Другая «Ласточка»

Дрема во время рыбалки не решила Воиной проблемы: спать хотелось ужасно. Он собирался компенсировать часы сна, которые недоспал ночью, во время тихого часа днем. Но у корпуса его ждал Юра. Заметив его высокую фигуру издали, Вова решил, что вожатый сейчас наверняка предложит снова пойти исправлять реплики в сценарии, и хотел отказаться. – Привет. – Показательно широко зевнув, Вова прикрыл рот кулаком. – Спать хочу – умираю. – Не время спать! – Юра лукаво улыбнулся и вытащил из кармана связку ключей, звякнул ими. – Я же говорил, что знаю, где находится барельеф из страшилки и у меня есть ключи от лодочной станции. Поплыли? Сон как рукой сняло. Вова в нетерпении хлопнул в ладоши и заметил, шутя: – О! А у дружбы с вожатым есть свои плюсы! Юра хохотнул и, спускаясь со ступенек крыльца, кивнул Вове, чтобы тот шел за ним. – А тебе ничего не будет за то, что ты ключи взял? – спросил Вова десять минут спустя, когда Юра склонился к замочной скважине ворот станции, подбирая ключ из связки. – А что может быть? Я же их не крал. Расписался в журнале и получил. Ключи у нас в администрации висят, кто угодно из вожатых может брать. – Даже на просто так? – удивился Вова. – Неужто ты считаешь, что вожатые – нелюди, которые не любят сбегать с тихого часа? – Юра подмигнул. За воротами и небольшим складским помещением раскинулся длинный причал, выложенный большими бетонными плитами. На воде, ударяясь о шины-кранцы, покачивался десяток лодок, каждая под своим номером крепилась к низким железным сваям тяжелыми цепями. – Ты с веслами обращаться умеешь? – обернулся Вова, шагая к дальнему краю причала. – А то! Каждое лето гребцом подрабатываю, когда нам разрешают поплавать. Возьмем вот эту. – Он указал на предпоследнюю лодку, выкрашенную свежей голубой краской, – у нее весла удобные. Дальше командовал Юра. Они стянули брезент, укрывающий лодку от дождя, и спустились в нее. Юра указал, как лучше усесться, чтобы соблюдать равновесие, и только тогда открыл замок и размотал цепь. Она громко звякнула о бетон, и Юра оттолкнул лодку от причала и вырулил на середину реки. – Течение здесь сильное, – предупредил он. – Полдороги на веслах – я, на обратном пути – ты. А то у меня руки отвалятся. – Ты точно знаешь, куда плыть? – спросил Вова с сомнением. – Конечно знаю! Прямо! Тут ни перекрестков, ни светофоров нет. – А если серьезно? – Говорю же, все время прямо, пока река не повернет. Кстати! Есть тут одно место… – Юра восхищенно взглянул на Вову. – Уверен, что тебе понравится. Туда точно нужно сплавать! – Что за место? – Ну… вожатые запрещают туда заплывать – говорят, что там опасно. Брехня это все! Я завернул туда однажды, конечно, меня потом отчитали, но… Давай сплаваем? Там очень здорово! Вова задумался, привычным жестом – за дужку – поправил очки. – Юр, вообще-то ты вожатый… – начал было он. – Тем более! Я разрешаю– нет проблем. – Ну не знаю… – протянул тот. – Ну Володь! – весело воскликнул Юра. – Ну не будь ты таким… таким Валолей. Там неопасно, если из лодки не выпрыгивать. Правда! – А если выпрыгнуть? Акулы? Крокодилы? – Пираты! А на самом деле – просто водоросли. Много! – И долго туда плыть? Юра повел плечами: – Да минут десять. Может, пятнадцать… – По такой-то жаре? – нахмурился Вова. Солнце в безоблачном небе и правда палило нещадно, а им предстояло плыть по неглубокой, но широкой, без единой тени реке. – Ну ладно. Но под твою ответственность! – все-таки сдался он. – Ответственность – мое второе имя, – хмыкнул Юра. Течение в этой части реки в самом деле было быстрым и сильным, а грести приходилось против него. Юра кряхтел, с непривычки долго подстраивался под нужный темп – все же в последний раз он упражнялся в гребле год назад. Какое-то время они плыли в полном молчании под мерный плеск весел о воду да шелест камышей. Справа раскинулся пологий берег, уходящий зелено-желтым полотном вдаль, к ограде пионерлагеря. Слева высокий, изрешеченный гнездами ласточек берег устрашал крутыми