Другая «Ласточка»

Володя очнулся от воспоминаний и согнал с лица грустную улыбку. Болезненная тоска и ностальгия пронимали его до глубины души, особенно здесь, в этих стенах. Как же хотелось вернуться сюда же, только двадцать лет назад, чтобы снова услышать музыку, детский смех и строгий голос Юры. Но нужно было идти дальше: за тем, за чем Володя приехал в «Ласточку» сегодня. Он встал со скрипнувшего кресла, отряхнул пыльные брюки и, еще раз окинув взглядом сцену, пошел к выходу из театра. Чудом уцелевшая асфальтированная дорожка вывела его к детским отрядам. Когда-то красивые, выкрашенные в яркие цвета и расписанные узорами корпуса были похожи на домики из русских сказок. Но теперь они выглядели плачевно: большинство лежало грудами гнилых мокрых досок, на которых еще виднелись остатки старой краски. Более или менее уцелевшими оказались всего два домика – Володя уже не мог вспомнить их номеров, – у одного обвалились левая стена и крыша, а другой остался почти невредимым, только немного просел и покосился. Но заглядывать внутрь определенно не стоило: на крыльце просел пол, входная дверь выпала, и проход зиял темным устрашающим провалом. В этих корпусах всегда селили младшие отряды – подальше от дискотеки и кинозала. Шагая мимо детской площадки, Володя поежился от заунывного металлического скрежета – ветер толкал ржавые карусели, и, медленно кружась, они будто все еще ждали малышню, чтобы принести ей радость. Вот только детей тут уже давно не было, и площадка заросла высоченной травой. Володя обожал это место раньше. Полянка вокруг каруселей покрывалась сплошным ковром из одуванчиков, сначала желто-зеленым, потом белым, и, усыпанная опавшими пушинками, становилась похожей на облако. Можно было нарвать охапку цветов и, бегая по лагерю, сдувать пух на волосы девчонок, которые так смешно злились и кричали, а потом еще и бросались его догонять, чтобы расквитаться. Но в настоящем одуванчики давно отцвели и лишь кое-где из травы торчали белые облысевшие шапки. Володя наклонился, сорвал цветок, покрутил в пальцах и, горько усмехнувшись, подул на него. Оторвалось лишь несколько пушинок-зонтиков. Они нехотя, тяжело пролетели с полметра и, пропитанные влагой, осели на темный асфальт. Бросив цветок под ноги, Володя отправился к карусели через заросли влажной травы. За прошедшие годы карусель эта, конечно, поржавела и ушла в землю, но стояла крепко. Не понимая, зачем он это делает, и даже не задавая себе такого вопроса, Володя уселся на сиденье и слегка оттолкнулся ногами. Карусель, закружившись, скрипнула в точности так, как тогда, и его вновь затянуло в омут воспоминаний. Отцветшие одуванчики на детской площадке белели сплошным пушистым полем. Пушинки срывались, летали в воздухе и щекотали нос. Вова вдохнул полной грудью свежий вечерний воздух и свернул на дорожку, ведущую к корпусам младших отрядов. Вокруг было тихо, детвора уже спала, и в окнах вожатских комнат не горел свет. Вова задумался: «Спать Юра не должен, но тогда где его носит, если уже объявили отбой? Неужели сам ушëлл на дискотеку?» Он растерянно оглянулся по сторонам, слушая вечернюю тишину, нарушаемую лишь шелестом ветра и стрекотом сверчков. «А если Юра придет туда без меня, будет считаться, что уговор с ПУК выполнен и ребята могут рассчитывать на поцелуй?» Вдруг в ночных шорохах послышались чьи-то тихие шаги и скрип половиц крыльца. Вова повернулся на звук и заметил крадущегося на цыпочках мальца в пижаме с ракетами. Пухлый