Другая «Ласточка»

Сблизившись с Юрой, Вова начал и к театру относиться лучше. Место, которое сперва показалось ему неинтересным, уже после пары репетиций стало особенным: здесь было весело и уютно, Вова ощущал себя полноценной частью команды. Пусть роли в спектакле для него пока не нашлось, Юра сумел сделать так, чтобы Вова почувствовал себя нужным: он помогал следить за детворой, давал советы насчет сценария и раздачи ролей, и Юра прислушивался к ним. Вове льстило, что ему так доверяют. Юра начал по-настоящему нравиться ему. Правда, задумываясь над тем, что значит само слово «нравится», Вова недоумевал. Оно звучало странно, ведь означало скорее симпатию и влюбленность, а не то, что он испытывал к Юре. И, не зная, как объяснить самому себе это чувство, он назвал его «желанием дружить» и даже «очень сильным желанием дружить». Такое с Вовой однажды случалось, но он как можно дальше в мозг засунул эти воспоммнатия. Он смотрел на этого парня так – с особенным интересом и чувством соперничества, причем, что было и вовсе удивительно, соперничества не с самим Юрой, а с девчонками за его внимание. Постановка спектакля продвигалась медленно, но уверенно. На третьей репетиции утвердили четыре главные роли, но оставалось еще много вопросов со второстепенными – не хватало актеров, в театральный кружок почему-то мало кто хотел записываться. Главную роль Зины Портновой отдали Насте Мильковой – пионерке из второго отряда, которая прекрасно читала текст и даже внешне походила на Зину: те же темные волосы, большие круглые глаза и невысокий рост. Вот только смелостью Настя не отличалась – очень нервничала, когда говорила свои слова, от волнения у нее даже краснели руки. Младшую сестру Зины – Галю – предстояло сыграть маленькой рыжей Алене из Юриного отряда. Роль Ильи Езавитова все же отдали Олежке. Хотя Юра до сих пор сомневался, выбирать не приходилось: пусть Олежка картавил, но справлялся с текстом на уровень выше остальных и очень старался. Брата Ильи – Женю Езавитова – назначили играть Ваське Петлицыну. Тот был тем еще бедокуром и шкодником, но в роль вжился быстро и отлично отыгрывал. Ульяна отвоевала себе роль Фрузы Зиньковой, секретаря и главы «Юных мстителей», но по взгляду Юры становилось ясно, что он очень недоволен ее игрой. Зато Полину сразу утвердили на роль чтеца – закадровый голос у нее получался замечательно. Просьбу последней из троицы, Ксюши, услышали и удовлетворили на первой репетиции, и она очень гордилась званием костюмера, хотя не сшила и даже не скроила еще ни одного костюма. Машу, которая, по мнению Вовы, умела играть только «Лунную сонату», за неимением лучшего утвердили скрипачкой. В лагере было множество разнообразной техники, и осветительной, и звуковой, всякой, но Юра яро настаивал на «живом» аккомпанементе, аргументируя тем, что тридцать лет назад спектакль сопровождала живая музыка, а именно – скрипичная. Актеры пока плохо ориентировались в сценарии: кто-то выучил половину реплик, кто-то читал по бумажке. Целостной картины не выходило, но для третьей репетиции и так было неплохо. Вот только Юра никак не успокаивался – оставалось несколько незанятых ролей: бабушки сестер Портновых, двух девочек и одного парня из «Юных мстителей», нескольких немцев, а еще массовки – солдат и деревенских жителей! – Так, – Юра высунул нос из-за тетрадки, – «Юные мстители» все здесь? Ну те, которые пока есть… По его приказу на сцене выстроились в ряд Настя, Алена, Олежа и Васька. Ульяна уселась за стол. – Отлично, – кивнул худрук. – Слушаем все, а «Мстители» в первую очередь. Ребят, помните, что этот спектакль не только о Зине, но и о вас. Вы – центральное звено и будете на виду, на протяжении всей истории. Даю общие вводные, будьте внимательны, не подведите. Итак. Вы – подпольщики, вы – герои, причем герои юные, ведь, как всем известно, «Мстители» были несильно старше Володи, Маши, Ксюши и остальных… Этим их подвиг тем более велик. – Две «остальные» насупились и что-то обиженно забурчали; Юра, проигноривав их, продолжал: – Да, дети того времени были не такими, как мы. Их родители воевали и побеждали в Гражданскую войну, ребята сами хотели и даже стремились воевать. Мы – легкомысленные, они – нет. Так что халатности не потерплю. Петлицын, ты меня слушал? Юра глянул так сурово, что Васька выпучил глаза. – Да-а-а… – ответил он осторожно. – Внимательно? – Очень. – Повтори, что я сказал, – мучил его Юра, и поделом: на прошлой репетиции Васька так разбаловался, что едва ее не сорвал. Петлицын печально вздохнул и забубнил, кривляясь: – Мы – партизаны, мы стремимся на войну! А ты не потерпишь халатности и все такое… – Будь серьезнее, Петлицын! Мы тут не комедию ставим. – Ладно-ладно… Юра сокрушенно покачал головой – видимо, этот ответ его не удовлетворил, но тратить общее время на одного Петлицына было слишком расточительно, и худрук перешел к делу: – Все готовы? Вов, а где карта? Давай, клади скорее на стол. Круглый столик располагался чуть левее центра сцены. По периметру ребята расставили скамейки, какие-то чемоданы, одежду, посуду и даже самовар – словом, предметы обстановки жилой избы – штаб-квартиры «Юных мстителей». – Товарищ главнокомандующий, есть «карту на стол», – шуточно отрапортовал Вова и сел в зрительское кресло рядом с Юрой – Эх… – Тот разочарованно цокнул языком. – Не нравится мне эта изба. Надо больше флагов и плакатов. – Больше? – Вова хмыкнул и принялся перечислять: – «Смерть фашистской гадине», «Родина-мать зовет», «Завоеваний Октября не отдадим»… Мало, что ли? К тому же рано еще думать о декорациях… – Нет уж. Сейчас самое время подумать об этом! Если нужное не найдем, придется рисовать. – и добавил тише, – А мне с моими мелкими ни в какую не получиться сидеть и что то вырисовывать... – Логично, в принципе, но.. Недав Вове закончить, у их кресел появился толстячок Сашка. – А ты откуда взялся? – опешил Юра. – Пришел, – бесхитростно пропищал тот. – Юра, а почему Петлицын играет Женю Езавитова? Его ведь я должен был… – Потому что, Санька, ты своими полетами и прогулами не оставил мне выбора, – строго ответил худрук. – Ну можно я тогда буду Николая Алексеева играть? – Нет, для этой роли нужен мальчик лет двенадцати. – А что мне тогда делать? – Саня, ты очень красиво лежишь и стонешь… – задумчиво протянул Юра, и не выдержав, прыснул. Все вспомнили, как Сашка валялся кулем, раскинув ноги и руки в стороны, и захихикали. Но худрук поспешил снова нацепить маску равнодушия: – Когда «Юные мстители» подорвут водокачку, ты будешь играть умирающего фашиста. – Но… – Зато главного, Саньк! Хм… – Юра почесал затылок. А у Вовы очки сползли на нос, и он тычком вернул их на место. – Так, ладно, проехали. Итак, «Мстители» стоят вокруг стола, смотрят на карту, готовят диверсию. Настя, начинай! Первая реплика про вражеский эшелон на железной дороге… Когда репетиция закончилась и дети разошлись по отрядам, Вова наконец остался с Юрой наедине и выдал то, о чем думал с самого первого дня: – Я понимаю, что Маша только «Лунную сонату» и умеет играть, но она тут ни к селу ни к городу. – Не скажи! – парировал тот. – Соната отлично идет фоном. – Нет. – Вова вскочил с кресла и выпалил на одном дыхании: – Юр, ну какая любовная лирика в патриотическом спектакле? Ты понимаешь, что такое «Лунная соната»? Это ноктюрн, это концентрация грусти, в нем до того много любви и одновременно несчастья, что совать его на фон в спектакль про партизан – просто… просто… вообще не то! Выдохнув тираду сплошным потоком, Вова будто сдулся и упал обратно в кресло. Юра уставился на него, удивленно изогнул бровь, но ничем не прокомментировал такое эмоциональное заявление, только спросил: – И что ты предлагаешь? – «Аппассионату»… Погоди спорить, сейчас я все объясню. Во-первых, это любимое произведение Ленина, во-вторых… – Она же сложная. Кто ее сыграет? – Маша… – брякнул Вова и только потом сообразил, что Юра прав: «Аппассионату» никто не сыграет, даже Вова не смог бы. – Ладно, хорошо, тогда можно «Интернационал». – Это как напоминание о подвиге Муси Пинкензона? – Ага, – подтвердил Влва, обрадованный тем, что даже ассоциации у них сходятся. – Хорошая идея, предложу Маше. Но «Интернационал» – это же гимн, он бодрый, победный, на фон не подойдет. Давай для фона все-таки пока на «Лунной сонате» остановимся? – Да говорю же, она сюда не подходит. Вот зачем тебе ноктюрн в начале? Зачем сразу и за упокой? Вова набрал