обрывами, торчащими из песочных стен корнями деревьев, заболоченными отмелями и нависшим сверху лесом. Но высоты деревьев не хватало, чтобы отбросить на реку приличную тень, и Юра, вдобавок ко всему махающий веслами, жутко потел. – Володь, я спросить тут хотел, – неуверенно нарушил тишину Юра. – Можно? – Ну спрашивай, раз уж начал. – Ты кривишься постоянно, как Маша за скрипку становиться, почему? – Да просто она играет так себе, и... Хм, тут придется рассказывать с самого начала. Я же раньше учился в музыкальной школе при консерватории, мечтал стать скрипачом… – Заметив, как от удивления округлились Юрины глаза, Вова опередил его вопросы: – …а не рассказывал, потому что не люблю даже вспоминать обо всем этом. Понимаешь… я очень любил скрипку, я жить без неë не мог. Нет, «очень» – не то слово, я фанатично любил. Всегда тянуло к смычку, с самого детства. Вова сделал большую паузу, подбирая правильные слова. Он крепко задумался, как объяснить и как показать Юре, насколько музыка была для него важна. Что он не представлял без нее свою жизнь и не представлял без музыки самого себя. С раннего детства она всегда была с ним, сопровождала звучанием в мыслях, утешала, успокаивала, радовала, снилась каждую ночь и играла каждую минуту бодрствования. Вова никогда от нее не уставал. Наоборот, в минуты тишины ему становилось тревожно, все валилось из рук, он не мог сосредоточиться. Порой, чувствуя себя фанатиком – ничто кроме скрипки его не волновало и не трогало, – Вова пугался своей отчужденности от большинства людей. Он будто существовал в другом измерении, пытаясь понять: живет ли музыка в нем или он живет в музыке? Она ли сверкает внутри него крохотной, но жаркой звездочкой или это он – внутри огромной, осязаемой только им одним вселенной? Но как было объяснить все это Юре? Другу, но все же человеку чужому и чуждому музыке? Вдобавок Вова никогда не говорил об этом вслух. Музыка была его личным, внутренним переживанием, и оно, тонкое и хрупкое, никак не хотело формулироваться в примитивные слова. – Я учился не в общеобразовательной, а в средней специальной музыкальной школе. Знаешь о таких? – Юра пожал плечами, а Вова объяснил: – Кроме обычных школьных предметов там преподавали музыкальные. Учиться нужно было десять лет, а потом без всяких училищ можно сразу в консерваторию поступать. Так вот, первые экзамены после четвертого класса я сдал на отлично, но с восьмого все пошло под откос. В конце восьмого всегда проводится экзамен, и на него помимо наших учителей пришли преподаватели из консерватории – смотреть и заранее подбирать музыкантов, которых возьмут после выпускного к себе… – Вова замолк на полуслове. Юра смотрел на него испытующе, чуть наклонив голову, не моргая и не дыша. – Ну? Вова остановился, вытер лоб и отвел взгляд. – Я провалился. Мне сказали «средненько». – Ну и что? Главное ведь, что не неуд! – Это музыка, Юр! Там все серьезно, там либо гений, либо ничто. «Середнячков» в музыке не терпят! Вот мне и посоветовали уйти, потому что, раз провалился на экзамене, места в консерватории мне было уже не видать. Но я же упрямый, я же остался. Зря остался. Полгода мешали с грязью, двойки ставили, гадости говорили. А когда окончательно вбили в голову, что я ничтожество, я ушел. Сам. Бросил все. С тех пор к инструменту не прикасаюсь. Юра молчал, а Вова, как завороженный, смотрел на реку. Думая о том, как тяжело, почти невозможно было после позорного вылета из школы заставить музыку замолчать, а потом научиться жить в тишине. Он до сих пор не поборол рефлексы и бил себя по рукам, до боли стискивал пальцы, лишь бы отучить их выводить любимые произведения и произведения собственного сочинения по любой поверхности. Вот и сейчас он невольно водил пальцами,будто смычком по колену, не узнавая, да и не стараясь узнать мелодию. – Но почему это выявили только в восьмом классе? – осторожно поинтересовался Юра. – Неужели раньше?.. – Да потому что я и мой талант тут вообще ни при чем! – фыркнул