мальчишка, спускаясь по ступенькам пятого отряда, запнулся, неловко покачнулся, ойкнул, и Вова узнал в нарушителе Сашу – того вертлявого пострадавшего, которого они с Юрой вчера волокли на себе в медпункт. Под недетским весом ребенка было неудивительно, что половицы и деревянные ступени скрипели так надрывно. Вова прижался к стене соседнего домика. Спрятавшись в тени, обошел мальчишку вокруг, оказался у него за спиной и, в два шага приблизившись, осторожно положил одну руку ему на плечо, а второй сразу зажал рот, обрывая испуганный визг. – Чего это ты бродишь после отбоя? – прошептал Вова в ухо мальчишке. Саша втянул голову в плечи и что-то запищал, обслюнявив Вове ладонь. Тот поморщился и сказал: – Обещай, что не будешь кричать, если я тебя отпущу. Иначе уволоку в вожатским и сдам Ольге Леонидовне. Саша закивал, и Вова убрал руку от его слюнявого рта. – Я просто… просто хотел смородины, – залепетал малец. – Я видел возле медпункта два куста, и вот… – Эх, Саня. – Вова еле сдержался, чтобы не прыснуть. Сделал серьëзный голос: – Какая еще смородина в июне? Там возле медпункта только волчьи ягоды растут, они ядовитые. Саня насупился – видно было, что не поверил. Вова задумчиво хмыкнул и протянул: – А почему ты за смородиной ночью-то пошëл? Уверенно и твердо Саша заявил: – А потому! Мне что, всем показывать, где я смородину видел? Ага, обойдутся! – Между прочим, Саша, дедушка Ленин завещал делиться. Саша надул губы и ничего не ответил, только зыркнул угрюмо. – Как ты вышел из корпуса? – спросил Вова. – Разве двери не запирают? – Так там Юра не может уложить нас спать, вот я и сбежал, пока он Кольку уговаривал. – Ах ты... – Вова представил, какая паника с минуты на минуту охватит Юру, когда он увидит пустую кровать. – Ну-ка, пойдем обратно. Он схватил запищавшего Саню за руку и, невзирая на сопротивление, потащил к домику. В тот момент, когда Вова тихонько открыл дверь спальни, Юра стоял в свете тусклого ночника над пустой кроватью и смотрел перед собой круглыми от ужаса глазами. Вокруг бойко шушукалась детвора, спать она явно не собиралась. – Эту пропажу ищешь? – негромко спросил Вова, затаскивая Саню в комнату. Юра растерянно оглянулся, и, как только увидел беглеца, его лицо вмиг посветлело. – А я уже думал, что мне конец. – Он облегченно выдохнул и шикнул на Сашу: – Ну-ка, быстро в кровать! Ты чего это, сбежать вздумал? Саша молча залез под одеяло и повернулся на бок, ничего не ответив. – Он смородины хотел, – выдал его Вова. – Слушай, ты чего тут так поздно? Уже отбой давно был. – Не могу эту малышню спать уложить! Девчонки мигом уснули и наверняка уже десятый сон видят, а этим будто кофеина в ужин подсыпали. Вова покрутил головой, всматриваясь в ровные ряды кроватей. Малышня больше не шепталась. Все напряженно и внимательно слушали не взрослых, а взъерошенного картавого Олежку, который вещал загробным голосом: – В челном-челном голоде, в челном-челном доме жила челная-челная… – Кошка! – выкрикнул Юра, подкравшийся к ним со спины. Малышня вздрогнула и засмеялась. – Пф! Это же совсем неинтересно и не страшно. – Еще пло глобик на колесиках знаю. Стлашилка – всем стлашилкам стлашилка! – Ну это же тоже не страшно. Вам что, прошлые вожатые хороших страшилок не рассказазывали? – Не-а. Наоболот, они лугались, что мы стлашилки слушаем, а не спим. Только если по секлету, мы все лавно их лассказывали… – И вы думаете, что они небыли в курсе? – усмехнулся Вова. Хотел сказать что-то еще, но