Другая «Ласточка»

Пустая, без единого стеклышка оконная рама скрипнула так протяжно и громко, что Володя вздрогнул. Дождь давно кончился, но редкие капли все еще падали с крыши и гремели, ударяясь о крошево тротуара, шелестели травой, звенели, разбиваясь о лежащие на земле осколки. Порывы ветра разносили эти звуки по одуванчиковой площадке. Казалось, сама природа имитировала жизнь, заполняла пустоту и обманывала. И Володя хотел бы обмануться, но не мог. Здесь было не просто пусто, а мертво. Особенно для того человека, который видел и слышал, какой яркой, веселой и гомонящей была жизнь пятого отряда. Теперь же все, что осталось от нее, – это окна мальчишеской спальни, зиявшие провалами справа от крыльца, и узкая бойница крохотной вожатской спальни, что чернела слева. Когда-то это была Юрина комната, когда-то Юра там засыпал и просыпался, но – Володя улыбнулся – никак не мог выспаться. Он живо вспомнил, как мечтал оказаться в Юриной комнате. Однажды он даже заглянул туда украдкой, но настоящим гостем никогда не был. Но почему же совсем никогда? Ведь если не стал в прошлом, он мог стать им сейчас, пусть Юра уже не хозяин этой комнаты. Не в состоянии заставить себя отвести взгляда от этого окна, Володя поднялся с карусели. Он станет гостем этой комнаты без хозяина. Прикидывая, можно ли перепрыгнуть через дыру в полу на крыльце, Володя оказался возле прохода. Размышляя, выдержат ли его прогнившие доски, когда он приземлится, он удрученно вздохнул: нет, не выдержат. Даже если он спустится в подпол, не сможет забраться обратно – слишком высоко, и под рукой нет ничего, кроме лопаты, а ею попросту не за что зацепиться. Но Володя решил, что если спустя столько лет смог заставить себя приехать в «Ласточку», то попасть внутрь вожатской комнаты он просто обязан. Вдруг Юра оставил там что-нибудь на память о себе: смешной рисунок на обоях, пару нацарапанных слов на столе, приклеенную к изголовью кровати жвачку, может, конфетный фантик в тумбочке, может, ниточку в шкафу, должен же он был оставить хоть что-нибудь? Володе очень хотелось верить: вдруг Юра догадывался, что он вернется. Повернув налево, Володя прошел по затоптанным клумбам к окнам. Корпус пятого отряда высился на широком фундаменте, как на подиуме. Зеленый деревянный цоколь выступал наружу, образовывая узкую ступеньку. Скользя по мокрым доскам резиновыми подошвами, еле устроившись, Володя заглянул в разбитое окно. Темная узкая комната показалась еще меньше, чем раньше, но расстановка и даже мебель не изменились: стол, притиснутый к дальней стене спальни, справа от стола дверь, слева – платяной шкаф, две простые тумбочки, две узкие кровати друг напротив друга у окна. Юрина правая. Володе страшно захотелось сесть на нее. Узнать, мягкая она или твердая, скрипучая или тихая, удобная или нет. Боясь пораниться о рассыпанное по подоконнику стекло и отчаянно ругаясь, что не догадался взять перчатки, Володя смахнул осколки и, ухватившись за хрупкую деревяшку, подтянулся и перелез. Не обращая внимания на лужи на полу, на пыль и грязь вокруг, он опустился на колени и открыл Юрину тумбочку. На единственной полке лежал мятый от сырости журнал «Крестьянка» за май 1992 года, очевидно, оставленный какой-то вожатой. Под ним спряталась книжка. Прочитав название, Володя улыбнулся: вот это было похоже на Юру – «Теория и методика пионерской работы». Больше в тумбочке не нашлось ничего. Володя перевел взгляд на кровать. Металлическая, узкая, не кровать, а койка, прикрученная ножками к полу. По слою грязи на винтах он догадался, что ее вряд ли когда-то меняли. Видимо, она и правда была Юры. Панцирная сетка оказалась скрипучей, упругой и ржавой. «Когда он спал на ней, хотя бы ржавчины не было – и то ладно, – улыбнулся Володя, – подумать только – здесь он спал!» Володя коснулся рукой сетки – в ответ она жалобно звякнула и своим звоном подчеркнула царившую тут тишину. Впрочем, не только тишину, но и пустоту. Кроме крупной мебели, здесь не было ничего: ни штор, ни какой бы то ни было тряпки, ни книжки, ни листа бумаги, ни оторванного куска обоев, ни плаката на стене – а Володя помнил, что на ней висел плакат группы «Машина времени», помнил, что Юра ее любил. Здесь не было даже мусора, только пыль, вода и грязная жижа на полу, а под окном – осколки стекла. Шагая в дальний угол комнаты, к единственному необследованному предмету мебели – платяному шкафу, Володя думал, что обрадовался бы даже мусору: его наличие хотя бы создало иллюзию, что Володя не зря явился сюда, что не зря залез в окно развалины, как сентиментальный ребенок, как полный дурак. Зачем он залез сюда, зачем он вообще сюда вернулся? А раз уж он здесь, зачем шатается по лагерю, тратя время, а не идет целенаправленно туда, куда собирался, для того, ради чего приехал? Но он не мог не заглянуть в его комнату, а будучи в ней, не мог просто так уйти. Распахнув дверцы шкафа, Володя обомлел – в шкафу валялась куча скомканной одежды. Сердце стиснулось от боли, когда за множеством старых кофт и пиджаков в дальнем углу нашлось несколько коричневых кителей с черными погонами, на которых красовалась вышитая белой нитью надпись «СА». Руки дрогнули, когда в куче тряпья он отыскал единственный китель с блестящими пуговицами. Военную форму они надевали на «Зарницу». Вожатым выдавали кители, детям – простые гимнастерки. И этот с блестящими пуговицами китель тоже был солдатским, но маленьким. Пионерам он оказался