Вова. Юра раскрыл рот: – В смысле? – В прямом! Учился у нас сынок главы горисполкома. Посредственность полная и школу прогуливал, но в консерваторию поступить хотел. Вот его и продвинули на мое место. – Вова издевательски ухмыльнулся: – Как тебе такой расклад: Давыдов живет музыкой, но учиться он недостоин – «середнячок» же, а Вишневский школу прогуливает, но ему можно, он ведь – талант? Причем никаким талантом он не был! Каково, а? – Да уж… – протянул Юра, явно не зная, что на это ответить, стушевался и отвел взгляд. Вова старательно, но безуспешно душил в себе злость, которая вырывалась наружу, проступая красными пятнами на щеках, звуча желчью в голосе, сверкая лихорадочным блеском в глазах. Но тут он заметил, что Юра тоже раздражëн– даже его гребки были такими резкими, что лодку мотало Что его, что Вову успокаивать– бесполезно, наверное, поэтому Юра и молчал. А Вова, не желая развивать тему своего музыкального прошлого вспомнил один случай, о котором часто болтали ребята: – Я кое-что слышал о происшествии в прошлом году. Ольга Леонидовна говорила, что с тобой плохо обошлись. В общем-то, поэтому они решили взять тебя на эту смену – пожалели. Раньше я думал, что знаю не все о том случае, а когда познакомился с тобой получше, понял, что вообще ничего об этом не знаю. Расскажи, что случилось и почему? Юра глубоко вдохнул и медленно выдохнул. – Да знаешь, был у нас тут один вожатый… сволочь просто. Тот самый, у которого батя номенклатурный, ну, который... В общем, – Он перевел дух. – Мы и до Ласточки общались, но далеко не дружили. Как бы выразиться?.. Чуть ли не смерти друг-другу желали. – Юра зло хмыкнул. – Этот гад мне и дома проблем немерено доставлял, взять хоть случай с сигаретами, когда он сдал меня отцу. Батя тогда затолкал все, что у меня были, сигареты мне в рот, и заставил выкурить. Плохо потом было, ужас просто. Но на прошлой смене этот подонок решил еще и здесь подговнить – при всем лагере назвал меня жиденком! Тут уж я не выдержал, вмазал по роже, тоже при всех. Хорошо вмазал, нос расквасил, кровь хлестала… Я никогда так сильно не бил, – Юра горько усмехнулся, – боялся навредить. А тут словно с цепи сорвался, после первого удара повалил на землю, а потом схватил за грудки и бил. Долго и сильно. Этого подонка потом в реанимацию отправили, сказали, что сломны нос с челюстью и пара рëбер. А мне потом.. – Юра снова перевëл дух, но не дав ему продолжить, Вова спросил: – Погоди, а почему «жиденок»? Ты разве еврей? – спросил он, пытаясь увести Юру от болезненной темы. – По матери, – не глядя, мрачно подтвердил Юра. – Но как этот вожатый об этом узнал? По тебе этого вообще не видно, русский как русский: имя, фамилия, лицо, волосы – ничего еврейского. – Не знаю, наверное, в душе увидел… – Как это? – не понял Вова. Юра хмыкнул и легкомысленно пожал плечами: – Семейная традиция. И тут Вова сообразил. Вздернул бровь и совсем по-другому посмотрел на Юру оглядывая его с ног до головы. Вова смотрел ему в лицо полными какого-то священного трепета глазами –дошло, примерил на себя его шкуру. И, скривившись, оторопело прошептал со свистом: – Елки-палки, какой ужас! Вова покраснел, ведь из-за своего длинного языка Вова невольно влез в Юрино интимное но вылезать оттуда, честно сказать, желания небыло. А тут еще и внутренний голос вкрадчиво напомнил про казус на вчерашней зарядке и полный мурашек сон и вдобавок к жаре внешней обдал жаром внутренним, да так, что легкие скрутило. – Я этого не хотел. – Юра по-своему воспринял Вовины слова, и ошарашенное молчание, последовавшее за ними.