обернулся, заметив, что балагур Пчелкин как-то слишком подозрительно копошится под одеялом. Вова тем временем слушал Олежку вполуха, а сам думал, что Юру надо вызволять и во что бы то ни стало нужно явиться на сегодняшнюю дискотеку с ним. Так как у Ксюши и Ульяны перед ним долг, а долг платежом красен. Олежка зашушукал про ногти в пироге, а Вова стянул с Пчелкина одеяло, победно прокричав: – Ага! Рогатка, Юр, ты в курсе? – Так вот кто плафон грохнул! Вова вернулся мыслями к насущному: «Что сделать, чтобы вытащить Юру? Уложить малышню. Как уложить малышню?» Минуты не прошло, а Юра ухмыльнулся и кивнул Вове, видимо у него решение уже появилось. – А знаете, почему вожатые не рассказывали страшилок? Чтобы вы лучше спали. И правильно, ведь они-то точно знали, что происходит с теми, кто не спит после отбоя… – Что? – вылупил глаза Саня. – Что-то плохое? – замер вполоборота какой-то кудрявый мальчишка. – Что-то стлашное? – испугался Олежка. – Я больше не буду, – канючил Пчелкин, ухватившийся за край Вовиной рубашки. – пожалуйста, не забирай рогатку. – Мамочки! – послышался тонкий девчачий голосок из-за двери. Вова, крикнув Юре что-то в духе «Я приведу!» тут же бросился к выходу ловить нарушительницу и вести ее в спальню девочек. Убегая, Вова услышал стон Пчелкина и догадался, что строгий вожатый рогатку всë-же забрал. Юра, убрав находку в карман, уселся на свободную кровать и состроил серьезную мину: – Сейчас я вам раскрою большой секрет. Только никому ни слова, об этом категорически запрещается рассказывать октябрятам – вы якобы маленькие еще. Так что мне ух как уши надерут, если узнают… – Его перебил нестройный хор, пылко дающий клятву не выдавать рассказчика. Юра прокашлялся, придал голосу устрашающий тон и начал: – Ночью по лагерю ходит настоящее привидение! Давным-давно, еще до Великой Октябрьской революции, неподалеку стояло барское поместье, а в нем жили молодые граф с графиней. Как говорится, жили – не тужили, хоть и женились по расчету… – Юла, а по ласчету – это как? – Олежа, не перебивай. А по расчету – это когда родители договорились поженить детей, а дети мало того что совсем маленькие, так даже не знакомы. Это делали, чтобы денег было больше, – объяснил Юра как. В комнату вернулся Вова. Довольный, аж горели глаза, он сел рядом с Юрой, а тот продолжил: – Так вот, граф с графиней любили друг друга по-настоящему. Был у них большой двор, человек сто крестьян, а еще много друзей: графов и графинь, князей и княжон, и даже великий князь – царев родственничек – был графу кем-то вроде товарища. Но вот началась Русско-японская война, и великий князь призвал графа пойти вместе с ним во флот. И граф не смог отказаться. Он подарил своей графине на память красивую алмазную брошь и ушел воевать. Но так и не вернулся… Малыши притихли, они все как один лежали под одеялами и таращили горящие любопытством глаза. Вова протирал краем рубашки очки и, щурясь, строго поглядывал на ребят. Юра, удовлетворенный эффектом – дети заинтересовались, – продолжил свистящим шепотом: – Говорят, крейсер, на котором он служил, потопили японцы. Графине сказали, что ее муж погиб, но она так его любила, что не смогла поверить и смириться. Графиня была бездетна и ждала его много-много лет совсем одна. Она больше не носила красивых платьев и украшений, ходила вся в черном, но алмазную брошь – последний подарок мужа – постоянно держала рядом, прикалывала то к груди, то к волосам. Время шло, графиня тосковала и вскоре заболела. Она не