Другая «Ласточка»

Карусели у детских корпусов стали негласным местом встречи. Вова приходил сюда после обеда, или сбегая с тихого часа, или по вечерам перед дискотекой, а спустя некоторое время здесь появлялся и Юра. Вове нравилось сидеть на карусели, раскачиваясь, смотреть в пустоту перед собой и думать о всяком. Нравилось, когда Юра усаживался возле него и так же молча смотрел вдаль. В том, чтобы сидеть вот так, рядом, наблюдать за ребятами и слушать их крики, было что-то одновременно и особенное, и необычное, и простое, и родное. Вова чувствовал себя уютно, как в детстве у бабушки во дворе. Но больше всего ему нравились последние несколько вечеров, когда после репетиций, сдав пятый отряд на поруки Лене, чтобы та возилась с ними до отбоя, Юра с Вовой придумывали страшилки для детворы. Однажды даже пропустили время отбоя, когда пришла пора идти рассказывать эти самые страшилки. Закончилась первая неделя в лагере, о чем возвестила голосом Митьки утренняя радиопередача, будто пионеры сами об этом не знали. Вова хорошо запомнил тот день. Они сидели на карусели, и он спросил, указав на Юрино лицо: – Откуда у тебя этот шрам? На площадке царил покой: у всего лагеря был тихий час. Вова с него, как обычно, сбежал, на что «ответственный» вожатый лишь напомнил, чтобы Вова, только завидев кого-нибудь на тропинке, ведущей к корпусам, сигал в кусты. Дело было в том, что иногда вожатых проверяли, чтобы не оставляли детей одних. Но Юру уличать было не в чем, они с Леной подменялись, в отряде на тихих часах дежурила она, а во время дискотеки – он. Так было и сейчас. Юра инстинктивно дотронулся до подбородка и нащупал подушечками пальцев старый рубец под нижней губой. – Я просто грохнулся с качелей, когда мне было одиннадцать. Раскачался очень высоко, хотел повыделываться перед соседскими девчонками, они гуляли тогда неподалеку, отпустил руки и… В общем, красиво кувыркнулся через себя, вылетел с качелей, прочесал носом пару метров земли и врезался лицом в песочницу. Расшиб губу так сильно, что минут пятнадцать не могли остановить кровь. Бате даже швы пришлось наложить! Вот так. Вова лишь по-доброму улыбнулся: – Зато у тебя есть память о коротком свободном полете. Карлсон. Он не смог сдержать улыбки: «Странный этот Юра все-таки, слишком уж добрый и весëлый, будто никакой он не вожатый, а тоже пионер». – Хотя нет, Карлсон у нас Саня. А ты… – Гагарин? – Максимум Чкалов. Ты ведь не так далеко улетел, – ответил и испытующе посмотрел на вожатого: – Ну... раз ты своим секретом поделился, то можешь ещë кое что рассказать? Юра удивленно изогнул бровь и кивнул: – Ладно, спрашивай. – Почему ты в вожатые податься, ещë тогда, в первый раз? Видно ведь, что не очень любишь заниматься детьми. – Хм… – Ждя ответ, Вова рассеянно ткнул пальцем в переносицу, поправляя очки. Юра вздохнул и выпалил будто заученную фразу: – Это хороший способ приобрести полезный опыт и – Володь, не спорь – получить характеристику для партии. Вова фыркнул. Неделю назад, на первой линейке, он бы поверил, что хулиганистому Юре – всему из себя противоретившему всем параметрам правильного комсомольца – ничего, кроме хорошего имени, и не нужно, но теперь… – Опять двадцать пять – характеристика.