полную грудь воздуха, собираясь снова выдать пулеметной очередью все, что думает о «Сонате», но его прервали. Крыльцо скрипнуло, дверь кинозала грохнула, на пороге появилась злющая Ирина Петровна. Вова никогда не видел ее такой – глаза сверкали, рот кривился в грозном зигзаге, щеки алели. – Давыдов! Не знаю, чего ты всем этим добивался, но добился. Поздравляю! Ирина пылала гневом и, спускаясь по ступеням вниз, кричала так, что Вовино сердце забилось в горле. Следующей после испуга эмоцией была злость – она снова пытается обвинить его в чем-то! – Что он опять сделал? – Юра шагнул Ире навстречу. Она стояла в проходе между креслами. Остановившись напротив, глядя Ирине в глаза, Вова хотел было со всей силы пнуть зрительское кресло, чтобы хоть немного обуздать закипающую внутри злость. Но Юра внезапно оказавшийся рядом и молча положил руку ему на плечо, и немного его сжал. Ирина бушевала: – Давыдов, где ты шатался всю ночь? Почему Маша вернулась в отряд под утро? Что ты с ней делал? – Я же вечером вернулся… Тут Юра обернулся к Ире и подал голос: – Ирк, давай спокойнее и по существу. Что он успел уже натворить? – А ты не лезь не в свое дело, Юра. Ты за него на собраниях заступаешься, а он девочек растлевает! Услышав такое от Ирины Петровны, Вова обомлел, его брови поползли на лоб. Юра обалдевшим шепотом прохрипел: «Что-о-о?» Ирина молчала. Когда слова нашлись, Вова выкрикнул: – Далась мне эта Маша, ничего я с ней не делал! Ирин, ты совсем, меня в таком обвинять!? – Он хотел добавить пару ругательств, но оторопело замолк, поздно осознав услышанное: «Юра за меня заступается?!» Уже не обращая внимания на ответные крики вожатой, он уставился на него и глупо захлопал глазами. Желание расколошматить что-нибудь сошло на нет. А Ирина продолжала: – Лучшая девочка из отряда! Без пяти минут комсомолка! Только связалась с тобой, и началось: работает плохо, зарядку просыпает, сбегает с… Вдруг Юра снова вклинился и прервал поток обвинений. Не сделай он этого сейчас, они скатились бы в оскорбления: – Так, стоп. Ирк, ты хочешь сказать, что этой ночью Маша в отряд не явилась? – Да! – И так как Володи тоже там не было, ты считаешь, что он был с ней? – Да, именно! – И их кто-то видел вместе? – Нет, но очевидно же! «Очевидно же» взбесило Вову окончательно. Проглотить эту пилюлю он уже не смог и шарахнул ногой по стулу. Сидение-крышка подлетело на полметра и брякнуло об пол. Никто, кроме самого дебошира, не обратил на это внимания, но Вова не заметил, как худрук с косил глаза и еле заметно усмехнулся, хотя сразу после этого снова обратился к Ирине: – Да что тебе может быть очевидно? Володя был со мной! – Юра начал злиться. – Ты вот опять его покрываешь, а он лучшую пионерку отряда… – И Ирина выразилась так грязно, что Вова аж обомлел. Юра замер на мгновение, а потом шагнул к Ире и продолжил, повысив тон. – Ира, я, конечно, всë понимаю, но не ахирела ли ты подобное про пионеров говорить?!– Не выдержав, взорвался Юра. – Повторяю, Давыдов был со мной! – Не ври мне! Не был, я знаю. Я проходила мимо твоего отряда, свет не горел! – победно оскалилась Ирина. – Ну, Юра, такого я пусть от тебя и ожидала, но это уже чересчур! Конев, ты… Конев, я все терпела, но это уже совсем! Завтра я поставлю вопрос о Володином отчисл… – Ир, постой. – Юра, пытаясь ее урезонить, понизил голос. – Володя правда был со мной и мальчишками из моего отряда. Если тебе нужны свидетели, они есть. И вообще, почему ты начинаешь разбирательство сейчас, почему не на собрании? – Я только что узнала! – А почему Маша не явилась к отбою? – вклинился Вова. – И почему ты устраиваешь нагоняй не ей, а мне? Почему ей это прощается? – Потому что ты… потому что… – Потому что ты решила, что Вова всегда крайний! – Рявкнул Юра, а на его скулах заходили желваки. – А почему тебя волнует он, а не эта Маша? Что ты прилепилась к нему, влюбилась, что ли?! Все замерли. Юра зло сощурился, Вова осел на сломанный им же самим стул, едва не упал. Ирина Петровна сжала губы в ровную линию, побледнела и затряслась. Только слепой не заметил бы, что ярость внутри нее клокочет и вот-вот вырвется потоком если не слез, то брани. Но вожатая сдержалась. Сжала губы еще плотнее, так