велик, коммунистам – мал, лишь одному недо-комсомольцу он был впору. Циничность, скепсис, самоирония – все это мигом исчезло, отбросилось куда-то далеко, за обвалившуюся ограду лагеря. Стало неважно, сколько Володе лет, неважно, чего достиг, в чем талантлив, насколько умен, имеет ли право быть смешным – все эти вещи имели значение в другой жизни, далеко отсюда, в настоящем. А здесь, в лагере своего детства, Володе можно быть таким же, как прежде: уже не пионером, так и не комсомольцем, ведь, как ни смешно, все это до сих пор про него. С одной лишь разницей: раньше он думал, что это очень важно. Теперь же важным осталась лишь старая коричневая тряпка в его постаревших руках. И память о том человеке, на чьих плечах красовались черные погоны с надписью «СА» и на чьей груди блестели золотистые пуговицы. Здравствуйте, пионеры, слушайте «Пионерскую зорьку», – разносилось из динамика, пока Вова чистил зубы. – После завтрака по сигналу горна к «Зарнице» будь готов! Сбор отрядов на главной площади лагеря… Начиналось это утро как обычно – как очередное физкультурное, которое Вова не очень-то и любил: ему проснуться толком не давали, как тут же заставляли бежать на зарядку. В этот раз он даже явился вовремя и оттого сердился вдвойне – пришлось с другими ребятами из отряда ждать Ирину Петровну, когда большинство вожатых были тут как тут. Например, Юра уже разминался со своей малышней. Вова хотел подойти поздороваться, но передумал: вожатый был занят. Стоя к нему спиной, показывал упражнения малышне – усердно, на совесть. Разминка шеи и плеч, затем – локтей и суставов, махи руками вверх-вниз, в стороны. Краем уха слушая, как стоящие рядом девчонки щебечут о вчерашней дискотеке, Вова наблюдал за Юрой, как тот командует: – Ноги на ширину плеч. Выполняем разминку туловища. Наклоны вперед, тянемся ладонями к полу. – Юра выполнял свои же указания. – Санька! Не нужно так резко, ты же сломаешься! Вова хмыкнул про себя: «Что же такое делает Саня?» – но даже не попытался найти его. Перед Вовиными глазами развернулось куда более любопытное действо: Юра медленно и грациозно наклонился вперед и коснулся пола, притом не пальцами, а ладонями. Его футболка сползла, оголив поясницу, а спортивные красные шорты обтянули стройные бедра, затем – ноги, а затем и мягкое, округлое место, что повыше. Вовины мысли рассыпались на междометия, затем собрались в слова и предложения и заскакали от «ничего себе он гибкий» до «кто им вообще разрешает в шортах ходить, тут же дети и… девушки!». Юра снова выпрямился и снова наклонился. Хаос в Вовиной голове сменился звенящей тишиной, тело оцепенело. Он не мог отвести взгляда. Лишь спустя несколько долгих мгновений опомнился и поймал себя на том, что уже с минуту, скрючившись в полунаклоне, бесстыдно пялится на обтянутые красной тканью ягодицы. Тело как кипятком окатило, кровь прилила к лицу, даже на лбу выступили капельки пота – и вовсе не от жары, на улице еще было по-утреннему свежо. «Да куда же ты смотришь?!» – внутренне взвыл Вова. Стало неловко от всего: от глупой позы, от того, что раскраснелся, от того, что пялился, а тут еще эта непонятная реакция – легкий приятный спазм. Нет, реакция была вполне себе понятной, Вова не раз испытывал ее. Но непонятно было: почему к Юре? Почему не к девушкам? Ведь их, красивых, стройных, гораздо более интересных, чем Юра, тренировалось здесь немало. Но если девушки были «интереснее» Юры, то почему же Вова смотрел так именно на него? Может, во всем виновато утро, Вова попросту не успел проснуться? Вряд ли кто-то обратил внимание на его поведение – все это продлилось недолго, – но после вчерашнего разговора о журналах и откровенных и нелепых вопросов Вове стало невероятно стыдно перед самим собой. Но от жуткого смущения и новых мысленных укоров его отвлек голос физрука Жени, вместе с которым на площадку явилась и Ирина: – Доброе утро, пионеры! Начинаем зарядку! Вова был настолько ошарашен тем, что произошло на зарядке, что вот уже час не мог прийти в себя. Как будто сквозь слой густого тумана он брел на завтрак, потом – возвращался в корпус, собирался на торжественную линейку, надевал форму для «Зарницы», повязывал галстук. Он посмотрел на настенные часы – опаздывает. Из корпуса уже все разошлись, с улицы слышались отдаленные звуки проходящей линейки – голос Ольги Леонидовны, усиленный динамиками. А Вова в одиночестве стоял перед зеркалом и никак не мог соорудить правильный узел из красной тряпки на шее. Начал злиться. – Ты чего это на линейку не идешь? – Голос Юры так внезапно разорвал повисшую в комнате тишину, что Вова вздрогнул. А внутри его будто молнией ударило – Юра появился слишком неожиданно, и совсем некстати было видеть его сейчас. – Я… я скоро. А ты чего тут?.. Сюда?.. – Моих Ленка повела на линейку, тебя на площади не было, вот и пришел. Мой отряд в штабе остается, ты же с нами? Искоса поглядывая на подбородок Юры в отражении зеркала, Вова даже не повернулся к нему – не хотел поворачиваться и смотреть в глаза… А когда сообразил, что сегодня целый день его не увидит, будто гора с плеч свалилась. Хорошо, что вчера от Алешки Матвеева отвертелся и не согласился остаться в штабе. – Володя, ау! Ты чего молчишь? Что-то случилось? Вова раздраженно дернул концы галстука и отпустил их запутанными. Повернулся к Юре и, стараясь не смотреть ему в лицо, сказал куда-то в сторону: – Не с той ноги встал, наверное. Теперь еще и опаздываю. Ты иди, я догоню. – И