А если по правде, неужели это все? Только хорошая репутация? Вова снова поправил очки, хотя те были вполне на своем месте. А Юра, сняв кепку и задумчиво повертев еë в руках, нахлобучил ему на голову, и ответил. – Ну… не совсем. Если честно, то я раньше был довольно застенчивым, мне чутка сложно было сходиться с людьми, общаться, дружить. А дети… У меня мама работает воспитателем в детском садике, она и посоветовала пойти вожатым. Сказала, что, если я хочу научиться находить общий язык с людьми, лучше начинать с детей – они раскрепощают. – Он снова замолчал, и Вова подумал, что, если не успокоиться, и опять поправит очки, придется стукнуть себя по руке. – На самом деле толку больше от тебя. В смысле, ты лучше находишь с ними общий язык. Вова гордо расправил плечи, но тут же их опустил. – Это наша общая заслуга, – сказал он. – Я ведь тоже не люблю возиться с мелкими, то есть не умею. Но чтобы помочь тебе, вот… Кстати, вспомнил! Вчера после ужина топал в отряд и увидел Олежку. Сидит у площади один, плачет, я подхожу, спрашиваю, что случилось. Его, оказывается, все это время ребята дразнили из-за картавости, а теперь, когда у него почти что главная роль, подтрунивать стали, мол, он не справится. Бедняга и так стесняется, а тут еще от ребят слышит всякое, вроде «Как же ты собираешься выступать, если так ужасно картавишь!». – Прямо так и сказали? Кто? – Не знаю кто. Я и так-то Олежку понимаю через слово, а тут он хныкал, я половины не разобрал. В общем, Юр, я подумал, а правда, он же очень плохо выговаривает все эти слова, по типу «партизаны», «борьба» и прочее… – «Картавый на главную роль»… – угрюмо повторил Юра. – Роль, конечно, не главная, просто текста много… Но он сам просился, и я думал, это, наоборот, придаст ему уверенности в себе. Надо что-то сообразить, но роль забирать нельзя, Олежка очень расстроится, так старается ведь… Есть идеи? – Есть, об этом и хотел сказать! Давай, пока он не успел выучить все слова, перепишем его реплики, чтобы слов с буквой «р» было как можно меньше? И они принялись переписывать, заменять слова с «р» на синонимы. Работы было не так и много, но она оказалась такой сложной для них, что за один день они продвинулись совсем недалеко и поняли: нужно больше времени. И тогда Юра спросил Вову, не будет ли тот против, если он попробует отпросить его с тихих часов, но при одном условии – Вова в это время ни на шаг от Юры не отойдет. Вова так обрадовался, что подпрыгнул на карусели: – Конечно! Конечно хочу! Мало того что он перестанет по два часа валяться в палате, не зная, чем себя развлечь, – это время будет только их с Юрой, личное! Зачем он вообще спросил – ответ же очевиден. Но радость быстро угасла, стоило Вове вспомнить строгий голос Ольги Леонидовны и ее нарекания: «Ребенок всегда должен быть занят делом, вожатый всегда должен знать, где он находится». Но вожатая у него Ира, а не Юра. Вова поник. Отпустить Давыдова с тихого часа? Как же! Это совершенно невозможно, зачем только Юра его дразнит? – Текста у нас немного, – тем временем вслух размышлял Юра, – но это очень сложно и ответственно, важная роль все-таки. Времени на вдумчивую переделку совсем нет, а сдать его нужно как можно скорее! Сам подумай, сколько часов нужно? Шесть-восемь навскидку, но где их взять? Не во время же репетиций или тем более не во время работы с пятым отрядом. – Да, но текст – это текст. Даже если дадут добро на переписывание, меня отпустить – совсем другая история. – Вова совсем скис. – Я тебе, наверное, секрет открою, но в нашем лагере есть дети, освобожденные на тихий час. Удивительное дело. В смены, когда я был пионером, тут никогда никого не освобождали, но, видимо, времена меняются. Потом, мне тебя давали не как актера, а как помощника. И вот теперь помощь по-настоящему нужна. Лишить тебя соревнований, общественной работы или дискотеки они не могут, заставить писать во время репетиции – тоже, ты нужен мне. – Мне кажется, что все равно не сработает. – Я со старшим вожатым поговорю, а еще Лену попрошу поддержать, она же со мной работает, все видит и знает. – Юра, конечно, заметил перемену в его настроении и весело потрепал за плечо. – Попытка не