– Во-первых, меня никто не спрашивал. Во-вторых, я был маленьким и ничего не помню. И в-третьих это вообще никого не касается. И никакой это не ужас! – Нет-нет, что ты. Я ничего такого! – Вова замотал головой, уже красный до корней волос. – И вообще, в этом на самом деле нет ничего особенного, это старая традиция, ей несколько тысяч лет, это нормально… в принципе… А ты религиозный? – Дурак, что ли? – Тогда тем более… Вова окончательно растерялся и оглянулся, лишь бы отвлечься. Вокруг не было ни следа цивилизации: ни домика среди зарослей, ни крыши на горизонте. Они проплыли уже не первый километр. Лагерь и станция давно скрылись за крутым поворотом реки, и теперь ребят окружал красивый, но скучный пейзаж – одинаковые редкие леса и дрожащие в жарком мареве поля. Взгляду было не за что зацепиться. Пожалуй, только за виднеющийся вдалеке высокий холм и крохотную беседку на нем. Но их путь лежал не туда. Юра вслух прикинул: уже совсем скоро они прибудут к месту назначения. Негромкий, снова раздавшийся Юрин голос вырвал его из размышлений: – И все же я очень рад, что ты рассказал мне об этом. В смысле, о музыке. Оказывается, я совсем тебя не знаю. – Как и я тебя, – пожал плечами Вова. – Я рассказал тебе про музыку не потому, что ты спросил… Точнее, ты, конечно, спросил, но я мог бы умолчать или как-нибудь обойти этот вопрос. Но тебе решил довериться. Юра посмотрел на него с благодарностью. – Знаешь… – тихо сказал он, – я могу открыть тебе самую страшную тайну, но о ней никому никогда ни в коем случае нельзя узнать. Обещаешь? Вова кивнул, недоумевая: разве он успел дать повод для недоверия? Конечно же, он не расскажет, в чем бы Юра ни признался. – Вот ты, Володя, отказываешься жить так, как велят. – Юра склонился к нему ближе и совсем понизил голос, хотя их некому было услышать посреди реки, в шуме камышей: – Говоришь, у тебя родственники в США… А сам ты никогда не хотел из страны уехать? Этот вопрос походил на риторический, но Вова ответил: – Ну… бабушка пыталась вернуться в Америку, это ведь ее историческая родина. Но не пустили. У меня там дядя, но двоюродный, так что вряд ли… – А я хочу уехать, – перебил Юра. – Вернее, не просто хочу, а это и есть моя главная цель! У Вовы отпала челюсть: – Но ты же комсомолец, такой… правильный, партийный, но ты же… – Именно поэтому я, как ты говоришь, «правильный» и «партийный» – чтобы добиться этой цели! Володь, логика ведь проста: из СССР свободно выпустят только коммунистов, еще свободнее – «проверенных» коммунистов и, само собой, «проверенных» коммунистов-дипломатов с дипмиссией. – А чтобы стать дипломатом, ты поступил в МГИМО… – закончил за него Вова. Юра кивнул. Пусть на несколько километров вокруг не было ни души, от его тихого голоса, от взволнованного тона и от того, что он несколько раз опасливо оглянулся по сторонам, по Вовиной коже пробежал мороз и зашевелились волосы. Услышь кто-нибудь Юру, его бы мигом выгнали из комсомола с позором. Вся жизнь и цели под откос! А он рассказал о таком Вове. Не потому он просил молчать, что не доверял, просто правда слишком опасная. – И куда ты хочешь? – спросил Вова. – В Германию. – На мустанге по прериям? – Вова нервно хохотнул. – На мотоцикле. «Харлей Дэвидсон» – слыхал о таком? Вова не ответил. О таком мотоцикле он не слышал, а про работу дипломатов ничего не знал, но за Юру стало тревожно. Тут же вспомнилось его «не при Сталине живем» – но ведь это так себе отговорка. Тем временем Юра чуть не пропустил нужный поворот. – О, а вот и оно! Вот тут, – воскликнул он и указал пальцем на стену камышей. Весло ударилось о дно – глубина в этом месте была небольшой. Юра развернул лодку и направил ее аккурат в камыши. – Ты чего делаешь? – удивленно спросил Вова. – Все в порядке. Помоги мне. Раздвинь камыши перед носом, только не порежься. Лодка прочесала дном по отмели, прошла сквозь заросли, и взору ребят открылась небольшая заводь, густо покрытая ряской и кувшинками. Течение сюда не заворачивало, и вода застаивалась, давая водной флоре разрастаться. Весла путались, Юре то и дело приходилось их доставать и снимать налипшие куски осклизлых водорослей. Вова не знал это место и не знал, зачем его привез сюда Юра. Оно того стоило, несмотря даже на специфический запах заболоченной воды и тучи жужжащей мошкары? По поверхности воды сновали водомерки, из камышей раздавалось надрывное кваканье, а некоторые