухне. На ней домашняя одежда, волосы собраны в какое-то неаккуратное гнездо на затылке, скорее всего, это должен быть пучок. Жан трет переносицу и с удивлением подмечает, что ему спокойно спалось. Даже если спал он минут пятнадцать, может полчаса. Жан встает, потягивается, закрывает зевок рукой и подходит ближе к Бланш. Заглядывает ей «под руку». Она возится с готовкой. Он отступает на шаг, удивленно хлопает глазами и осматривает Бланш еще раз. — Погоди, ты умеешь готовить? — Неужели это так удивительно? — она стряхивает остатки соуса с поварешки обратно в сковороду и оборачивается к нему. Снова эта ее улыбка. Мягкая, веселая. Очень лукавая. — Лучше скажи мне, ты ешь фасоль или предпочитаешь картошку? Может овощи? — Да мне… без разницы. Я уже давно домашней еды не ел, — он сглатывает ком подступающий к горлу и понимает как же сильно голоден. Голоден еще и потому что в квартире действительно пахнет едой. Настоящей едой, будто вернулся домой. К бабушке. Жан в удивлении все еще хлопает глазами, Бланш пожимает плечами, оборачивается обратно к плите и продолжает готовить. Жан отступает еще на пару шагов и усаживается за обеденный стол чтобы ей не мешать. Бланш мурлыкает под нос какой-то мотив, очень похожий на колыбельную. Она выглядит расслабленной, спокойной и это спокойствие постепенно передается и Жану. Он все еще в замешательстве. У него много вопросов. И когда шок проходит все эти вопросы начинают лезть наружу. — Почему ты такая спокойная? — от вопроса Бланш вздрагивает, снова оборачивается к нему и ее улыбка становится как будто грустной. Она опирается руками о столешницу, запрокидывает голову, явно все еще сосредоточенная на готовке еды. И ведь вопрос кажется ужасно предсказуемым. Естественным. — Кто-то из нас должен быть собранным. Если мы не можем одновременно, неплохо быть собранными хотя-бы по очереди. — И ты думаешь, что меня этот ответ устроит, да? — он скрещивает руки на груди. Она снова возвращается к мясу с соусом. Бланш думает, что сейчас похожа на заботливую жену, которая собирается кормить мужа пришедшего с работы. Вот только, работали они в одном месте и работа у них была абсолютно невыносимая. Домашняя еда делала существование сильно выносимее. Во всяком случае для Бланш. Она и готовить то научилась только для того чтобы возвращаясь домой, иметь возможность выдохнуть. Успокоится. Почувствовать себя дома. Почувствовать себя живой. Это чувство прямо сейчас она хотела дать и Жану. Даже если он выглядит уверенным. Даже если он без вопросов лезет в квами чтобы защищать других от нападений. Даже если он способен быстро собраться и действовать в любой ситуации — он растерян. Растерян. Напуган. Не знает, что ему делать дальше. И Бланш права. Жан чувствует себя именно так. Последние два дня его жизнь идет вперед просто по наитию. Он двигается куда-то не разбирая дороги, и возможности остановиться, передохнуть и осознать происходящее у него нет. Не было до этого момента. Сейчас, смотря на спину Бланш, которая стоит у плиты он внезапно понимает, что бешеный ритм остановился. Марафон закончился. Во всяком случае в нем образовался перерыв. — Спасибо, Каркуша. — Не за что, мальчик-солнышко, — она усмехается. Возможно они понимают друг друга лучше, чем кажется на первый взгляд. И Жана уже даже не так раздражает это дурацкое прозвище. Сейчас оно звучит мягко, умиротворяюще. И Жан улыбается. Тарелки с едой тихо стучат по столешнице. Пахнет чем-то очень похожим на жаркое. Жан смотрит в тарелку, видит, что это и правда жаркое. Кусочки мяса, картошка, соус. Ему хочется наброситься на еду. Бланш ставит на стол и закуски и кучу хлеба, как положено. Разве что алкоголя нет. Жан нетерпеливо сглатывает, но ждет пока Бланш тоже сядет за стол. Она замечает его реакцию, подает ему вилку и, наконец, садится. — Приятного аппетита. Буду надеятся, что тебе понравится, — она беззвучно посмеивается и первой принимается за еду. Жан кивает ей в ответ и тоже принимается за еду. Ощущение совсем другое, не то же самое, что было в доме у Барбары. И говорить не хотелось только потому что больше хотелось есть. Обычно, подростки предпочитают фаст-фуд, вредную еду, снеки и газировку. Жану казалось, что дом должен пахнуть вот такой домашней едой. Настоящий дом, куда хотелось возвращаться. Барбара куда больше воплощала образ жизни о котором мечтает подросток, если вдруг сможет жить без опеки. Бланш сейчас воплощала для него дом. Он смотрит в пустую тарелку, кладет в нее вилку. Бланш ест куда медленнее. — Было очень вкусно, — он завороженно на нее смотрит и мотает головой, чтобы это наваждение прошло. — Спасибо. — Не за что, — ей кажется, что Жан слишком часто ее благодарит. Не то чтобы ее это не устраивало, но она думает, что не сделала ничего такого. Точно ничего важного. — Ты же очень хочешь поговорить не о еде.