пытка. Посмотрим, какой из меня дипломат. И уже следующим утром на планерке Юре пришлось просить у Ольги Леонидовны разрешение забирать Вову с тихого часа. А получить его оказалось ой как непросто. Днем, шагая после отбоя к детской площадке, Юра, привыкший под окнами пятого отряда говорить тихо, почти кричал: – Ты представляешь, Володь, полчаса этот вопрос обсуждали всем вожатским составом, еле уговорил! Ольга Леонидовна согласилась не сразу, но вообще-то было видно, что она не особенно против – когда она против, гром гремит в ясном небе, – но спросила мнение старшего вожатого и для проформы остальных. Они покивали, мол, тоже согласны, и неудивительно – им не все ли равно, мне же текст переписывать? Тут вмешалась Ира и как давай нести какую-то околесицу, мол, наоборот, публичное выступление пойдет Олеже на пользу, якобы оно простимулирует его к тому, чтобы усерднее заниматься с логопедом! Я чуть со стула не свалился – это же бред и бред для Олежки опасный! И ладно бы она действительно так считала, ладно бы о нем заботилась, но ведь это не так. Она мне палки в колеса ставит! Юра до сих пор не мог с ней помириться. Он несколько раз пытался извиниться, но Ира, не давая ему досказать, заканчивала разговор. Юра злился, но не раз грустно признавался Вове, что разлад с Ирой его очень волнует. А на планерке, что бы там ни говорила Ирина, Ольга Леонидовна оказалась более чуткой к проблеме Олежи и все-таки дала разрешение Юре. – Правда?! Можно официально не спать?! – Вова не мог поверить. Они, как обычно, сидели на детской площадке, а Юра снова отдал кепку Вове, чтоб солнечный удар не хватил. От радостной новости, Вова ударил ногой по земле и закружил карусель. Пушинки одуванчиков до того момента парили над землей, лишь изредка поднимались выше колена и лезли в нос. Теперь, растревоженные ветром, они заметались по воздуху бешеным роем. Разом, будто по команде, парни ударили ногами в землю и остановились. Пушинка попала Вове в горло, он закашлялся и, ослепленный выступившими слезами, глупо хлопая глазами, заозирался вокруг и поразился красоте этого места. Он будто впервые его увидел. На земле белыми поломанными зонтиками кружили и лениво оседали на траву одуванчики. Зонтики на земле, и в небе тоже парили зонтики – неподалеку от лагеря был аэродром. Над «Ласточкой» каждый день пролетали белые самолеты, из них прыгали белые десантники, раскрывали белые парашюты и опускались вниз, учились приземляться. Смотрелось это нереально красиво. И как Вова не замечал этого раньше? Приглядевшись, он понял, что в этом месте красиво все – и Юра очень красив. Особенно сегодня, сейчас, когда сообщил эту прекрасную новость и вдруг, радостный, растрепанный и румяный, засмеялся так заразительно, что и Вова захохотал. Он никогда не видел Юру таким счастливым. Вова, наверное, и сам никогда не был так безотчетно счастлив – ему разрешили уходить с тихого часа, а это значит, что теперь они могут быть вместе сколько угодно времени. И с тех пор каждую свободную минуту они тратили на переписывание сценария – нужно было поскорее его закончить и отдать учить Олежке. Но им все время что-то мешало. Почти целый день выпал из-за той самой Юли из пятого отряда, которая страшно хотела к родителям. У нее случилась такая истерика, что ее пришлось успокаивать обоим вожатым, педагогу Ольге Леонидовне и медсестре. А к вечеру Юра вымотался так сильно, что Вова отпустил его вместо посиделки спать. Второй выпавший день был родительским. Вдвойне обидно то, что прошел он сумбурно и быстро. А ведь Вова, сказать по правде, ждал его не меньше, чем все остальные ребята. Вот вроде бы мама только обняла, как уже начался отрядный концерт. Только погуляли по лагерю, как