хотела видеть никого, даже врача, и спустя год умерла. Говорят, что хоронили ее все в том же черном вдовьем платье, а вот брошь в могилу не положили. Брошь пропала! И с тех пор стала в усадьбе твориться какая-то чертовщина. То мебель двигалась сама собой, то двери открывались. А потом, когда к власти пришли большевики и захотели устроить там санаторий, в усадьбе начали умирать люди! В полумраке кто-то сдавленно ойкнул, а на соседней кровати завозились – это Саша с головой залез под одеяло. Вова ткнул Юру локтем в бок и еле слышно прошептал прямо в ухо: – Юра, полегче, они же совсем не уснут.. Но Юра уже вошел в раж: – Ночью там было спокойно – ну разве что дверцы шкафов сами собой открывались, но ничего не грохотало и не шумело. А утром р-раз – кого-то мертвым найдут! И так что ни утро – в постели мертвец. Страшный: глаза навыкате, рот застыл в крике, язык высунут и шея… синяя! Искали виновного, искали, так и не нашли. Бросили этот санаторий. Деревенские, что жили неподалеку, в Горетовке, разграбили усадьбу: ни кирпичика там не оставили – все растащили себе дома строить. Сейчас в том месте уже ничего не напоминает о графском доме, который когда-то там стоял, кроме одного: в зарослях черемухи до сих пор можно найти барельеф, на котором высечен профиль графини, у нее на платье прицеплена алмазная брошка. Об этой легенде все давно забыли, но вот построили наш лагерь и вспомнили! – Юра совсем понизил голос: – Сейчас я вам открою большой секрет, только вообще никому ни слова, ладно? – Ладно, ладно, ладно, – зашептали со всех сторон. – Точно? Честное октябрятское даете? – Да-да! Ну говоли уже, говоли, Юла! – Мертвеца нашли и здесь! Вот прямо здесь, в соседнем отряде! Покойник тут был только один, потому что после его смерти пионеры нашли дневник, прочитали и все узнали. Пионер с вожатым писали обо всех странностях, которые происходят здесь ночью. Мертвец этот – пионер, шестнадцати лет, первый год в лагере… – Кхм… – Вова кашлянул, недоумëнно приподнял бровь. Юра хитро глянул на него и кивнул, мол, да-да, про тебя, и продолжил: – Он страшно боялся за малышей, а дети, как назло, очень плохо спали по ночам. С ними не спал и пионер, решивший взять на себя обязанности подвожатника, все ходил, следил, переживал. И вот однажды ночью, когда все уснули, пионер уже не смог – режим сна сбился. Он сидел, записывал в тетрадку вожатого, которая была у того чем-то вроде дневника, все произошедшее за день: куда и как ходили с ребятами, как те себя вели и так далее. И вот слышит он в тишине шорох, будто ткань волочится по полу. Пионер насторожился – уж больно странный звук, – выключил свет, лег в темноте, замер. Сначала ему ничего не было видно, но только глаза привыкли, только он смог узнать очертания шкафа и тумбы, как смотрит – дверца распахнулась. Сама собой, беззвучно и резко, будто не открывалась совсем, а так и была открытой. Раз моргнул вожатый – шкаф закрыт, дверца, как должна быть, закрыта! Удивился, не показалось ли ему, включил свет, все записал. На следующую ночь повторилось то же самое. Он снова услышал шорох ткани об пол, и снова наступила тишина, и снова сами собой стали открываться дверцы. А в комнате пусто, ни теней, ни звуков! Но только он моргнет, раз – одна дверца открыта, моргнет второй – та закрыта, открыта другая! И все происходит в мертвой тишине! Такая же тишина, как и в Юриной истории, повисла в комнате. Дети слушали и даже дышать старались реже и тише. Где-то в стороне постукивали