Она слишком хорошо понимает.

— Я не знаю, с чего бы начать этот допрос. — Я бы сказала: начни с начала, но, — Бланш улыбается, отодвигает от себя тарелку и откидывается на спинку стула. Выдыхает. — Кто его знает, что именно будет началом. Квами, акумы, Затмение? — Ты, — он удивительно серьезно смотрит ей в глаза. Бланш хлопает глазами и застывает на месте. Это даже не вопрос. От этого, такой поворот кажется еще более неожиданным. Потому отвечает она после паузы, когда понимает, что между ними вдруг повисла ожидающая тишина. — Я? Я — это просто я. Твоя одноклассница, напарница по пилотированию, женщина, которую втянули в происходящее против ее воли. Нет никакой разницы между мной и тобой, что ты хочешь узнать? — Почему ты все еще этим занимаешься? Что каждый раз толкает тебя к тому чтобы пилотировать? Наверное это был самый ожидаемый вопрос. От того — самый неожиданный и подготовиться к нему почти невозможно. Бланш устало растягивается по столу. Вытягивает руки перед собой, укладывает голову на столешницу, закрывает глаза и тихо воет. — Ты выбрал самый дурацкий вопрос из возможных, Жан, — и дурацкий он не потому что очевидный, а потому что сложный. — У меня нет выбора. Буквально нет выбора. Я… Никто кроме меня не может пилотировать Рейнелл. — Что? Почему ты вообще так решила? — Жан приподнимает бровь, рассматривает ее макушку. Бланш поднимает голову чтобы смотреть в его сторону. Снова замолчать на долгие мгновения в попытке подобрать слова. Но получается говорить только то, что лезет в голову, искренние мысли. Это худшее, что можно ответить. Ей кажется, это лучшее, что она может для него сейчас сделать. — Это не я так решила. Аполлон не сможет пилотировать никто кроме тебя. Рейнелл — никто кроме меня. И… неужели ты не заметил, что я не была так сильно ранена, когда ты впервые меня увидел? В смысле, половина моих повязок были наложены для того, чтобы повлиять на тебя. Видимо, Жаннет неплохо знает на какие слабые места нужно давить. И все это было нужно потому что ты был им жизненно необходим, — хочется увести стыдливо взгляд. Она видит как выражение его лица меняется, хмурится. Он растерян, он начинает злиться. Он точно захочет сейчас встать и уйти. Потому что ему соврали. Наглым образом сманипулировали. Сыграли на его чувствах. Бланш, которая, как он подумал, ему даже нравилась, была частью этой манипуляции. Знала о том, что это фикция. И не сопротивлялась. Он правда встает из-за стола, делает несколько шагов по комнате, падает на диван. Уходить из этой квартиры не хочется. Возвращаться к Барбаре — не хочется. Каждый человек к которому он мог сейчас обратиться так или иначе был замешан во всем. Был частью Затмения. И из-за этого хочется сбежать просто из города. Может, из страны. Подальше. Жан упирается локтями в колени, запускает пальцы в волосы и ерошит их, будто пытаясь привести себя в чувства. Из этой квартиры все равно уходить не хочется. Слишком спокойно. И ему совсем не нравится какие чувства он испытывает. Потому что внутри медленно закипает гнев. Бланш поднимается со своего места, подходит к дивану но, не решается сесть рядом. Она медленно усаживается перед ним на колени. Ей впервые тяжело быть для кого-то необходимым злом. Или просто злом. Бланш с первых секунд знает, что Жан согласился на это, потому что некому было больше спасать людей. Его волновало спасение людей. И, если для Жаннет эта его черта была очевидной, Бланш все больше удивлялась его мировоззрению.