уже обед. Только поиграли в «ручеек», как опять покормили. Только мама в команде с другими мамами затеяла соревнование по прыжкам в резиночки – взрослые против девчат, как уже пришла пора прощаться. Всем, и взрослым, и детям, казалось, что они и парой слов не успели перекинуться с родными, Вова не исключение, только про театр рассказал. Хотелось поделиться радостью, что он познакомился с замечательным парнем Юрой и подружился так крепко, что теперь не знал, как без него и дня прожить. Мама бы, наверное, обрадовалась такой новости – наконец сын одумался и общается не с какой-нибудь шпаной. Но Вова раскрыл рот и смутился, не зная, как правильно передать свои чувства и как вообще охарактеризовать их. А что еще говорить маме? Кормят сытно, но не очень вкусно? Будто она сама не знает, как и что бывает в лагере. Перед тем как сесть в автобус, мама чмокнула Вову и осторожно спросила: – Ты уже с кем-нибудь подружился из девчат? Ни с кем меня не познакомил… – Вот Ксюша, ее приглашу потанцевать, – соврал Вова, сконфуженно тыкая пальцем в Змеевскую. Ему стало очень неловко. Мама ни разу до этого не говорила с ним о девушках. К вечеру вымотался теперь он. Вова, конечно, спать не пошел, но корпеть над сценарием ни желания, ни сил не было. И они с Юрой просто сидели на каруселях и болтали о всякой всячине. Зато за проведенное вместе время они успели подружиться по-настоящему и иногда даже делились друг с другом личным. Но чаще они не болтали, а раскладывали тетради и бумажки на колени, склонялись над ними и начинали мозговой штурм. По крайней мере, пытались его начать. – Так… «борьба», «борьба»… – Юра задумчиво грыз ручку, проговаривая каждый звук и как бы смакуя «р». – «Бор-р-рьба»… – Бой, битва. – Володя выдал пару синонимов и подавил чудовищный зевок. Сегодня они засиделись. Солнце палило особенно сильно, Юра прятался в тени растущей рядом с каруселью черемухи и не высовывал оттуда своего – в чем Вова убеждался раз от раза – красивого носа. Сам же Вова снова сидел в Юриной кепке. Его лоб вспотел, застежка больно давила на затылок, но Вова стойко терпел неудобства, боясь даже в тени получить солнечный удар. Несмотря на жару, работа спорилась: за этот тихий час они сделали больше, чем за два предыдущих дня вместе взятых. Но оставалось еще много. Вова устал, шея и руки затекли – полчаса просидел почти не шевелясь. Но он не жаловался: это дело казалось ему куда более важным, чем какие-то страшилки. Хрустнув шеей, он встал с каруселей и зашагал вокруг них, разминая затекшую спину. – Да, «бой» – хорошо, – бормотал Юра, не отрывая взгляда от тетради. – «С врагом»… – Бой с врагом, битва с недругом, неприятелем… Как-то по-дурацки звучит. – И все с «р», – раздосадованно вздохнув, согласился Юра. – Захватчик! – осенило Вову, он остановился, значительно подняв палец вверх. – Точно! – Юра выглянул из-за бумаг, сверкнул глазами и улыбнулся. – А… нет, погодь. В соседнем предложении «захватчик», и оттуда его нельзя убирать. – Как это нельзя? Дай посмотрю. – Вова плюхнулся на сиденье рядом с ним и выхватил тетрадку. Юрп пододвинулся к нему и попытался заглянуть в листы. Достал ручку, хотел ткнуть ею в текст. Но Вова, не подумав, оттолкнулся ногой, и карусель закружилась. Юру качнуло, он повалился на Вову так резко, что жесткий козырек красной кепки больно ткнул Юру в лоб. Листы медленно посыпались на землю и разлетелись на легком ветру. Провожая их взглядом, вожатый посмотрел на свои ноги и немного покраснел. Лишь бросив взгляд вниз, Юра понял, что уже почти минуту держится за Вовину коленку, и резко убрал руку. – И-извини. – Вове почему-то тоже стало неловко. Он смущенно кашлянул и как бы между делом перевернул кепку