что те посинели, крутанулась на месте и, не сказав ни слова, вышла. Юра стиснул кулаки, уселся на стул рядом. А Вова, всë ещë прибывая в шоке от его слов, тихо спросил: – Как думаешь, теб... нам конец? Юра помотал головой: – Пусть только попробует что-то сказать на планерке, я ее на место поставлю… Это уже ни в какие ворота не лезет! Какая из Иры вожатая, если она не знает, что творится у нее в отряде? Вовино сердце наполнилось какой-то непередаваемой легкостью. – Спасибо, Юр, – сказал он, вложив в это слово столько благодарности, сколько только мог передать. – Вопрос только – где эту чëртову Машу леший носил? – вместо ответа протянул Юра. Направляясь из театра к столовой, Вова думал только об урчащем от голода желудке, Ирина и Маша совершенно забылись. В отличие от него, Юра ворчал: – Вов, теперь придëтся отпрашиваться у Иры… Ничего себе лучшая пионерка. «Лучшие пионерки» спать по ночам должны, а не по лагерю шаляться, хрен знает, где… Услышав это, Вова вспомнил вдруг: – Юра! Пока ты репетицией командовал, я слышал, как Саня с Петлицыным шушукались. Петлицын сначала меня, а потом его подговаривал пойти ночью мазать девочек зубной пастой. Я-то отказался, а Сашка кивнул. Они, похоже, диверсию готовят! Юра нахмурился: – Петлицын? Так он же из второго отряда, какое ему дело до мелких? – Как какое? Это же, наверно, весело – октябрят подговорить… Юра хмыкнул – Неуверен, это всë же, это может быть опасно.. – Ой, да ладно тебе. Себя вспомни в этом возрасте, будто ты ни разу младших на всякую ерунду не науськивал. – Вообще-то н.. Ай, ладно, было дело, и не раз. Но всë же. Вова представил, шестнадцатилетнего Юру. Впринципе и о взрослом Юре думалось, что как только он не пакостил и чем только не занимался после того, как у него вдруг появилось слишком много свободного времени. Мама часто говорила ему: «Природа не терпит пустоты», – и Вова убедился в этом на собственном опыте. Пустота возникла после того, как из его жизни исчезла музыка, она поглощала все эмоции, оставляя одну лишь нервозность и злость. Будто осиротевший без музыки, Вова старался занимать себя хоть чем-нибудь, лишь бы не думать о том, что у него было и чего теперь нет, лишь бы не допустить, чтобы пустота снова напомнила о себе. Сначала, влюбился, как дурак, но его отвергли, из за чего помимо пустоты, появилось отвращение к самому себе, и редкие, но медкие панические атаки. Он собирал марки, клеил модели самолетов, паял, вырезал по дереву, разводил аквариумных рыб, но все это было для него пресно и скучно. В поисках увлечений, которые могли бы заменить утраченную без музыки радость, в поисках смысла собственного существования Вова сблизился с теми, кого никак нельзя было назвать скучными, – с дворовыми ребятами. Отпетыми хулиганами они не были, но все равно их занятия пользы Вове не приносили. Много ли толку было в том, что Вова научился карточным фокусам и шулерству, множеству матерных песенок и стишков, а маясь от безделья в подъездах, скрутил с десяток лампочек и написал талмуд неприличных слов? Нет, не дело так вести себя, да и не его это – хулиганить. – Вот блин… Ну и проказники мне в эту смену достались… – На Юрином лице отразилась смесь растерянности, детского азарта и раздраженности. После ужина Юра выловил Вову в толпе выходящих из столовой пионеров. – Слушай, Вов, ты же придешь сегодня вечером к нам? Я попросить хотел… – Что? – Я из-за этой зубной пасты нервничать начал. Они же маленькие еще, не знают, что это может быть травмоопасно. Препятствовать бесполезно. Сегодня пресечем – напакостят завтра. Важнее другое: чтобы они знали, что нельзя мазать в глаза, уши и нос. – В его карих глазах и вправду показался лихорадочный блеск. –Ну-у.. – Протянул Вова – может, рассказжешь им страшилку про пасту? – Ага, вчера ты был против, чтобы я пугал ребятню… – Нет, Юр, пусть лучше в твоëм отряде в кровати надуют, чем кто-нибудь задохнется или получит ожог. Тем более ожог глаз! Юра почесал затылок. – И что такого страшного про зубную пасту можно придумать? – До отбоя вагон времени, сообразим. – Пчелкин! – громким шепотом позвал Юра, склонившись над кроватью мальчишки. – Ну-ка, сядь! – Что опять? Зачем? – буркнул тот, но, скинув с