особенно наглые лягушки расселись прямо на восковых листьях кувшинок, наблюдая за проплывающей мимо лодкой. Кувшинки тут были желтыми, такие везде встречаются, и Юра внимательно всматривался вдаль, обшаривая заводь взглядом. – Смотри, цапля! – крикнул он, махнув рукой в сторону заросшего густым камышом берега. – Где? – Вова ткнул пальцем в переносицу и прищурился, глядя в указанном направлении. – Да вон же она. Маскируется хорошо, зараза, от камышей почти не отличить. – Юра схватил его руку, навел на стену бурых растений, откуда торчал длинный клюв, и скомандовал: – Палец вытяни! Вова послушно вытянул палец, и Юра окончательно скорректировал направление. – А… Вон, вижу! – воскликнул Вова радостно. – Ух ты! – Что, никогда не видел раньше? Тот покачал головой: – Не-а. Какая забавная, на одной ноге стоит! Притворяется, что ее тут и нет вовсе. Юра следил за цаплей, а Вова поймал себя на мысли, что тот все еще держит его руку и Вова совсем не хочет, что бы он его отпускал… Впрочем, и Юра руку не убирал… Но разомкнуть пальцы все же пришлось, чтобы снова взять весла и направить лодку ближе к берегу. – Приехали, – объявил он. – Смотри, какая тут есть красота. Вова оглянулся по сторонам, непонимающе посмотрел на Юру, а тот кивнул на воду. Он развернул лодку поперек заводи, бросил весла и расслабился, разминая плечи. Повсюду, куда ни глянь, на воде качались белые цветы. Десятки крупных белоснежных кувшинок с густо-желтой, точно яичная, сердцевиной плавали посреди темно-зеленых лопухов-листьев, а над ними то замирали, то стремительно пролетали перламутрово-голубые стрекозы. Юра любовался заводью, его взгляд то замирал на цветах, то устремлялся за насекомыми. А Вова любовался им. Завороженно наблюдая за нежной улыбкой, которая блуждала на его губах, Вова готов был хоть сто раз грести сюда против течения вместо него и терпеть жалящую мошкару, лишь бы хоть еще один раз увидеть такое же восхищение в его взгляде. – Речные лилии. Круто, да? – Юра перегнулся через край и пальцами коснулся белых лепестков – так нежно и трепетно, будто трогал нечто хрупкое и драгоценное. – Они такие красивые. Будто из сказки о Дюймовочке. Вова вскочил со своего места, лодка под ним опасно качнулась. – Давай сорвем одну? – предложил он. Потянулся к цветку, взял его под соцветие и собирался дернуть, но Юра шлепнул его по запястью. – А вот это нельзя. Ты вообще знаешь, что эти цветы занесены в Красную книгу? Вова испуганно моргнул, уставился ему в лицо. – Вот поэтому я и искал их так долго, – нравоучительно продолжил Юра. – Плавают всякие, обрывают, а потом такие кувшинки оказываются вымирающим видом! А смысла в этом, между прочим, никакого нет! Это же лилии – водные растения, только вытащи их из воды, мгновенно вянут. Прямо у тебя в руке сжимаются и умирают. Их не получится держать в горшке или в вазе, как какие-нибудь розы. – Ладно, ладно. – Вова примирительно выставил руки перед собой, как бы показывая, что вот они – пустые, ничего не сорвали и не погубили. – Я просто хотел оставить себе… на память. – Ты и так их запомнишь. Это на самом деле стоило того, чтобы плыть сюда. Любуясь цветами, они посидели еще немного. Вова слушал кваканье лягушек, жужжание перламутровых стрекоз и думал о том, что ужасно устал жить в тишине. Не внешней, разумеется, а внутренней. Но, несмотря на печальные мысли, здесь ему было до того спокойно и легко, что хотелось остаться до самого вечера, однако, взглянул на наручные часы и забеспокоился: – Уже час прошел, наверное, не успеем сегодня к барельефу? – Доплыть доплывем, но от берега до барельефа прилично топать… – Жаль… – грустно вздохнул Вова. – Тогда что, сразу обратно? – Это уж как хотите, у нас есть еще полчаса до горна. Давай посидим в теньке хотя бы десять минут? Вон там, у берега есть, видишь? – Вижу, – угрюмо кивнул Вова. Он и сам хотел бы охладиться, от жары все тело горело изнутри. – Но если поплывем туда, мы лилии повредим… Вова ожидал, что Юра покорится судьбе, а вернее – жаре