ему на самом деле в этот момент больше всего на свете хотелось, чтобы Юра поскорее ушел. Но он, наоборот, шагнул ближе, понимающе улыбнулся и хмыкнул. – Ну как так, Володь? Ты взрослый уже человек, а галстук завязывать не умеешь, – сказал он и, протянув руки, ловко принялся перевязывать Вове галстук. – Я не… – захлебнулся тот собственными словами. В горле пересохло, Вову снова бросило в жар. Юра справлялся с узлом до того ловко, будто всю жизнь только этим и занимался. Тут намотать, там продеть, затянуть – и готово. Заправляя галстук под воротник, он легонько коснулся Вовиной шеи. Казалось бы, случайное секундное прикосновение, а Вову будто током ударило. – Нужно будет научить тебя повязывать галстук, – решил Юра. – Что? – Вова его вроде и услышал, но за гулом в ушах не понял смысла сказанного. Юра вздохнул: – Научу тебя плохому, говорю! – и, как всегда, весело и немного ехидно подмигнул. – А-а? – Вова изумленно изогнул бровь. – «Научи меня плохому. Ну научи!» – это в «Ералаше» было. Вова насупился: у него тут сердце колотится, как в припадке, а Юра шутить вздумал? – Ну так что, пойдешь со мной в штаб? – снова спросил Юра, будто не замечая, что с Вовой что-то происходит. – Нет, я со своими в лес. На отрядном собрании решили, что буду разведчиком. – А, ну ладно… Блеск в его глазах померк, Юра погрустнел, а Вову кольнула совесть. – Я просто обещал! – поспешил оправдаться он. Хотя на самом деле никому ничего не обещал. Попроситься в разведку он только собирался… И зачем он врет? Снова! И кому? Юре! Но времени на размышления не оставалось – Вова слышал, что на площади замолк микрофон и протрубил горн, призывающий пионеров строиться и выдвигаться к месту проведения «Зарницы». – Ладно… Идем. – Юра пошел к выходу из корпуса и помахал Вове рукой. – Вечером, может быть, и увидимся, моя малышня тоже в лес просилась, но мы с Ленкой пока не придумали, как все устроить. Вова только агакнул и унесся в сторону площади – туда, где колонны пионеров под началом физруков и вожатых расходились в разные стороны – две команды, каждая на свою локацию. Но, избежав общества Юры, Вова не смог избежать собственных мыслей. Он не мог не думать обо всем, что произошло, о своих реакциях. Он не мог не думать о Юре. Так получалось, что, даже если Вова пытался не вспоминать об утреннем конфузе, все равно рассуждал о чем-то, что так или иначе касалось Юры. Например о том, как он там, справляется ли с малышней в штабе. И еще о том, что обещал вечером прийти к ним в палаточный лагерь с ребятами. А потом – о вчерашней ссоре, о разговоре. Каким виноватым Юра вчера выглядел там, у сетки корта! И таким искренним, что теперь Вова корил себя! Как он мог усомниться в нем? Как только мог – пусть лишь мысленно – назвать его вруном и не поверить в искренность его дружбы? А мысли о дружбе так или иначе возвращали Вову к тому, что случилось на зарядке и позже – в корпусе. Искренность дружбы… А сам-то Вова искренен? И если да, то почему так испугался случайного прикосновения? То, что это был вовсе не испуг, Вова совсем, ну вот совсем-совсем не хотел признавать. За этими тяжкими думами интереснейшее действие, одно из самых долгожданных и важных событий в пионерлагере – «Зарница», – прошло как в тумане и запомнилось лишь отрывками. Вова пытался сосредоточиться, но ничего не выходило. Он злился: «Сколько можно думать о посторонних вещах! Соберись! – И тут же бросался оправдываться: – Ну как это о „посторонних“? Разве Юра – посторонний? Нет, он очень… очень…» Но Вова так и не мог подобрать точного определения тому, насколько и в чем Юра для него «очень». Ирина Петровна разрешила ему быть разведчиком и даже обрадовалась Вовиному стремлению, убежденная, что он обязательно раскроет диспозицию вражеской базы. Вовина команда расположилась на отведенной для них территории. В компании Ваньки и Михи Вова принялся ставить палатку, как вдруг его огорошили совершенно безрадостной новостью – Маша напросилась в разведку с ним. Просилась она долго, хныкая и заламывая руки, – Ирина не хотела оставлять их наедине, но все-таки сдалась и отпустила. Застегивая гимнастерку, Вова поглядывал на них искоса и задавался всего одним вопросом: на кой, спрашивается, Маша к нему в пару? Ее мотивы прояснились совсем скоро. Стоило оказаться посреди леса, где уже могли шнырять вражеские шпионы и бойцы, как Маша, помявшись несколько минут, скромно спросила: – Вов… Вы же с Юрой дружите?.. Вова закатил глаза и цокнул языком – ну, все ясно. Зачем же еще он нужен девчонкам? Чтобы выполнять функцию рупора, разумеется, – трещать про вожатого пятого отряда! – Вов, а почему он на дискотеки не ходит? Сначала Вова пытался ее игнорировать. Решил, что, если станет показательно молчать и не будет отвечать на вопросы, она поймет… И Маша, наверное, поняла. Вот только не успокоилась: – Ну Вов, но я же не прошу тебя делать что-то там или… Ну просто расскажи! У него девушка есть, да? Спустя вопросов десять, которые стали повторяться заезженной пластинкой, Вова начал злиться. – Вов, ему Полина нравится? Он же наверняка делился с тобой… Он так на нее посмотрел на прошлой репетиции… – Как «так»?! – вспылил Вова. – Ни на кого он никак не смотрел! Он сюда вообще-то работать приехал! От неожиданности Маша остановилась, уставилась на него и испуганно моргнула. Вова кивнул ей идти и добавил тише: – Маш, мы на разведке, понимаешь? Если нас с тобой заметят и возьмут в плен или убьют, наши