зубы. Юра хмыкнул, а Вова подумал про себя: «Лишь бы не зажурчало.. ». – Так вот… Пионер пошел в Горетовку, узнал у старожилов легенду про графиню и пропавшую брошь. И догадался, что звук – это шелест ее черного платья. Он хотел понять, отчего закрываются и открываются дверцы шкафов, но так и не узнал: на следующее утро его нашли мертвым. Задушенным, с глазами навыкате… – И с синей шеей? – сдавленно прохрипел Саня. – С синей, – кивнул Юра. – Милиция расспрашивала всех жителей деревни. Когда очередь дошла до того самого старика, он рассказал им все то же, что и пионеру. Милиционеры подумали, что он от старости уже чокнутый, и не поверили болтовне про графиню. Что она бродила сначала по своему дому, а когда дом разрушился – по лагерю. Что и сейчас бродит, ищет брошь, которую ей подарил граф. А когда не находит, злится и душит первого, кого заметит неспящим. Потому что думает: тот, кто не спит, – вор, который украл ее брошь. Ведь он – единственный, кого совесть мучает так сильно, что не дает уснуть. Юра перевел дыхание, и в его рассказ вклинился Вова: – Поэтому, ребята, после отбоя нужно спать. – Да-да, – закивал Юра, – лежать и молчать, чтобы и вы были целы, и ваши вожатые тоже. Иначе услышите шорохи графского платья и увидите, как графиня открывает дверцы и ищет брошь. Тут она вас и поймает! А мы с Леной, между прочим, тоже ночами не спим – за вас переживаем, прямо как тот пионер-мертвец. История произвела на детей сильнейшее впечатление: мальчики зажмурились, не издавая ни звука и не шевелясь, лежали под натянутыми до подбородка одеялами. Вова с Юрой переглянулись. Не стоило сейчас уходить от детей – это было ясно обоим, и они расселись по углам. Сидели молча: Юра – возле окна, снова нацепил очкидля чтения и что то записывал в тетрадь. А Вова – возле двери, скучали. От нечего делать Вова разглядывал в полутьме Юрин профиль: длинный ровный нос, высокий лоб, перышки челки, острый подбородок. «А Юра красивый, – подумалось Вове, – если приглядеться, если подумать, ну, наверное…» Он не закончил мысли, решив, что повторяется. Но он не повторялся. Когда увидел Юру впервые на линейке, Вова оценивал его красоту объективно. Когда Юра не надевал эти очки, его можно было назвать классически красивым – это, безусловно, так, Вова это осознал и даже ощутил прилив зависти – а как иначе, если девчонки млели, глядя на него? Но теперь, взглянув на Юру в полумраке, Вова понял новое: это лицо нравилось ему субъективно, и никакой злобы или зависти он уже не мог испытать. Наоборот, Вова неожиданно ощутил не вполне понятное ему чувство благодарности. Только к кому, судьбе или Юриным родителям, не понял. А благодарен он был за то, что этот кто-то дал ему возможность, любуясь, радоваться. Ведь смотреть на красивое всегда радостно. Эх, если бы только не надевал при чтении очки… В тишине прозвучал сдавленный шепот: – Володя? – А? – У тебя там двель не отклывается? – Нет. – Юла, а у тебя? – Нет. Все нормально, спи. Еще с пять минут было тихо, потом тот же голос, а вернее шепот, повторился: – Юла, Володя? – Что? – Идите спать. А то плидет еще, а вы тут сидите. – Вы точно не будете болтать? – спросил Юра уж очень строгим тоном, как показалось Вове. В ответ из разных углов комнаты прозвучало убедительнейшее: «Точно», «Мы уже спим», «Да», «Честное октяблятское». Юра улыбнулся, сняв очки, поднялся и кивнул Вове, позвав за собой. Когда уходили, Саня высунул руку из-под одеяла и дернул Юру за шорты: – Я только спросить. Юра, а