и велит плыть обратно, но тот вдруг воспрянул духом и воскликнул, сверкая горящими глазами: – Володь, а давай искупнемся? Тут есть где. Река же, должно быть… Вова задумался. Кажется, вон там за поворотом было местечко. Пляж – громко сказано, но лодку пришвартовать можно. Одна проблема – у него не было с собой плавок. – Мне не в чем, Юр. Плавки в отряде, а трусы… – Вова замялся. Семейники… Искупаться в них значило насквозь промочить шорты. – Ну… не голышом же в шорты потом. – Зачем голышом в шорты, если можно голышом в реку? – ехидно подмигнул Юра, в предвкушении расстегивая рубашку, хотя ребята еще не двинулись с места. – А что? Ни одной девчонки за километр, никто не увидит. – Резонно, – признал Вова и повернул лодку в сторону пляжика. Но все-таки он растерялся. Раздеться… Нет, в действительности и правда ничего такого в этом не было, мальчики же. Вова сто раз купался нагишом. И не только купался – и в душ ходил, и в раздевалку, и никогда при этом не стеснялся перед товарищами. Но то товарищи, а то – Юра, это совсем другое. Но нет, он ничуть не стеснялся. Несмотря на все эти Юрины рассказы про религиозные традиции и кажущийся непристойным Вовин интерес, стыдно не было, было до онемения волнительно. Но отказаться? Ну уж нет! Вова кивнул. Но, помня вчерашний конфуз, отвернулся от раздевающегося Юры, а сам снял одежду, положил рядом очки и только когда тот нырнул. Окунувшись с головой и вынырнув, а едва успел протереть глаза, как Юра рванул на другой берег и уже почти что его достиг. Он бил по воде так сильно, что из-под рук фонтаном взлетали брызги и, переливаясь в солнечных лучах, появлялись и тут же исчезали маленькие радуги. «Вот это брасс! Бодрый, резвый, мне бы так уметь!» – позавидовал Вова, и его взгляд упал на Юрины плечи. Сама собой возникла полная искреннего восхищения мысль – он вроде худой, а плечи какие сильные! Вова так и стоял в теплой, как парное молоко, воде. Не шевелясь, любуясь тем, как Юра плывет, как грациозно и естественно он выглядит – такой свободный, такой раскрепощенный. Смотрел, как Юра остановился, помотал головой что то пробормотал, нырнул, и над водою на одну секунду показалось не прикрытое тканью то, чем вчера утром залюбовался Вова. Одно мгновение, он и разглядеть ничего не успел, но к горлу пробрался ком, а тело свело приятной, каких еще никогда не было, судорогой. Вова окоченел. И тут осознание всего, что происходит с ним, рухнуло на голову и пригвоздило ноги ко дну. Осознание столь чистое и простое, что ошарашило Вову: как же он раньше не догадался и почему только сейчас нашел этот единственный ответ на миллион вопросов сразу? Он же так прост! Ведь кто ему Юра? Друг. Конечно же, друг. Такой, при мыслях о котором сладко засыпать и радостно просыпаться. Тот, на кого так приятно смотреть, тот, от кого взгляда не отвести, любуешься им и любуешься. Самый красивый человек на свете, самый добрый и самый умный, во всем – самый. Тот, с кем интересно даже молчать – такой Юра ему друг. Друг, который «нравится» в том странном, глупом, общепринятом смысле. «Нет, не может этого быть!» – не поверил Вова. Это же ужасно, отвратительно... И сам Вова из за этого отвратителен. Даже ребята со двора об этом не шутили, а они знали всё обо всем и шутили над всем. Вова попросту не верил в то, чтобы друг так сильно стремился к другу, что… Он думал, что раньше ему было страшно. Вот, например, после зарядки, но на самом деле тогда это была так, тревога, а настоящий страх появился сейчас. Почему это произошло и что это такое? Вова – единственный, с кем такое случилось? Нет, чем бы это ни было и как бы оно ни называлось, это противоестественно, такого не бывает и не должно было произойти с ним! Наверно, болезнь какая психическая. Или просто усталость? Вова ж за эту смену так извилины напрягал, так утомился и выдохся, что, видимо, мозг забарахлил. Домой вернется, поплюет в потолок, и все у него снова станет отлично. Вот бы уже домой, только с Юрой расставаться совсем