потеряют целую кучу баллов! И она успокоилась. Минут на двадцать. – Вов… А он что-нибудь обо мне говорил? От раздражения у него на загривке зашевелились волосы. – Ну Вов… Тебе что, сложно сказать? Понимаешь, просто… – Она покраснела, подошла ближе, дернула Вову за рукав. – Понимаешь, Юра… он мне нравится… Но он какой-то непонятный. Как будто никого не замечает вокруг, как будто ему никто не интересен… Поэтому ты – моя единственная надежда, чтобы с ним сблизиться… – Сблизиться? Маша, вот только не надо впутывать меня в свои дела. Мне и так из-за тебя досталось. Хватит. – Ну Вов, разве я много прошу? Просто узнай у него про меня. Ты же можешь. Вы ведь с ним часто бываете вдвоем. Ночью, например, или днем в отбой просто скажи ему… то есть спроси… – Постой-ка, – велел Вова и остановился сам. – Откуда ты знаешь, что в отбой я ухожу к нему? – Тоже мне секрет! Все об этом знают. И что по ночам ты тоже с ним. – А сама-то ты по ночам с кем и где шатаешься? Маша опешила: – «Шатаюсь»? Сам ты шатаешься! И вообще, это не твое дело! – Это мое дело! Потому что Ирина думала, якобы мы с тобой какие-то шашни крутим. Вдобавок из-за этого она с Юрой поссорилась, так что твои прогулки теперь касаются и его. Почему она так подумала? С кем ты шатаешься и где? И при чем здесь я? – А мне-то откуда знать? Ирину об этом и спроси. И про меня спроси. Только не ее, а Юру… Я ведь сама не могу: во-первых, это неприлично, что он обо мне подумает? А во-вторых, у меня даже случая нет, чтобы просто поговорить. Ты все время рядом. Помоги, а? Давай не за просто так. Давай я уступлю тебе скрипку? Не на весь спектакль, а на какую-нибудь композицию. Не «Сонату», конечно, а на что-нибудь попроще… Вову страшно раздражали такие расспросы. Но он держал бы себя в руках, если бы не последнее. – «Попроще»? – повторил он. – Попроще! Мне послышалось или ты удумала ставить себя выше меня? – Да что ты? Конечно, нет, я просто… – Размечталась. Ты ведь ставишь себя выше не только меня, а всех остальных. Думаешь, ты – единственная, кто его достоин? Пуп земли? Вот Юра взял, разогнался и влюбился в тебя. – Я себя выше не ставлю! – начала сердиться Маша. – Но почему бы и не в меня? Ты оглянись вокруг! В кого еще-то? – Она прыснула. – В тебя, что ли? Вова закатил глаза и от досады хлопнул себя ладонью по лбу. – Ты про Полину говорила, например. – Так значит, это она… – Я не знаю! И вообще, с чего ты взяла, что он в кого-то… Вова так разозлился и так разошелся, что не заметил слез, навернувшихся ей на глаза. Зато заметил мелькнувшие неподалеку в кустах за Машиной спиной желтые пятна – вражеские погоны. – Прячься! – прошипел он и сорвался с места. Разведчики вражеского отряда – в одном из них Вова узнал Ваську Петлицына – протопали мимо. Ни Машу, ни его не увидели. Вова определил по примятой ребятами траве, когда следует свернуть с тропинки, чтобы выйти к их базе, и отправился в путь. Маша, всем видом показывая, что дуется на него, шла молча. И наслаждающийся тишиной Вова спустя минут двадцать вывел их к вражескому лагерю. Желтая команда расположилась на территории, где лиственный лес переходил в хвойный. Песчаник под палатками был усыпан шишками и иголками, а в воздухе пахло смолой. Вова в очередной раз нырнул в густые кусты и принялся наблюдать за врагами издали. Но ничего исключительно интересного не заприметил – там происходило все то же самое, что и в Вовиной команде. Пара девчонок хлопотала у костра, Петлицын с напарником пересекали лагерь по центру – судя по всему, топали к палатке командира. Физрук Семен принимал у ребят спортивные нормативы: прыжки, приседания, отжимания, растяжку. Большинство ребят стояло на стреме вокруг желтого флага. Вова посидел в укрытии еще недолго: отметил на самодельной карте местоположение врагов относительно собственной базы и, сверившись с компасом, обрисовал путь. Теперь им с Машей предстояло целыми и невредимыми вернуться в свой лагерь, чтобы отдать информацию командиру Ирине и начать штурм. Он чувствовал себя выжатым лимоном. Грязным, пыльным и замученным лимоном! До базы он кое-как добрался, но на его пути трижды встречались вражеские бойцы, по перешептыванию которых Вова с Машей узнали, что все остальные разведчики их команды были обезврежены. Поняв, что они остались совсем одни и что теперь от них зависит очень многое, Вова по-настоящему испугался. Но страх, что их поймают и штурм задержится, был «хорошим» – рациональным. И на время перекрыл собой другой страх – «плохой», иррациональный, глубинный, стыдливый – подозрение, что с Вовой что-то не так. Когда они явились в лагерь и отдали разведданные Ире Петровне, деловитая вожатая, крутясь на месте и демонстрируя капитанские погоны на солдатском кителе, разделила бойцов на три группы: первая должна была остаться в лагере, чтобы охранять синий флаг, вторая во главе с нею – идти напрямик к вражеской базе, а третьей во главе с Женей она приказала пробраться к базе с тыла, то есть по обходному маршруту. К большой Вовиной радости, Ира взяла с собой Машу, а его отправила к Жене. Путь был долгим и муторным, потому запомнился перепутанными картинками бесконечного леса, гимнастерками товарищей, перешептыванием и волнением, что из-за шума, производимого десятком ребят, их засекут и поймают. Но все-таки войска были благополучно переброшены и оставлены в засаде ждать, когда другая половина явится на передовую. Женя лежал под кустом рядом с Вовй и лихорадочно шептал: «Желтые не ждут нападения с тыла, у нас есть преимущество, мы возьмем флаг раньше Ирины». Вова прыснул в кулак, ему хотелось добавить: «И бросим его к ее ногам». Как только был получен первый сигнал о прибытии войск, ребята выступили, но начался не организованный штурм, а какая-то детская драка. Все столкнулись, все смешалось в кучу-малу. То кружась в этой куче, как в центрифуге, то выныривая из нее и снова ныряя, Вова сорвал погоны у двоих ребят. Одного ранил – это был Митька, его левый погон остался на месте. А второго – Петлицына – убил, сорвав с него сразу оба. Когда Ириными молитвами и Ванькиными руками желтый флаг был взят, синий отряд встал строем и отправился восвояси, распевая военные песни. Ира светилась радостью. Женя, расстроенный тем, что первым к флагу подошел не его, а ее боец, плелся в стороне и тихо матерился. Вова хохотал и пел вместе со всеми: Спой песню, как бывало, отрядный запевала, А я ее тихонько подхвачу. И молоды мы снова, и к подвигу готовы, И нам любое дело по плечу! Но радость радостью, а от усталости подкашивались ноги. Хотелось покоя и тишины. Вернувшись в победно гомонящий лагерь и наскоро поужинав, Вова скрылся от шума в своей палатке и распластался на жесткой подстилке звездой. Пытаясь задремать, он закутался в спальник с головой, но сон не шел, ведь уснуть мешали не звуки с улицы, а собственные мысли. Теперь, как Вова ни старался, заглушать их не получалось. Если днем, занимая себя делами, он кое-как гнал эти мысли, то теперь, оставшись в одиночестве, больше не смог: надо набраться смелости и прекратить обманываться – то, что произошло на зарядке, не могло быть обычным утренним конфузом. Ведь интерес и желание смотреть на Юру оказались столь сильными и глубокими, что до сих пор от воспоминания об этом приятно щекотало в груди. Да что это? Как же так… Ведь неправильно засматриваться так на людей, а тем более на него… И неловко от того, что, если отбросить все отговорки и быть честным, взгляд отводить совсем не хотелось! Вове стало тошно от самого себя. Эта ситуация напомнила ему о случае, что произошëл несколько лет назад, но ни сам случай, а уж тем более этого человека вспоминать не хотелось. Он резко сел. Скинув спальник, потер лицо руками, с остервенением принялся чесать голову. Не потому, что она чесалась, а потому, что хотелось содрать с себя все эти постыдные мысли – не нужны они! Снаружи смеркалось, доносились звуки лагеря: кто-то бренчал на гитаре, лилась негромкая веселая песенка. Со всех сторон галдели десятки пионерских голосов, и Вове даже показалось, что он отчетливо слышит, как неподалеку пухляк Сашка делится мнением о гречневой каше, которую подавали на ужин. – Вечер только начинается, а ты уже спишь, боец? Сперва Вове показалось, что голос Юры ему снится. Но над ним действительно стоял он. В таком же, как у Ирины кителе, но с двумя отличиями: на Юрином сверкали блестящие пуговицы, а погоны на плечах были не капитанскими. Совершенно растерянный – мысли о причинных местах еще не до конца выветрились из головы, – Вова попытался поприветствовать его спокойно, но нервозные нотки в голосе все равно проскочили: –Здравия желаю, товарищ лейтенант. – Старший лейтенант, – смешливо улыбнулся Юра, повернувшись, чтобы продемонстрировать погоны полностью, и указал пальцем на звезды. – Ой, и правда, – неискренне удивился Вова и снова лег. – Жив еще? – Почти. Но они пытались! Представь, забыл пропуск получить, пошел в штаб, а мои на стреме, требуют предъявить. Повисли на руках и ногах и давай тянуть в разные стороны и колотить по спине. Они же не понимают, что кулаки у них хоть и маленькие, но бьют прилично. Все тело теперь болит. И плечи. Не разомнешь? – Н-нет… – заикнулся Вова. – Не умею. – А жаль… – Юра поджал губы и растянулся рядом на спальнике, с наслаждением выдыхая: – Как хорошо-о-о… Вова лежал, боясь пошевелиться. Юрино плечо с жесткими подплечниками и черными погонами «СА» – Советская армия – прижималось к его плечу. Вова не мог ни игнорировать это прикосновение, ни отодвинуться, прекратив его. А Юре, казалось, все было нипочем. Он повернулся на бок, посмотрел на Вову и прищурился – тот отвел взгляд. – Что это у тебя… – Он протянул руку к его всклокоченным волосам, но Вова отпрянул. Еще вчера он ни за что бы этого не сделал, но после произошедшего Юрины прикосновения ощущались слишком остро, будто пронизывали его с ног до головы, пугали. – Трава? – Юра хмыкнул. – Почему у тебя в волосах трава?.. – …А в голове опилки… – сконфуженно закончил за него Вова. – Разведчик. Весь день по лесу шатался. Юра посмотрел на него с печалью во взгляде. – А меня весь день доставала моя малышня… После обеда как сговорились, давай ныть: хотим как взрослые, хотим на «Зарницу» с ночевкой! Капризничают, канючат. Ленку чуть до крика не довели. – Юра положил руку под голову. – Саня и Олежка разбушевались так, что у меня и выхода другого не было, кроме как привести их сюда. Вова старался слушать его, но получалось не очень. Смысл сказанного терялся в желании тоже прикоснуться к Юре… Вова резко отвернулся и пробурчал: – Ирина говорила, что с тобой придет только несколько ребят. А остальные? – Я им сказал, что пойдут только те, кто лучше всех себя в работе штаба проявят. – И много проявивших? – Нет, я их строго отбирал… в основном наши театралы. Некоторые расстроились, конечно, но пришлось дать им выбор: либо идут несколько ребят, либо не идет никто, потому что я на себя