можно Володя еще придет к нам, если ты решишь страшилки рассказывать? – Я не против, но об этом лучше спросить у него. – Вов? – Только при одном условии. Если сейчас же заснете и ночью никто никуда не встанет, тогда завтра приду. А если кто-нибудь только пискнет – шиш вам, а не страшилка, довольствуйтесь своими синими шторами. Мальчики забормотали обещания и уверения, каждый на свой лад, а Саша радостно закивал и укутался в одеяло по самые брови. – Думаешь, уснут? – хмыкнув спросил Юра, когда они вдвоем спустились с крыльца. Но Вова не ответил. Он молча, целенаправленно топал к каруселям, которые стояли на той самой одуванчиковой полянке прямо напротив окон спальни. Аккуратно, чтобы карусель не заскрипела, он сел и принялся водить мыском кеда по земле, поднимая волны белых пушинок. Юра пристроился рядом: – Ты чего молчишь? – Я же просил не перебарщивать, – укорил его Вова. – И в чем же я переборщил? – Ничего себе вопрос,– Вова ткнул себя пальцем в переносицу, поправляйся очки. – во всем. Они сейчас мало того что не уснут, так с перепугу еще и в кровати надуют! Всë таки ты и вправду не умеешь с детьми работать.. – Ой, да ладно тебе! Они что, маленькие, чтобы до туалета не дойти? – Конечно, они маленькие. Как они пойдут, если ты им буквально запретил глаза открывать? – Не преувеличивай. По-моему, они притворяются. Санька, самый впечатлительный из всех, и тот лежит себе спокойно. А если и правда напугал, то что? Тишина и покой – одни плюсы. – Посмотрим, чем твои «плюсы» обернутся утром. – Чем-чем? Да ничем! Им понравилось, раз завтра еще рассказать попросили. Вдалеке на эстраде играла музыка, но ветер дул в другую сторону, звуки доносились неразборчивые, и Вова не смог узнать песню. Вместе с музыкой звучали и завлекающе веселые голоса. Повинуясь старой – еще со времен музыкальной школы – привычке, Вова разминал руки: тянул пальцы и хрустел суставами. Его охватило нетерпение – скорее бы на дискотеку. Вот уже вытащил Юру из отряда, пять минут – и они будут на танцплощадке, а там Ксюша с Ульяной. Но Юра, похоже, никуда не собирался, и Вова, не выдержав, поторопил: – Ну, что сидим? Пошли на дискотеку? – Нет. – Тон был категорический. Юра кивнул на темные окна. – Я Лену танцевать отпустил, пока не вернется, никуда не пойду. Не могу оставить малышню. – Вот жешь. Как жаль… – раздосадованно протянул Воваа. – Почему это жаль?– оживился Юра и весело хмыкнул – Ты что, на меня рассчитывал? Но мы же не договаривались, да и вообще я не особо люблю дискотеки. Постой-ка… – Он нахмурился и вдруг встрепенулся, что-то вспомнив. – Меня сегодня уже приглашали. Ульяна. Да, точно, Ульяна, а теперь ты. Говори, что вы задумали? – Ничего. Просто девочки слезно просили привести тебя туда. Танцевать с тобой хотят, все дела. – Что еще за «все дела»? – хохотнул Юра. – Какие у меня могут быть с ними дела? – Сам знаешь какие, – хмыкнул Вова и осыпал его роем вопросов: – Они что, тебе не нравятся? Ни одна? Совсем? Или ты уже с кем-то гуляешь? – C чего это ты взял? – снова хмыкнул вожатый. –Нет, даже не в этом дело. Я – вожатый, а они – пионерки. Какие же тут дела могут быть?.. А ты что тут сидишь? Тебя ведь ничего не держит, шел бы, веселился. «Действительно, – мысленно кивнул Вова сам себе. – И без Юры музыка играет». Это мероприятие являлось самым интересным, желанным и долгожданным для пионеров, и даже Вова не был здесь исключением. Но сейчас его неожиданно обуяли сомнения. Что он будет там делать? Смотреть, как