не хотелось. Хотелось другого – поделиться своим страхом и открытием с лучшим другом. Хотелось сказать ему заветное: «Ты мне нравишься, я счастлив, что ты есть». Но даже просто представить, как Вова будет говорить ему это, страшнее, чем прыгнуть с тридцатиметровой вышки в ледяную воду, хуже, чем нырнуть в бездну. Но если все-таки решиться? Если все-таки окунуться в омут с головой и сказать как есть – что тогда будет? В глубине души Вова знал, что именно: Юра рассмеется, думая, что смеется с ним, но на самом деле – над ним. Вот что будет. И даже если у Вовы откроется дар красноречия и он сможет объяснить, что на самом деле значит «нравишься» и «счастлив» и что Вова ничего от Юры не требует, а говорит это от радости и только затем, чтобы он просто знал… Юра все равно не сможет этого понять. Он сделает все, чтобы понять, но не поймет, не уложит в голове. Конечно, не сможет, ведь даже Вова еле смог. Как это объяснить Юре и как самому понять? Ясно пока было только одно: теперь Вова точно его не покинет, не бросит и не забудет. Километры не будут помехой, Вова останется ему преданным другом всегда и везде, куда бы жизнь его ни забросила, хоть на другой континент, хоть на Луну, хоть на астероид Б-612. Теперь Вова станет нуждаться в Юре еще больше и еще острее ощутит одиночество и пустоту, когда его не будет рядом. А еще он непременно познает горе. Оно настигнет его, когда Юра тоже переживет это чувство, но обращено оно будет не к трудному Вове, а к понятной другой. Вова стоял как вкопанный. Боясь пошевелиться, смотрел на Юру и думал, думал, думал. Голова кружилась, глаза слепило – брызги воды, будто искры, пылали на солнце, плеск стоял шумом в ушах. Ошарашенный, Вова смотрел, как самый лучший и особенный его друг пыхтит, отдувается и смеется, а сам не мог сделать и шагу. Замер всем телом по пояс в воде, руки по швам. Юра вскоре заметил его странное поведение и подплыл. Вова испуганно уставился ему в лицо и сделал полную глупость – прикрыл руками пах. Зачем прикрыл? От чего прикрыл? Инстинктивно и от стыда – голый все-таки. Но только ли телом теперь? Юра нахмурился: – Володь, все нормально? – И коснулся холодного даже на солнце плеча. – Что-то с ногой? Что ему соврать? Порезался? Нет. Юра попросит посмотреть, а предъявить нечего. Голова кружится? Тогда отправит в тень, а чем это лучше? От чего ему теперь вообще может стать лучше? – Ничего. Нормально, – вяло пробормотал Вова. – Ты белый весь… Судорога? Давай помогу… – Юра приблизился и сунул руку под воду, намереваясь коснуться его ноги. – Нет, не надо, сейчас само отойдет. Это не судорога, просто… просто я… устал и вообще все как-то не так. К барельефу, например, не успели. – Вова покраснел. Точно покраснел – щеки опалило жаром, будто к ним приложили грелку. – Нашел о чем переживать, – недоверчиво протянул Юра. Спустя несколько минут, когда оба оделись и уселись в лодку, Юра, так и не добившись от Вовы правды, попытался успокоить его: – В другой раз успеем. Давай весла, лучше я снова поведу. – На что Вова лишь вяло улыбнулся. Назад плыли куда быстрее, потому что течение само несло лодку вперед. Юра тихонько напевал какую-то песенку, Вова ее не узнавал. Он и не старался прислушаться и узнать, смотрел на воду и думал о «нравится». – Вот это ива! – вдруг воскликнул Юра, тыкая пальцем в сторону берега. – Видишь? Вон та огромная, как шатер… нет, как целый дом! Никогда таких не видел? Там, куда он указал, берег плавно спускался вниз, к самой реке. Небольшая песчаная отмель, с хорошим подходом к воде, наполовину скрывалась в густых ветвях плакучей ивы, склонившейся кроной в самую реку. – Давай остановимся, Володь, – попросил Юра. – Тогда мы к подъему не успеем, сам же сказал, – поспешил ответить Вова, но, увидев воодушевление в глазах Юры, предложил: – Может, завтра? – А если завтра у меня не получится взять лодку? – Тогда я постараюсь запомнить, как дойти туда по берегу. Сто процентов можно добраться без лодки. – Вова внимательно вгляделся