такую ответственность брать не собирался. Ну и потом Ленка пообещала их вечером в кинозал отвести, мультики поставить… Вова поднялся и сверху вниз посмотрел на Юру – расслабленного, без следа усталости на лице. Ну да, он, конечно, по кустам не бегал и вражескую базу не штурмовал, но ведь малышня выматывает не меньше… – Пойдем к костру? Мы сейчас будем рассказывать всякие истории. – Страшилки опять? – буркнул Вова, пряча за фальшивым раздражением от страшилок недовольство самим собой. – Надоели уже, да? – кивнул Юра. – Мне тоже. Но нет, не обязательно же страшилки. Хотя если попросят, расскажу одну про Пиковую даму. Юра тепло улыбался, в его глазах плясали озорные искорки, но Вове вдруг стало безумно тоскливо на душе. И он буркнул: «Идем» – и пулей вылетел из палатки. Из-за этого треклятого утреннего происшествия ему теперь казалось, будто в Юрином поведении есть какой-то подтекст, будто не от усталости он лег и не из любопытства полез к его волосам. Но все это только казалось – Юра не мог ни о чем знать, просто не мог! Он же ничего не видел, но хотя всякие неприличные мысли иногда могли появиться в его ехидной и светлой недо-комсомольской голове. Юра вышел за Вовой следом и в недоумении уставился на него. Вожатого тут же окружили Олежка и Саня и повели усаживать на специально занятое ими для него место. А Вов, пользуясь временным одиночеством, уселся в отдалении от костра. Слушая Ирину Петровну, ребята так притихли, что даже до Вовы доносился ее негромкий голос: – …Первые пионерлагеря появились в двадцатых годах и были полевыми, то есть вместо корпусов первые пионеры жили в палатках. Помните кинофильм «Бронзовая птица»? – Дети закивали. – Было в точности как там. Разумеется, если получалось найти пригодное для лагеря здание, пионеры селились в нем. Но, как вы должны знать, ненадолго, потому что в те времена развитых городов, как сейчас, было мало и в основном люди жили в деревнях. Так вот, главной задачей пионеров того времени было помогать деревенским вести хозяйство, обучать грамоте детей… – …чтобы они строчили доносы и получали за это путевки в «Артек», – дополнил Вова, но его никто не услышал. Ирина Петровна продолжала: – Главным мероприятием в пионерлагерях было собрание вокруг костра, на котором обсуждались результаты работы пионеров за день: скольких обучили грамоте, скольким помогли, что построили или починили. Составлялись планы на завтра. Пионеры самостоятельно, без взрослых, решали, кто из них достоин похвалы, а кто – порицания, и проводили воспитательную работу… История пионерских лагерей Вове наскучила – Ира рассказывала ее каждую смену, потому что всегда находились те, кто об этом еще не знал. Сейчас, например, в роли главных слушателей выступали Юрины малыши, особенно Олежка, который был поглощен историей настолько, что выпучил глаза и забыл закрыть рот. Остальные вежливо молчали, молчал и Вова. Всматриваясь в ночную темноту, он внимал надоевшей истории, лишь бы она заглушала внутренний голос, который опять его донимал. Вдруг позади раздался негромкий, но отчетливый шорох. Определив, откуда идет звук, Вова напрягся. В кустах, что росли в паре метров от него, шуршал какой-то зверь! Вспомнив, что в этом лесу диких зверей уже давно не водится, он мигом догадался, что за животное планирует ночной набег на лагерь, и, никому ничего не сказав, на цыпочках подкрался к кусту. Тихий-тихий писк раздался откуда-то снизу справа, Вова озадаченно присмотрелся к основанию куста. Жухлая прошлогодняя листва, укрывающая землю, зашевелилась… Сердце ушло в пятки, а по загривку пробежался табун холодных мурашек: «А вдруг там змеи?» – подумал Вова в ужасе, и время будто остановилось. Медленно, стараясь не делать лишних движений, он шагнул от куста назад. Вова видел этих прелестных пресмыкающихся не раз и прекрасно знал, что приближаться к ним ни в коем случае не следует. Знал, что днем гадюки, как создания хладнокровные, любят погреть тельце под солнечными лучами, но знал еще и что июнь для них – период плодовитости, так что клубиться в гнездах они тоже любят. В памяти быстро заскакали фразы с уроков ОБЖ и биологии, что гадюка – как заводной механизм: чем ближе ты к ней подходишь, тем в более плотные кольца она сворачивается. А потом она как пружина: прыгает и кусает. Чем ближе укус к голове, тем опаснее. А Вова, дурак, отважно полез в кусты среди ночи, о змеях даже не вспомнив и никому ничего не сказав. Собираясь крикнуть вожатым, что, возможно, нарвался на змеиное гнездо, он уже успел попрощаться с жизнью и приготовился к тому, что на него сейчас бросится разъяренная гадюка, как тут бурый кленовый лист приподнялся и оттуда показался… нос-пуговка. А потом послышалось тихое «Фы-фы-фы-фыр». – Еж! – с облегчением вздохнул Вова, когда из листвы показались и колючки. Все-таки правду говорят, что первая мысль всегда самая правильная, а в первую очередь Вова подумал именно о еже. Еж тоже думал о Вове – его маленькие глазки-бусинки внимательно наблюдали за ним из-под куста. Присев на корточки и вытянув руки, Вова приготовился его схватить. Но зверь, вопреки ожиданиям, не удрал. Наоборот, он вышел к нему и уткнулся любопытным носом в кроссовок. После такого приветствия Вова просто не мог оставить его – столь милого и смелого – под кустом. Незваного гостя определенно нужно было показать детям! Хмыкнув, он снял куртку, укутал в нее нового знакомого и отнес к костру. Еж произвел настоящий фурор как