девчонки танцуют друг с дружкой, сидеть в сторонке и при всей Вовиной показной смелости жутко стесняться кого-нибудь пригласить? Да и кого? В этой смене нет никого, хоть сколько-нибудь симпатичного. Он планировал подарить Ваньке с Михой обещанный Ксюшей и Ульяной поцелуй, но без долга, то есть Юры, нет платежа. Что делать на дискотеке, если не танцевать? Сидеть в сторонке с теми же Ванькой и Михой, вести скучные беседы о скучном? Или патрулировать вдоль, поперек и по диагонали танцплощадку – в одиночестве или с веселыми, но уже надоевшими товарищами? Незачем и не для кого оказалось Вове идти на дискотеку. Можно было бы еще поуговаривать Юру, но, сказать по правде, Вове уже не хотелось на танцы даже с ним – как-нибудь в следующий раз выполнит свою часть уговора. А сегодня ему и тут хорошо, под ясным небом, где ни единого облачка не закрывало яркого света звезд да тонкой полоски луны. – А тебе не будет тут уныло одному? – придумал он спросить, чтобы не сидеть в тишине. – Хотел сценарий почитать, но света мало. – Юра похлопал себя по карману шорт и кивнул на единственный источник освещения – тусклую лампочку над крыльцом. – Да, наверное, будет невесело. – Тогда я с тобой посижу. – Ну посиди, – усмехнулся Юра, но ответ был довольно таки равнодушным. – Не рад, что ли? А говорил, что скучно… – Рад. Рад, конечно, – подтвердил Юра, но, как показалось Вове, скованно. Ветер переменился и принес с собой музыку. Пугачева дуэтом с Кузьминым пела о том, что «в небе весеннем падали две звезды». Звезды – правда, в небе летнем – действительно падали. Вова заметил несколько, но желание не загадал – во-первых, не суеверный, а во-вторых, знал, что это никакие не звезды, а метеоры. А настоящих звезд сверкала целая россыпь, целый Млечный Путь. Разглядывая небо, Вова думал о том, что этот вожатый Юра – парадоксальный человек. Сказал, что рад, а радуется молча, только с задумчивой улыбкой на лице. При этом молчать с ним не скучно и говорить тоже. Вроде, выглядит взлохмаченным, но вовсе не хулиган. Сидящий рядом «вовсе не хулиган» вздохнул и негромко промычал, прекрасно попадая в ноты: «Две звезды, две светлых повести», – но, не закончил, так как Вова спросил: – Кстати, Юр, эта усадьба далеко? – Какая уса… А… эта. Вообще-то нет никакой усадьбы. – С трудом разглядев в полумраке вытянувшееся лицо, Юра удивился. – Ты что, поверил? – Так ты все это придумал? И про великого князя, и про Русско-японскую войну? Столько деталей… Ловко! А ты, оказывается, ничего… В смысле, не такой и безрассудный. – Какой? Безрассудный? Я похож на безрассудного? – Нет, говорю же, что нет. – К чему тогда это «ака-а-азывается»? – Юра жеманно протянул «а», передразнивая Вову. Получилось очень похоже. – Но барельеф с дамой на самом деле есть. Там, в диких яблонях, внизу по реке. – Далеко? – Минут тридцать на лодке. Так что насчет безрассудного? – Ну перестань. – Ты поэтому так странно себя вëл? – Ничего я не… Ладно! – сдался Вова, и сконфуженно начал оправдываться: – От хулиганов обычно много не ждут, разве не так? – Я еще и хулиган?! – Юрка делано возмутился. – Сам виноват, что у тебя такая репутация. – А тебе то откуда известно, какая у меня репутация? – От ребят из отряда слышал, да и от Ирины Петровны пару раз. – Я тут ни при чем. Просто этих дурацких старших воспитателей так и тянет застукивать в самый неподходящий момент, а потом, меня не слушая, делать какие-то свои выводы. Ты про крышу, например, слышал? Вова задумался: он и