козырьком назад. – Как странно ты еë носишь. – Это замечание, как и делано озорной Юрин тон, показалось глупым. – Я и не ношу. Ну, то это же твоя, но сегодня жарко, а сейчас пришлось, чтобы ты… ну чтобы не стукнуться… ну… – Он совсем замялся, а потом резко сменил тему: – А что, не нравится? – Да нет, тебе хорошо. Челка так смешно торчит. – Юра хмыкнул. – да и к одежде хорошо. Классные шмотки, кстати. – В его голосе не было сарказма, и Вова чуть успокоился. – Ну да, это все импортное. – Он аж загордился собой – никогда и не сомневался, что вещи у него отличные. – Где это богатство достал? – У меня родственники живут в США, оттуда привозят. – Клево! – воскликнул Юра. – А эта кепка, кстати, тоже Амереканская. – Он снова улыбнулся, как всегда немного ехидно. Польщенный, довольный собой Вова принялся в подробностях рассказывать о происхождении своих любимых импортных вещей. Правда, о том, что джинсы у него так себе – не американские, а индийские, уточнять не стал. – Там, в Америке, ты знаешь, не только одежда обалденная. – Да, знаю, и техника тоже, и машины. Как-то в журнале я видел такой мотоцикл!.. – Юра округлил глаза. – В журнале… Да, журналы там такие, каких в СССР никогда не будет. – Во даешь! Я ему про мотоцикл, а он про журналы. Не очень-то на тебя похоже. – Ты просто не видел их и не знаешь, о чем говоришь. Там тако-о-ое... – Вова многознвчительно поднял и опустил брови. – Ну что, что? – Не скажу. – Володь! Что за детский сад вторая группа? Говори. – Ну хорошо, скажу, но по секрету, ладно? – Честное комсомольское. Вова с прищуром посмотрел на него: – Могила? – Могила. – Весной к нам дядя приезжал, всякого навез: шмотки, естественно, маме косметику, папе там кое-что и журналы. Ну, обычные журналы, только на английском, с одеждой и всяким в дом. Ну и вот. Вечером меня отправили спать, а сами закрылись на кухне. Мама быстро ушла, и дядя остался с отцом вдвоем. Моя комната как раз ближняя к кухне, там хорошо разговоры слышно… А тут они уже того, датые, заговорили совсем громко, так что я каждое слово разобрал. В общем, лежал я, слушал. Оказалось, что дядя и отцу журналов привез, только, кхм… других. А потом, когда остался дома один, я эти журналы нашел. – И о чем там пишут? Антисоветское что-то? Тогда такие журналы сразу зжечь к чëртовой матери нужно. 💮⭕!!!ПРОСТИТЕ, ПОЖАЛУЙСТА, НО ЭТУ СЦЕНУ Я УРЕЖУ. ПРОСТО ПРЕДСТАВЬТЕ ТОТ ЖЕ РАЗГОВОР, НО ВОВА ГОВОРИЛ СКОВАННЕЕ, ЧЕМ ЮРКА, А ЮРА ОТКРЫТЕЕ И ЕХИДНЕЕ, ЧЕМ ВОЛОДЯ. НАДЕЮСЬ, ВЫ ПОНЯЛИ, И ПРОСТИТЕ МЕНЯ. ⭕💮 – Тебе ведь и так надо уходить… – обиженно пробубнил Вова. На полднике, вполуха слушая возбужденную болтовню о предстоящей «Зарнице», Вова маялся всего одним делом – жалел о том, что стал спрашивать Юру о таком. Юра даже не смотрел в его сторону, а если его взгляд случайно падал на Вовин угол столовой, выражение лица вожатого сменялось с весëлого на серьëзное. Или Вове казалось? Все ему что-то да кажется – например, что они с Юрой стали настоящими, действительно близкими друзьями. Но теперь его реакция, лед в обычно теплом голосе доказали, что между ними могло быть все что угодно, только не дружба. Странная тоска охватила Вову. Они вроде бы не ссорились даже. Так, повздорили, какая ерунда. Ерунда, а Вове больно и стыдно теперь. Задумчивый и печальный, он отправился на репетицию, по дороге посыпая голову пеплом: «Сам виноват. Вот дурак! Думал что кто-кто, а ехидный и весëлый Юра расскажет все, как есть. Ну и зачем? Лучше бы спросил у ребят со двора. Они, может, и обсмеяли бы, но им хоть было бы интересно!» Пусть Вова говорил о таком, но эта тема в первую очередь очень личная, а значит, он делился с Юрой своим личным, вернее, пытался поделиться. Но куда уж