среди первого, так и среди пятого отряда. Не дослушав Ирину, ребята повскакивали со своих мест и сгрудились вокруг Вовы. Отобрали ежа, стали передавать из рук в руки, пытались тискать и гладить. Умиляясь над тем, как смешно фыркает, окрестили Фыр-фыром. Никто, даже сам Фыр-фыр, не возражал против этого имени. Когда эмоции поутихли, нужно было решать судьбу Фыр-фыра. Ира объявила голосование, как поступить: отпустить его или отнести в красный уголок. Единогласно решили, что прежде всего ежа нужно накормить, а потом оставить для красного уголка. А когда все успокоились окончательно, поняли, что ежа до утра негде держать. – Я видел в полевой кухне коробки из-под тушенки, – вспомнил Юра. – Думаю, что Зинаида Васильевна не будет против, если мы возьмем одну. – Картонные? А не прогрызет? – с преувеличенным сомнением протянула Ира Петровна, своим тоном еще раз напомнив Юре о том, что мир между ними не установлен. – Даже если прогрызет, – вмешался Женя, – ничего страшного не случится, убежит в лес, и все. – Зинаида Васильевна нас за это по головке не погладит! – нахмурилась Ира. – Ира, чего ты хочешь? – спросил Юра. – Чтобы мы отнесли его в лагерь? Среди ночи и через лес? – Нет. Ночью не отпущу. Закрой у себя в палатке. – Я не один буду спать, а с мальчишками. – Ну придумай что-нибудь, – огрызнулась она. – Что ты хочешь услышать? «Под мою ответственность»? Хорошо, под мою ответственность. Нашла повод для скандала! – рассердился Юра. – Ребята, давайте не при детях. – Женя примирительно похлопал обоих по плечам. Дети, стоящие кружком, озадаченно переглядывались. – Если что, я найду Зинаиде хоть десять отличных коробок. Настроение Вовы и без того было не самым лучшим. А присутствовать при перепалке, причиной которой на самом деле был он – ведь из-за него же Юра тогда в театре брякнул про «влюбилась», – грозило испортить настроение окончательно. И Вова не спросил, а объявил: – Тогда я пошел за коробкой, – и, не дождавшись ответа, потопал к кухне. – Я с Давыдовым, – послышалось сзади, и вскоре Вову настиг недовольный Юра. Включив непонятно откуда взявшийся фонарик, он осветил Вове путь, хотя ночь была лунной и электрического света не требовалось. – А с тобой-то что не так? – спросил Юра сердито. – Вот только не надо срывать злость на мне, – буркнул Вова. – Все со мной нормально. – Нет-нет, я не собирался срывать. Если это так прозвучало, то извини. Но… Володь, мне кажется, что ты меня избегаешь. – Да нет, я просто устал. – Володя, ну не обманывай меня. – В его голосе прозвучала досада. – Я вижу, что что-то не так. Ты обиделся? Почему? Я что-то не то сказал? Или что-то не так сделал? – Юра окончательно встревожился и, заглянув Вове в глаза, положил руку ему на плечо. Но Вова не хотел, даже боялся телесного контакта и сбросил ее. А Юра совсем растерялся: – Неужели это до сих пор из-за тех журналов? – Да нет, просто… – Ну что ты заладил: «просто-просто»! Говори прямо: что не так? – Все нормально. У меня настроение с самого утра плохое, не хотел тебе портить. – И все равно испортил. – Чем это? – удивился Вова, остановившись возле кухни. – Тем, что избегаешь меня. Я ведь беспокоюсь… – Чего-чего, беспокоишься? – опешил Вова, но в груди почему-то потеплело. – За меня? – Ты же мой друг, конечно, я за тебя беспокоюсь, и волнуюсь, и… – Юра замялся и опустил взгляд. Поджал губу, потом прокашлялся и произнес осторожно: – Давай так. Если на самом деле что-то случилось, просто скажи мне, я все-таки… не чужой. А еще – вожатый. Я помогу. Ладно? – Ладно. Но я правда всего лишь устал. Все в порядке, Юр. – Но Вова не его, а скорее сам себя убеждал в этом. – Договорились, – кивнул Юра. – Завтра, пока все спят, мы собираемся сходить на рыбалку. Хочешь с нами? Или устал? Придется вставать в пять утра. – Ох, в пять утра – это караул… Если я не высплюсь, буду целый день злой, сонный и вообще сам не свой. – Ты и так сам не свой, – улыбнулся Юра, когда они, найдя коробку, повернули с ней к костру. – И я из-за тебя тоже! Мне когда Алешка сказал, что ты еще вчера отказался идти в штаб, я подумал, что обидел тебя, и вот – весь день все из рук валится, места себе не нахожу. На такие слова Вова просто не мог отреагировать равнодушно. Юра без него сам не свой? Места не находит, все из рук валится? Значит, Вова нужен ему. Как приятно было чувствовать себя нужным. Тревоги о том, что случилось на зарядке, отошли на второй план, захотелось, чтобы все вернулось на свои места. И Вова улыбнулся: – Хорошо. Ладно. Встану. – Только у Ирки не забудь отпроситься. – Конечно. Ты ей, если что, подтверди, что я с тобой. Где встретимся? – Я сам тебя разбужу. Вова был уверен, что проснуться в пять утра выше его сил. Он, конечно, заставит себя, но это будет не пробуждение, а воскрешение. Он и в обычные утра просыпался ой как неохотно, а тут еще и после такого напряженного дня… Но его опасения остались всего лишь опасениями. Стоило забраться в палатку, как усталость дала о себе знать – он уснул сразу же, как уткнулся носом в подушку. Но сон был тревожный – и тут мысли о Юре не оставили его в покое. Вова всю ночь повязывал ему галстук, постоянно путаясь в узлах, а потом касался его шеи. Под несмелыми прикосновениями Вовиных пальцев Юрина кожа покрывалась мурашками. А за ней уже в реальности все Вовино тело покрылось ими, и он проснулся резко, в панике. Открыл глаза, сел, тяжело дыша, попытался сообразить, где находится и сколько сейчас времени, надел