себя одеяло, послушно сел. – А вот зачем. – Юра пошарил рукой под подушкой, выудил оттуда тюбик зубной пасты и выпрямился. Затем внимательно оглядел ряды кроватей. – У кого еще что-то под подушкой припрятано? Сань? – А что сразу я? – пискнули из левого ряда у стены. – А потому что ты всегда молодец. – сказал Вова, подходя к Саниной кровати Юра, сев, наблюдал за всем этим, удобно устроившись на пустой кровати возле окна. – Ребята, – нравоучительно сказал Вова. – Не вздумайте никого мазать зубной пастой. Это может быть опасно, вы понимаете? В ответ донеслось пара ленивых «угу» и «ну да». Вова тяжело выдохнул, набрал в грудь воздуха и хотел было еще что-то сказать, но из коридора послышался громкий вскрик, после – топот, хлопок двери и несколько всхлипов. – Я сейчас вернусь. – Вова, снова кивнул вожатому и побежал к выходу из комнаты, крикнув на ходу: – Юр, начинай пока, я подойду! – Юу-у-ул-ла! – лукаво протянул Олежка, как только двери комнаты захлопнулись. – Ась? – Ты обещал нам стлашилку! – Да, Юра, обещал! – Давай новую страшилку! Юра громко фыркнул и сложил руки на груди. – Ну не знаю даже, – протянул он. – Вы маленькие еще. А ведь и правда маленькие! Даже проделку с зубной пастой подготовить не смогли… – Так откуда же я знал, что под подушку полезут! – попытался оправдаться Пчелкин. – А нечего было некоторым на весь театр об этом орать! – в тон ему ответил Юра. – Это не я, это Саня! – насупился Пчелкин. – Зато у меня пасту не отобрали! – Толстяк победно взмахнул тюбиком над головой. – Ну-ка, спрячь! – шикнул на него Юра и добавил угрожающе: – Ты даже представить не можешь, какие ужасы происходят в «Ласточке» с шутниками, которые пастой мажутся! И это не выдумка, я сам видел… Все притихли. Слышно было только, как Саша шуршит, пряча тюбик обратно под подушку. – А что такого с ними плоисходит, Юл? – Олежка вылез из-под одеяла и заинтересованно уставился на него. – Что ты видел? – скрестил руки на груди храбрящийся Пчелкин. Юра прищурился, зная, что ребята видят его силуэт на фоне окна, оглядел комнату. – Вы точно хотите это знать? На долгие полминуты в отряде повисла тишина, и только потом послышалось одно неуверенное «да», которое подхватили несколько голосов. – Ладно, – сказал Юра. – Тогда открою вам еще одну по-настоящему страшную тайну… В «Ласточке» по ночам бродит не только призрак графини, о которой я вам вчера рассказывал. На самом деле – я где-то читал – в этих местах повышен уровень… как его там… а, точно, аномальной активности! И сюда притягиваются всякие потусторонние силы и нечисть… И именно по ночам! На рядом стоящей кровати клацнули чьи-то зубы. – Что, страшно? – Ну-у-у… – неуверенно протянули откуда-то с соседней кровати. – Нет! – смело заявил Саня. – Рассказывай! – поддержал его Пчелкин. Юра взял драматическую паузу, прислушался к полной тишине в комнате и начал медленно, шепотом: – Четыре года назад в «Ласточку» приехала девочка Нина. Обычная девочка, ничего примечательного в ней не было, только глаза – они у нее были уж очень красивые. Большие и такие ясные, голубые, как небо. – Юла, а ты ее знал? – перебил Олежка. – Конечно, – сразу же подтвердил Юра. – Мы с ней в одном отряде были – по шестнадцать лет было, взрослые, в общем… Нина была очень одинокой и нелюдимой девочкой, она так и не завела себе друзей. Бывают такие люди – замкнутые и стеснительные. Из-за того что она ни с кем не могла подружиться и бродила по лагерю совсем одна, ее стали считать одиночкой. Подтрунивали над ней, шутили, обзывали и даже придумали обидное прозвище – Бобыль. Дети захихикали – смешное слово, Юра шикнул. – Как-то ночью девчонки из Нининого отряда решили намазать парней зубной пастой. Это ведь своеобразный ритуал у старших отрядов: если вас ни разу за смену пастой не намазали, значит, смена прошла зря. Детвора оживилась. Со всех сторон посыпались вопросы «А тебя пастой мазали?», «А Вову мазали?», «А ты мазал?», очень неуместные сейчас. Юра ответил на некоторые и, призвав мальчиков к тишине, продолжил: – Так вот, Нину, конечно, никто не позвал. Ей было очень обидно слушать, как соотрядницы, хихикая, обсуждают, кто какие узоры вывел на лицах у ребят. И то ли обида управляла Ниной, то