ему, Давыдову, обычному очкарику, что общается со всякими хулиганами, до такой элиты, как Юра? Вот он его и оттолкнул, и пристыдил, а потом, как контрольным, добил этим взглядом. Не целился, а попал, Вову аж качнуло. Он вспомнил все это и остановился на полпути: «Почему я спрашивал об этом именно его? Для чего? Чтобы зыркал или чтобы понял? А еще говорит, что друг! Ага, как же! Врун он, а не друг! Друзья так уж точно не поступают!» На площадке у эстрады, как всегда, было людно. Девчонки из второго отряда чертили мелками на асфальте какую-то карту, рыжий ушастый Алешка Матвеев крутился возле них, что-то им советовал и подсовывал мелки. – Что это вы делаете? – окликнул его Вова. – Как что? К «Зарнице» готовимся. Вот, рисуем карту для главного штаба. Олька так здорово придумала: в главном штабе будет своя разведка, и мы на карте будем разведданные отмечать, где какой отряд. – Так дискотека же сегодня вечером, карту затопчут. – Это ничего, завтра просто обведем. Так ведь быстрее, чем с нуля рисовать, – затараторил Алешка. – А ты не хочешь к нам в разведчики? – Не хочу. Только Вова отвернулся и сделал пару шагов к кинозалу, как Алешка вдруг оказался за спиной и схватил его за плечо. – Давыдов, ну ты все-таки подумай. – Алеш, никто меня в главный штаб не возьмет, я со своими буду. Ты давай это… иди занимайся своими делами… – Почему не возьмут? Возьмут, если попросишься. Попросись, Вов! У тебя вон какие ноги длинные, ты бегаешь быстро… Алешка упрямо семенил за ним следом, норовя то ли подножку подставить, то ли под локоть схватить. Запыхался, сопел и топал, в общем, всячески старался обратить на себя внимание. – Алеша, ну как же тебя много! – простонал Вова. – Ладно, я подумал. – Да? И что же? – Дай мелок. – На. – Алешка протянул коробку, Вова взял один. – Спасибо. Не пойду. Со своими буду. – А мелок-то тебе зачем? – У меня кальция в организме мало, буду есть. О, тебя там зовут, слышишь? – Да? Кто? Ой, Оля. Ну, я пошел, а ты все-таки еще подумай. Может, зря отказался от разведки? Бегал бы завтра по полю, нашел бы повод остаться с Юрой. Он ведь опять будет нервничать, что какие-нибудь пухляки-Сашки скатятся в траншею, поломают и ноги, и руки, и саму траншею. Конечно, вторая вожатая не оставит Юру в одиночестве, но совершенно точно, что Вова тоже будет ему нужен, это совершенно точно, совершенно! «Да больно надо! – запротестовала Вовина гордость. – Бегаешь вокруг него, суетишься, как Алешка, а ему все равно. Я ведь не ради себя с этими дурацкими сбегающими и театром старался, а он только фыркает и поучает. Вот и обойдется! Никуда больше не пойду. Ни-ку-да! Тем более на репетицию. Нечего было так зыркать, пусть теперь сам возится со своим дурацким спектаклем, а я никуда не пойду!» – и не пошел. Развернулся на крыльце и дал деру обратно через танцплощадку к теннисным кортам, где по расписанию собирался играть первый отряд. Кортов было целых два, плюс столы для настольного тенниса. Первый отряд во главе с Ирой Петровной присутствовал почти в полном составе – кроме Маши и девочек ПУК. Кто-то играл в бадминтон, кто-то болел, а кто-то просто околачивался в обтянутой сеткой-рабицей коробке корта. Вова любил, навалившись спиной на сетку, качаться на проволочных ромбах и смотреть, как играют другие. Но сегодня он не планировал болеть, он планировал всех победить и выместить злобу и обиду на воланчиках. Завидев его издалека, Ванька и Миха синхронно замахали руками, приглашая к себе в команду. Вова-то оказался игроком хоть куда, а вот эти двое ни разыгрывать, ни отбивать толком не могли, в их команду шел только тот, кто любил проигрывать. Вова не любил, но и к другим ребятам проситься не стал, молча схватил ракетку и