Потому что если не он, то кто?

Она медленно проводит руками по его бедрам, поджимает губы и пытается вдохнуть. Глубоко. Бланш не верит в людей. Бланш думает, что они не стоят спасения. Жан — верит. Его вера переливается солнечным светом. Надеждой на то, что завтрашний день может стать лучше. Надеждой на то, что люди того стоят. Она сейчас эту надежду шатает. Она эту надежду, кажется, может разбить. — Жан, я не горжусь тем, что делаю. И я не только про то, что участвовала в обмане, лишь бы тебя завербовать, — слова даются тяжело. Это правда. Она просто не уточняет, что в целом не ощущает особенных эмоций по поводу всего происходящего. И она не уточняет, что эмоции, внезапно, с первых секунд, в ней начинает вызывать он. — Я не горжусь тем, что пилотирую. У меня нет красивой цели — спасать людей. Я все это делаю потому что у меня нет ничего другого. Буквально. Нет ничего кроме Затмения и Рейнелл. Теперь у нее есть он. Эта мысль вспыхивает внезапно, но Бланш не пытается ее отогнать. Это лучше, чем быть зацикленной на собственном дне сурка. Это лучше, потому что вызывает теплые эмоции. В основном. Теплые чувства, которых раньше не было совсем. Потому что его вера в людей такая же солнечная как и он сам. Не зря же у него на груди нарисовано солнце.

Луна может только отражать солнечный свет.

Жан открывает глаза, убирает руки со своей головы и смотрит в ее лицо. Смотрит молча, долго и хмуро. Может он и правда зря все это спросил. Скорее — зря она ему это рассказала. Но, если он может сделать что-то, если его вклад правда настолько важен, стоит ли этот обман его гнева? Выполнять приказы матери он не хотел. Помочь людям — да. Хотел. Все еще хочет. Бланш же тоже человек. Пилот. Его напарница. Подруга по несчастью. Пилотируя он помогает и ей. — Знаешь, просьбы о помощи было бы достаточно. И не пришлось бы становиться грустным манипулятором, — Жан усмехается. И Бланш возвращает ему эту усмешку. Такую же тяжелую. От этой тяжести становится легче. — Я плохо разбираюсь в том как это работает, — она пожимает плечами и бессовестно укладывает голову ему на колени. — Если я сейчас попрошу это как-то изменит ситуацию? Он замирает. Медленно касается пальцами ее волос, проскальзывает между прядок и почесывает ее голову. Смущает. Смущает, но почему-то ужасно хочется ее трогать. Будто это ему самому помогает. Как игрушка-антистресс. — Проверь. Поднять голову она не решается. Не хочет. Ей приятно ощущать прикосновения, потому что они ласковые, бережные. Он касается ее почти невесомо. Она уверена, что это из-за смущения. — Спаси меня, пожалуйста.