ли ей захотелось отомстить, но в следующую ночь она извела почти всю свою пасту, чтобы напакостить девчонкам. Но из-за того, что Нину никогда не звали участвовать в таких шутках, она не знала основных правил. Например, что нельзя попадать пастой на волосы, ведь она, застывая, твердеет как бетон, и ее бывает до того трудно смыть, что приходится выдирать с корнями. И вот утром две девочки не смогли смыть пасту с волос! А месть – штука заразная… Сначала подозрения пали на парней из отряда, и мстить собирались им. Но кто-то заметил, что тюбик зубной пасты Нины почти пуст, да и сама Бобыль ночью осталась не тронута… Весь день она слышала, как соотрядницы шушукались и обговаривали план мести мальчишкам, но ночью эта месть пала на ничего не подозревающую Нину! Она проснулась из-за того, что у нее очень сильно горело лицо, а особенно веки. Ничего не понимая спросонья, она открыла глаза и потерла их… Жжение стало таким сильным, что Нина заплакала, продолжая тереть глаза. Но от этого стало еще хуже! Ей никто не помог, вокруг слышались только хихиканья. Тогда она вскочила и, ничего не видя, на ощупь выбежала из корпуса. – Юра взял театральную паузу, перевел дыхание. – А утром… Утром третий отряд, который первым явился на зарядку, увидел в бассейне Нину. Она плавала спиной кверху. Мертвая! В белой пижаме, руки раскинуты в стороны, а волосы колышутся на воде… Нину вытащили, развернули лицом и увидели, что вместо ее красивых голубых глаз – два красных выжженных провала! – Ой, какой кошмар, – пискнули в углу комнаты. – А почему ее в бассейне нашли? – Потому что она бежала с закрытыми глазами и упала туда. А плавала Нина плохо, к тому же глаза жгло, вот она и утонула. – Юла, ты это видел, плавда? – На этом история не закончилась! – перебил Юра зашумевших ребят. – Этот случай попытались поскорее замять, чтобы не поднимать шумиху, смену сократили, всех разослали по домам, но слухи-то все равно разошлись! Пионеры и вожатые, которым приходится по ночам бывать у бассейна, в определенное время – в три часа и семнадцать минут – видят над ним голубоватое свечение. Оно висит в воздухе ровно четыре минуты, а потом улетучивается, будто от порыва ветра, в сторону корпусов со старшими отрядами. И именно в эти ночи там происходят странные вещи – наутро кто-нибудь просыпается, вымазанный зубной пастой: то на щеках, то на лбу. И всегда это только один человек – самый большой шутник в отряде, и мазки такие непонятные, будто кто-то целится в глаза, но никак не попадает. А потом эти шутники рассказывают, что им всегда снится один и тот же сон. Они слышат плеск воды и чувствуют, как их лица гладят чьи-то пальцы. А потом мягкий девичий голос зовет: «Пойдем побалуемся, у меня есть зубная паста…» И ни у кого не возникает сомнения, что это дух девочки Нины Бобыль бродит в такие ночи по лагерю и ищет, с кем поиграть. Говорят, Нина специально выбирает самых проказливых – с ними весело, но одновременно она хочет отомстить за себя. Поэтому сначала зовет играть, а потом намазывает пастой и топит. Хочет попасть в глаза, но не может, потому что слепая. – Юр, но ведь Нина ищет виновников только в старших отрядах, – заметил Саша. – С чего ты это взял? – возмутился Юра. – Думаю, что теперь может и к нам наведаться, раз вы тут веселье планируете. Так что будьте осторожны с зубной пастой! – Она правда может выжечь глаза? – А ты, Сань, Нину позови, она придет и проверит… – О-ой! – То-то же! И зарубите себе на носу, что никогда и ни за что нельзя мазать глаза, нос, уши и волосы. – Юра поднялся с кровати и потянулся, хрустнув позвонками. – А почему нос и уши? – спросил Олежа. – Олеж, ну сам догадайся – паста засохнет, дышать нечем, а из уха не выковырять. Ладно. Пойду-ка я Вову поищу, куда-то он запропастился. Обещаете лежать смирно и не пакостить? – Обещаем! Юра направился к двери, но остановился у кровати Саши, сунул руку ему под подушку. – Вот это я все равно лучше заберу, – сказал он, вытащив тюбик пасты. – От греха подальше. – Да забирай, все равно я передумал. Не пойду никого мазать… пока… – пробурчал толстяк. В узком коридоре царила темнота хоть глаз выколи. Вова на ощупь пробирался до двери в спальню девочек, аккуратно приоткрыл