сделал подачу. Воланчик порхнул к соперникам и стукнул Иру Петровну по лбу. – Извините! – выкрикнул Вова. Ожидая, что Ира Петровна тут же устроит ему нагоняй, он поостерегся делать новую, «чистую» подачу, но вожатая весело подмигнула и отвернулась. После той сцены в Юриной комнате Ира сторонилась Вовы, а когда им приходилось бывать и делать что-нибудь вместе, она становилась тише воды и ниже травы. Вова, разумеется, не собирался никому рассказывать об увиденном, но, судя по ее ангельскому поведению, Ира считала, что он способен на кляузничество и шантаж. Вова дулся про себя: «За кого она меня принимает?» – но вслух даже не заикался. В конце концов, такое положение дел его устраивало: вожатая прекратила беспричинно делать из него виноватого и крайнего, и в итоге между Вовой и Ирой Петровной воцарился хрупкий и неловкий, но мир. Чего нельзя было сказать о ее отношениях с Юрой. Едва Вова припоминал об этом, как в воображении тут же всплывала и расцветала всеми красками та отвратительная сцена в театре – Ирино белое лицо, дрожащие руки, слезы ярости в глазах и зло сощуренный Юра напротив. «Ох, не простит ему Ирина Петровна, такое точно не простит…» – посочувствовал Вова и тут же сплюнул досадливо – опять он вспомнил о Юре! Юра везде, даже там, где его быть не может. Сейчас он точно занимался с актерами в кинозале, а Вове казалось, будто вон за теми кустами мелькнула его фигура. Игра продолжилась. Вова махал ракеткой так, будто собирался не воланы отбивать, а порубить на щепки солнечные лучи. Лучи остались в целости и сохранности, но мошкары всклокоченный и потный Вова поубивал прилично. Их команда вела счет. Ванька и Миха почти всю игру простояли на месте, Вова же скакал как угорелый и, прежде чем отправить волан в победный полет – можно снова Ире Петровне в лоб, – он обернулся и снова среди кустов увидел Юру. Теперь это точно был он. Задумчивый, с неловкой улыбкой на губах, Юра приблизился к коробке корта, но, остановившись в метре от входа, не решился зайти внутрь. Вместо того, шагнув Вове за спину, замер за сеткой, просунув пальцы между металлическими ромбиками. – Володь, ты почему не пришел? – спросил негромко, но Вова расслышал. Не глядя, он отбил воланчик и вплотную приблизился к сетке, с вызовом посмотрел Юре в глаза. – У меня все равно нет роли, что мне там делать? – Как это – что делать? – Юра грустно, даже немного обиженно посмотрел на него, но, качнув головой, собрался и объяснил непривычным «вожатским» тоном: – Ольга Леонидовна велела – есть у тебя роль или нет, ты должен приходить на каждую репетицию. Ты мне помогаешь, а я за тебя отчитываюсь. – Ну и отчитывайся, я-то тут при чем? – Уже домой захотелось? Тебя ведь и глазом не моргнут – выгонят. – За что меня выгонять? Я играю со своим отрядом и, кстати, со своей вожатой. Ирина Петровна тут как тут, она подтвердит. В ожидании ответа, которого так и не последовало, Вова постучал ракеткой о мысок кроссовки, оглянулся по сторонам и потопал к лавке взять стаканчик кипяченой воды. Юра отправился следом за ним. – Ты обиделся на меня, – догадался он и потупился. – Вот еще! – фыркнул Вова. – Не обиделся. Просто понял, что с тобой можно говорить далеко не обо всем. – Это неправда, говори о чем хочешь. – Ага, конечно. – Вова отвернулся, стал пить воду. – Ну чего ты? Я… знаешь что, Володь? – Юра задумчиво провел ладонью по сетке – та тихонько звякнула. – Я ведь тоже видел такие журналы. – Да ну? И откуда они у тебя? – Вова обернулся и недоверчиво уставился на него. – Я в МГИМО учусь, там есть ребята, у которых родители – дипломаты, они иногда умудряются достать… – Где-где ты учишься?! – Вова аж крикнул. – В МГИМО?! Юра с привычной ехидностью, хмыкнул, но