очки. Вокруг стояли кромешная темнота и полная тишина, только ветер снаружи шумел, шелестя листвой в кронах деревьев. Тихо и осторожно, стараясь не разбудить Ваньку с Михой, Вова вылез из палатки и первым делом в свете луны посмотрел на часы – пятнадцать минут пятого. Вова вздохнул. Поспать бы еще, но сна не было ни в одном глазу. Небо начинало еле-еле светлеть. Вова прикинул – рассветет только минут через тридцать, но уже виднелось первое слабое зарево и далекие солнечные блики нового дня. Делать было нечего, и Вова отправился искать, где умыться. Нашел самодельный умывальник, висящий на дереве возле полевой кухни, плеснул в лицо воды. По телу пробежала дрожь, а на Вову напало желание вернуться в палатку, закутаться в спальник и никуда не идти. «Какая рыбалка, какая речка? На улице натуральный дубак!» И он побрел к палаткам, но не к своей. Решил найти Юру. Три палатки пятого отряда стояли треугольником, выходами друг к другу. Вова заглянул в каждую по очереди. В одной спали девчонки, в двух других – мальчишки. И Юру Вова сразу не узнал – тот лежал, завернувшись в спальник по самый нос. Рядом с ним похрапывал Санька, посапывал Пчелкин и посвистывал носом Олежка. Осторожно переступив через малышей, Вова подобрался к Юре и сел на колени рядом. Растрепанный спящий Юра выглядел смешно и как никогда глупо: видимо, читал перед сном тетрадь – она лежала на груди, а рядом валялся включенный фонарик, – да так и уснул, забыв снять читательные очки. Они сползли вниз и мешали, Юра щурился во сне и водил носом, будто ему снилось что-то неприятное. Вова не смог сдержаться – как можно тише хихикнул в кулак, стараясь не разбудить. Но все равно разбудил. Юра открыл один глаз. Моргнул, открыл второй, посмотрел сперва непонимающе, потом – подозрительно, потом – в ужасе: – Я проспал?! – и резко сел. – Наоборот, еще десять минут до подъема. – Вова снова хихикнул. Юра снял очки, положил их в карман, приложил палец к губам и взглядом показал сперва на детей, потом – на выход из палатки. – Ты чего проснулся так рано? – спросил шепотом, когда они вылезли на улицу. Вова пожал плечами: – Да и сам не знаю. Так получилось. Юра глянул на часы и сказал: – Ладно, уже все равно половина пятого, надо ребятню будить. Разбудишь? Я пока умоюсь схожу. Вова кивнул и полез обратно в палатку. Пока он будил малышей, Юра успел ликвидировать остатки сна и собрать рыбацкие снасти. К реке их маленькую компанию вел Юра – оказалось, что Вова слабо ориентируется на лесистой местности. А Юра как раз знал отличный рыбацкий пирс неподалеку от лагерного пляжа. Пока они брели к нему, вокруг совсем посветлело. – Ребят, все помнят, как нужно себя вести? – спросил Юра с назиданием. – Напомню. На пирсе не прыгать и не бегать, сидеть спокойно. Рыбалка – это вам не игра. Рыба любит тишину – будете кричать, напугаете ее и ничего не наловите! Но ребята вроде бы и не собирались шкодничать – они толком не проснулись, плелись за Юрой медленно и сонно, зевая через каждые две минуты. У реки шумели камыши и надрывно квакали лягушки. Вова глубоко вдохнул свежий влажный воздух и ступил на пирс. Доски чуть скрипнули под его весом. По воде стелился утренний туман, который разрезали лучи восходящего солнца. У самого пирса, по густому покрову ряски, прыгала маленькая неприметная птичка. Вова удивился – и выдерживает же ее такой ненадежный покров. Он даже и не мечтал, что найдет такую тишину и идиллию там, где присутствуют мальчишки из пятого отряда. Но в это утро у реки на рыбацком пирсе было тихо и мирно. Ни шкодник Пчелкин, ни взбалмошный Санька даже не собирались чудить. То ли до сих пор не могли проснуться, то ли просто были заинтересованы в рыбалке. Сидели на деревянном настиле, держа в руках удочки, и внимательно следили за поплавками – только бы не пропустить клев. Но рыба не клевала. Клевал Вова. Носом. – Может, рыба еще спит? – в шутку спросил он, широко зевнув. За прошедшие полчаса один раз клюнуло только у Олежки, но он не успел быстро вытащить удочку – на крючке осталась половина червяка, а рыба сорвалась. – Какая умная лыба! – Олежка тем не менее не унывал. – Челвяка укусила, а на ключок не поймалась! Вова то и дело терял связь с миром и проваливался в дрему. Недосып и вчерашняя усталость сказались именно сейчас. Сидящий рядом Юра тихонько подбадривал ребят: – Ничего страшного, в рыбалке же главное – не улов, а процесс! Это было последним, что расслышал Вова отчетливо. Он не заметил, как уснул. Только что следил за поплавком, а вот уже склонил набок голову и закрыл глаза, а по телу разлилась сладкая приятная нега… – Клюет! Клюет! – Громкий голос Сани ворвался в его сонный уютный мирок. – Тащи! – пискнул Олежка. Вова открыл глаза и обнаружил под щекой что-то твердое и теплое… Юрино плечо. Юрка резко поднял голову, заозирался по сторонам. Его удочка лежала рядом, а в сетке за спинами мальчишек плескалось несколько небольших окуней. Юра молча посмотрел на него, и усмехнувшись, нацепил на нос очки. Видимо они упали, когда он заснул. – Ой, что-то я… – Вова замялся, глядя на плечо, на котором только что лежал. – Уснул… – Правда? А я и не заметил, – делано удивился Юра. Он казался довольным и едва сдерживал смех. – Можешь еще поспать… полосатый. – Кто?.. – не понял Юра. – У тебя складки ткани на щеке отпечатались. Вот тут. – Юра ласково коснулся его скулы и рассмеялся. А Вова, впервые оказавшись так близко к его лицу, разглядел на Юриных щеках ямочки.