и заглянул. Внутри было тихо, девчонки мирно спали, но сбежавшей девочки с ними не оказалось. Вова развернулся и на цыпочках пошел к вожатской спальне, где жили Юра и физрук Женя. Комната располагалась в дальнем конце коридора. Ничего не видя перед собой, ощупывая пальцами стены, Вова крался на свет, который тонкой полоской струился из-под двери. Ему всегда было любопытно посмотреть, как живут вожатые, а в особенности Юра. И вот наконец появился повод наведаться к нему в гости. Оказавшись возле вожатской, Вова услышал шепот: «Лена сама меня пригласила» – и узнал голос Жени. «Значит, дискотека уже закончилась», – заключил Вова, ведь физруки неотлучно дежурили на танцах, и осторожно коснулся двери, собираясь постучать. От легкого толчка дверь медленно и бесшумно поползла вбок. Постепенно Вове стала открываться вожатская спальня. Сперва он увидел идеально ровно застеленную коричневым покрывалом кровать, над ней – плакат группы «Машина времени». Вскоре показалась стоящая возле кровати тумбочка, на которой лежали порядком измятая Юрина тетрадка и футляр от читательных очков, стоял стакан воды и пузырек валерьянки. Вова сделал шаг назад, собираясь уйти, как шепот повторился: «Это всего лишь танец», – и из-за распахнутой двери появилась широкая, в синей олимпийке спина и коротко стриженный затылок физрука. Женя стоял на коленях перед другой кроватью, а на ней полулежа вытирала глаза заплаканная Ира Петровна. Зеленая юбка солнышком закрывала ее ноги до лодыжек, красный галстук на белой водолазке сполз вбок. Волосы, обычно туго затянутые в высокий хвост, растрепались. Ира хмурилась, будто на что-то решаясь. Женя поднялся, прошептал ей на ухо несколько слов, и Ирина наконец сдалась. Она потянулась к физруку, обняла его за шею и поцеловала в губы. – Вот это да! – оторопело прошептал Вова. Он схватился за ручку, собираясь закрыть парочку от чужих глаз – не дай бог дети увидят, – потянул на себя, но громко ударился локтем о косяк. Ир вздрогнула, дверь хлопнула, за ней послышалась возня. «Тоже мне вожатая!» – возмущался Вова, шагая к выходу из домика. Он застал их случайно, но все же чувствовал себя неловко и хотел как можно скорее исчезнуть отсюда. «Еще бы Ира знала, что творится у нее в отряде, когда она занята своей личной жизнью и сама черт-те где шатается по ночам! Как Юра допустил такое безобразие у себя в комнате?» Спустя минут пятнадцать, Вова и пытавшаяся улизнуть девочка оказавлсь на ночной улице, Вова наконец встретил Юру – тот отходил от корпуса, и рыскал глазами по улице, словно что то искал. Он заметил Вову с девочкой, которая уже разревелась так, словно Вова пытает еë, а не ведёт к корпусу. Юра посветлел лицом, схватил девочку за другую руку, в то время, как Вова еë отпустил, сухо поблагодарил его, и уходя к корпусу вместе с девочкой, крикнул: «Лена, нашел!» Вдалеке послышался дрожащий от волнения голос второй вожатой: «Слава богу!» Вова не стал вмешиваться в педагогическую драму и только махнул Юре рукой на прощание. Тот молча кивнул в ответ и скрылся в домике, а Вова отправился к себе. Ира Петровна все-таки перехватила его возле корпуса первого отряда. Она стояла на площадке перед крыльцом и краснела, совсем как петунии, растущие на клумбах по обе стороны от входа. – Володя, подойди на пару слов, – позвала Ира негромко. – Что? – сухо спросил тот. Обычно смелая Ира Петровна была сама не своя – топталась на месте, беззвучно открывала и закрывала рот, жутко стеснялась. Но Вова и без слов понял, что она хочет ему сказать. – Я ничего не видел, – твердо заявил он, поддевая носком кроссовка треугольники кирпича, обрамлявшие клумбу. Ира с облегчением выдохнула. – Как хорошо, что ты понимаешь! Конечно, ты все видел. И да, это не совсем правильно, ведь здесь лагерь, дети. Но ты же взрослый человек! Видишь ли… – Она попыталась объясниться еще, но Вова прервал этот неловкий монолог: – Ни к чему все это, Ира Петровна. Взрослый человек – вы, а я… а я вообще хочу спать. Меня дети умаяли. Сказав это, он на самом деле отправился спать. Разумеется, то, чем занимается с физруком Ирина, Вовы не касалось, но это знание было ему на руку – пусть только посмеет теперь обвинить без вины! Но, засыпая, Вова