тут же снова состроил серьëзную мину. – Да. Только очень прошу: про журнал никому ни слова. Володя, это очень серьезно. Если о подобном появится хоть один даже самый глупый слух, меня турнут. – Да ну, быть не может! – Очень даже может. Однокурсник, который носил тот журнал с собой, попался на этом. Месяца не прошло, как его отчислили. – Ну если вылететь так легко, как ты поступил? Ты что, блатняк? – Вот еще! – Юра пренебрежительно скривился– Думаешь, сам не смог? – Не в уме дело, туда же пробиться почти невозможно: и конкурс большой, и уж больно «идейным» надо быть. Разрешения собирать: комсомольского совета школы, райкома комсомола, райкома партии, на все заседания ходить… Слушая его, Юра кивал, а Вова продолжал перечислять, загибая пальцы, сколько всего нужно сделать, где состоять, в чем, как и сколько раз участвовать, куда ходить. И вдруг осекся: кто, кроме Юры, с его то целеустремлëнностью, вообще может туда поступить? – Ну… Честно сказать, приняли меня еле-еле, – улыбнулся тот, когда Вова соизволил закончить. – На медкомиссии завернули, представь, из-за зрения, хотя там плюс еле-заметный. Я давай спорить – в военкомате же пропустили, для армии я годен, а тут учиться не берут. В общем, история долгая и неинтересная. – И как оно – там учиться, сложно? – Не сказать, что легко, главное – интересно. Я почти каждый день в общежитие к ребятам забегаю, они такие веселые посиделки устраивают. – Чай пьете? – Вова припомнил Юре его возмущение и насупился. – На посиделках есть все, – ответил Юра еле-слышным шепотом. А в ответ на недовеочево-прищуринный взгляд и немой вопрос, ехидно добавил, выделив первое слово: – Всë есть. Мреферанс, девушки, портвейн, самиздат. – Погоди, какой еще портвейн? У вас и алкоголь есть? – Вова теперь тоже шептал. – Где вы его берете? Когда наша соседка замуж выходила, на свадьбу даже бутылки водки добыть не смогли, спирт пили – батя с работы утащил. – Да это я его так называю – «портвейн», – принялся объяснять Юра. – Мой одногруппник возит. Он живет в деревне в области, там у него варят отличный самогон. По вкусу кому-то коньяк напоминает, мне – портвейн. Быстрей бы этот чëртов сухой закон кончился. Страшно за Мишку, рискует все-таки. В этом диалоге потерялась Вовина обида. Он забыл о ней так быстро, будто ни ее, ни разлада, ни даже повода ссориться никогда не было. Словно они, откровенные как всегда, сейчас говорили о том же, о чем всегда, и вели себя и выглядели при этом обычно: Вова – растрепанный и заинтересованный, Юра – ехидный и чуть надменный. Было только одно отличие: высокая, будто до самого неба сетка, натянутая между ними. – Пойдем на репетицию, Володь? После нее расскажу все что захочешь, – предложил Юра. Его лицо посветлело, морщинки на лбу разгладились. – Только Ире сообщи, что уходишь со мной. Вова кивнул. Сбегал к Ирине, отпросился, косясь на крутящегося рядом физрука, положил ракетку на скамью и вышел с корта. – То есть ты так вот всех там бросил и пошел искать меня? – поинтересовался он отдавая Юре его кепку, в которой носился до сих пор, когда они свернули с главной площади к танцплощадке. – Я Машку оставил за главную. Она, конечно, та ещë молодец, но не сможет провести репетицию, а поработать сегодня наужно усердно. Завтра занятий же не будет. – Точно. Завтра же «Зарница», – расстроился Вова. Ведь это значило, что сегодня из-за приготовлений к игре им не удастся побыть вдвоем: после репетиции Вова будет занят пришиванием погон, вечером у первого отряда запланирован смотр строя и песни. А завтра все работники и отдыхающие лагеря с раннего утра до самой ночи будут всецело поглощены масштабной игрой. Все-таки зря Вова не отправился разведчиком в штаб.