вправду слышал от кого то из отряда, что какой то вожатый в прошлом году много шума навëл, но про крышу знал мало. – Ну… Кто-то говорил, что ты в прошлом году… Юра, перебив его, принялся пародировать писклявый голос Ольги Леонидовны: – «Конев совсем распоясался – прыгает на хрупком шифере, ломает казенное имущество, подвергает опасности свое здоровье и нашу с вами, товарищи, репутацию как воспитателей. Негодяй этот Конев, вандал и шпана!» Тоже так думаешь, да ведь? – Еще чего! Я никогда не делаю поспешных выводов. – Ну-ну, так тебе «не хулиган» и поверил. – Юра усмехнулся. – А на самом деле все было не так. На самом деле я помогал, доставал летающую тарелку. Иду, смотрю, Аня, это вожатая, что в прошлом году тут работала. Вижу сидит, плачет. Ну я спросил почему. Оказалось, ее тарелка залетела на крышу, она уже два дня просит завхоза достать, а тот хоть бы хны. Ей эту тарелку отец подарил, а до конца смены – день! Получалось – хрен ей, а не тарелка. – Не ругайся, – сказал Вова скорее по привычке, чем всерьез, он вожатому не указ. Юра его, ожидаемо, проигнорировал. – Ну я и полез. Там высота плевая – раз подтянуться и готово, делов-то достать. Тут меня и застукали. – А разве та вожатая не рассказала, как все было? – Рассказала, но кто ее послушает? «Надо было Александра Александровича попросить». Просила она этого Саныча… – Ну а что в итоге? – Достал я ей эту тарелку, вернул. Аня вся сияет, благодарит, но Конев-то все равно дебошир и шпана. – Ладно, тут всë понятно. Я ещë слышал, что ты частенько через дыру в заборе лазаешь, – Вова поднял бровь – это зачем? – За куревом. – выдал Юра, даже и глазом не моргнув. – Ты еще и куришь? – обалдел Вова. – Ну а что? Я уже не пионер. Мне больше восемнадцати, а значит можно. – Юра хмыкнул и вдруг нахмурился. – А кто тебе сказал про дыру? Я думал, о лазе не знает никто. – Все знают, по крайней мере те, кто любит подслушивать и подсматривать. Вот и болтают всем. – Пф, у и пусть болтают. Кстати! – сменил он тему – Есть идеи, что ребятам моим рассказывать завтра? Я же обещал. – Придумай. Ты так ловко эту историю забабахал, сочинишь и другую. – Легко сказать! С брошью у меня вдохновение было, а теперь все, тю-тю. Что бы такое сообразить? Может, про маньяка? – Маньяка? Откуда у нас маньяки? – прыснул Вова. – Это же просто история, вымысел, – пожал плечами Юра. – Нет, давай что-нибудь более реалистичное? Может лучше разовьем тему поместья? Расскажем, например… про клад. Точно, давай клад? – Хм… а это идея. – Юра почесал подбородок, затем порылся в карманах. Вытащил из левого рогатку, убрал обратно. Полез в правый, вынул ручку и свернутую трубочкой тетрадку. – Не слишком темно, чтобы писать? – спросил Вова, вспомнив, как Юра недавно на свет жаловался. – Сойдет! У меня почерк крупный. – Тогда давай, маэстро, начинай. – Так вот. Граф с графиней были очень богаты. Перед тем как уйти на войну, граф взял большую часть своего состояния, спрятал в сундук и где-то зарыл… – А графиня на что жила? – Я же сказал «часть», вторую часть он оставил ей! Так вот. Под покровом тьмы безлунной ночью вынес сундук и где-то закопал, отметив место клада на карте. Но даже с помощью этой карты сокровище нельзя было найти, не разгадав графские загадки… Или нет. Пусть клад не графский, а партизанский. Точно! Оружие!.. В тот вечер на дискотеку Вова так и не явился – почти до самой ночи они просидели с Юрой на карусели, придумывая страшилки для детворы и совсем не замечая бегущего времени.