снова думал не об Ирине, а о Юре. Жаль, что не получилось с ним попрощаться. Но это ничего, завтра они опять встретятся и напишут новую страшилку, еще лучше предыдущей. «Как будет здорово сидеть с Юрой на карусели, болтать и придумывать. Скорее бы завтра». Думая о предстоящем дне, представляя карусель и Юру, задумчиво грызущего ручку, Вова уснул. Казалось, прошла всего секунда, как вдруг Ванька схватил его за плечо и принялся трясти: – Выйди на крыльцо. Тебя зовут. – Опять Ира? – проворчал Вова. Собрав волю в кулак, он все-таки встал с постели и медленно, лениво, не открывая глаз, принялся одеваться. – Нет, Юра. – Юра? – Глаза сами собой распахнулись. Он вышел на улицу, увидел Юру, сидящего на лавочке у клумбы. Услышал, как в плафоне над крыльцом бьется мотылек, хлопая крыльями и отбрасывая беспорядочные тени. Вова втянул носом свежий воздух – ночь пахла влажной хвоей и душистыми цветами – и спустился по ступенькам. – Я всего на пять минут. – Юра поднялся ему навстречу и, разглядев в мерцающем свете мятого Вову, забеспокоился. – Разбудил? – Нет, нормально, – сонно прогнусавил тот, приглаживая растрепанные волосы. – Что-то случилось? – Да нет, я просто так, попрощаться. А то не дали…Куда ты пропал так надолго? – спросил, опускаясь на скамью. – Беглянку искал. – Ах да спасибо. Представь себе. Есть у нас такая, Юля. Эта смена у всех в нашем отряде первая, а Юля ни в какую не может и не хочет привыкать к лагерю. Ни с кем не дружит, все к родителям просится, а теперь вот вообще решила устроить побег. Когда ты привëл ее, призналась, что пыталась сбежать, но потерялась. Мы матери еë позвонили, но она сказала, мол, не переживайте, скоро привыкнет. Лучше бы забрала. – Ясно… Разговор не клеился. Неловкости не было, просто не хотелось говорить. Здесь было слишком спокойно и хорошо: в ночной прохладе весело стрекотали сверчки, издалека доносился надрывный печальный вой то ли собаки, то ли настоящего волка. Вова не знал, правда ли все это или лишь игра воображения. Он готов был поклясться, что слышал даже уханье совы! Этой ночи не хватало только одного – треска костра. Они с Юрой снова сидели рядом, лишь изредка переговариваясь обо всякой ерунде вроде озверевших комаров. – Как думаешь, страшилка сработает? – спросил Юра, нарушив долгую, но приятную тишину. – Мне кажется, нет, – честно признался Вова. – Я боюсь, что они захотят провести эксперимент, на деле проверить, правда ли паста застывает на волосах, как цемент. – Волосы – это ладно, – отмахнулся Юра. – Лишь бы не нос и глаза. Казалось, небо лежало на крышах одноэтажных домиков. Млечный Путь блестел россыпью цветных звезд. Подобно солнечным бликам на воде, спутники и самолеты сверкали вспышками белых, зеленых и красных сигнальных огней. Вове бы подзорную трубу – и он разглядел бы галактики, кажущиеся отсюда крохотными туманными облачками. А может быть, даже исполнил свою детскую мечту – увидеть астероид Б-612 и помахать рукой Маленькому принцу, ведь именно в такие тихие летние ночи легко верилось в сказку. Но наслаждаться близостью неба пришлось недолго. Спустя несколько минут Юра вздохнул и поднялся: – Ну, мне пора. Завтра рано вставать на планерку, а опаздывать нельзя. Он положил поднявшемуся вслед за ним Вове левую руку на плечо. Вова ждал, что похлопает, но Юра то ли сжал, то ли погладил его и протянул правую, чтобы попрощаться. – Спасибо за все, – прошептал он чуть смешливо. – Завтра я с отбоя сбегу, – выпалил Вова. – Будешь ждать на каруселях? Юра усмехнулся, ехидно улыбнувшись и укоризненно покачал головой, но журить не стал: – Буду. Куда ж я денусь. Казалось, что их рукопожатие длится целую вечность. Но только Юра его разорвал, Вова расстроился – мало. Он давно не задумывался о том, что, пожимая кому-то руку, он ее держит. А сейчас задумался. И понял вдруг, что ему хочется подержать Юрину руку подольше. Но сонный и изнеженный тихой ночью Вова не стал погружаться в размышления и гадать, что это такое и к чему. Ему слишком сильно хотелось спать и слишком сильно хотелось, чтобы скорее наступило завтра. Кутаясь в тонкое одеяло, Вова буквально провалился в сладкий сон и упал в нем не на жесткую кровать, а на мягкий одуванчиковый пух.