в обрыв и в его верхнюю часть: – Я слышал, что вон там должна быть тропинка. Она начинается от брода, который возле нашего пляжа. Вожатые не пускают на нее детвору, но оно и понятно – это опасно. Берег песчаный, сыплется под ногами, а грохнуться с такого обрыва будет ого-го. – Давай завтра попробуем туда добраться? – в нетерпении предложил Юра. Вова опешил: – С каких это пор ты такой авантюрист? На приключения потянуло? Юра пожал плечами: – Хах, да, видимо, молодость вспомнил. – и улыбнулся ямочками. Вечером Вова отправился искать иву. Пытаясь отвязаться от назойливых пугающих мыслей о «нравится», он запоминал каждый поворот тропинки, каждый подъем и спуск, каждый бугорок и камушек и на поиски пути потратил немало времени. Вернулся в кинозал спустя целый час после начала репетиции. Актеры отыгрывали достойно, Юра был всецело поглощен процессом, а Вова, скучая, шатался по кинозалу. В кои-то веки скрипка молчала. Видимо, Юра попросил у Маши немного тишины, и теперь она, насупленная, сидела в зале недалеко от сцены. Вова то и дело поглядывал на инструмент и жалел о том, что вспомнил ту историю. Теперь ему очень хотелось подойти к скрипке, взять смычек и хотя бы на мгновение коснуться им струн. Даже звуков не извлекать, просто ощутить прохладное лакированное дерево под пальцами. Пока все были заняты действом, происходящим в левой половине сцены, Вова осмелился подойти к инструменту, в правую. Световой блик пробежал по струнам, и вдруг Вову охватила паника. В долю секунды он оказался в паре метров от скрипки. Кусая губы, посмотрел на неë затравленно, по старой привычке «потянул» пальцы. Вдруг в голове грянул внутренний голос, только чужой, не Вовин, – экзаменаторши, старой толстой тетки с химзавивкой. Вова даже удивился, что смог его вспомнить. Он постарался отвлечься или проигнорировать голос, но не смог. Он не хотел слышать, но слушал, и от этого было больно: «Протяни руку и коснись инструмента, вон он лежит. Играй что хочешь и сколько хочешь, все будет без толку. Все равно ты – бездарность и посредственность, и у тебя нет музыкального будущего. Играя, только сыплешь соль на рану». Конечно, именно этих слов она ему никогда не говорила. Это Вова говорил себе сам. – Ну все, привет, шизофрения, – ядовито прошептал он и скрылся за кулисами. Пока не кончилась репетиция, Вова бесцельно бродил по кинозалу и скучал. Мечтал попасть в рубку киномеханика, но она, как обычно, была закрыта. В огромном здании удалось отыскать всего одно более или менее интересное место – подсобку за сценой. Он забрался в нее и нашел там коробку с диафильмами и проектором, а после репетиции предъявил находку Юре. Несмотря на переживания, возникшие из-за Вовиного пугающего открытия, и на плохое настроение, мучившее весь последующий день, после отбоя он, конечно же, отправился к Юре и его малышне. Вместо страшилок всем пятым отрядом выбирали диафильмы. Мальчишки голосовали за «Приключения Чиполлино», а девочки очень хотели «Спящую красавицу». Спустя четверть часа жарких споров юные кавалеры приняли волевое решение: уступить дамам. Как только дети улеглись и сделали вид, что спят, Вова с Юрой вернулись на «их» место. Вова был хмурым как никогда. Даже разговаривать о чем-нибудь, а тем более переписывать сценарий ни сил, ни желания у него не было. Юра снова пытался узнать правду, но Вова был тверд и молчал как партизан. После нескольких бесплодных попыток Юра попытался поднять ему настроение, и весь оставшийся до общего отбоя вечер он только и делал, что мычал, причем весьма фальшиво, вальс из балета Чайковского «Спящая красавица» и раскачивал карусель в такт. Вова сначала молчал. Потом ворчал: «Слишком медленно. А тут – еще „м-м“. А тут медленнее…» Но потом все-таки растаял и принялся учить Юру правильно мычать вальс. Домычался Вова до того, что всю последующую ночь ему снились балерины, а в голове впервые за полгода зазвучали не слова, а музыка. Таких трудных дней и сладких снов у него не было очень давно.