Другая «Ласточка»

Если до Вовиного «Великого открытия» его тянуло к Юре приятно – в предвкушении веселых разговоров и интересных занятий, – то теперь стало тянуть мучительно. Это состояние было для него непонятным, поэтому самым лучшим и безопасным для себя Вова считал вообще не встречаться и не видеться с Юрой. Если бы мог, он так бы и поступил, возможно, даже специально с ним поссорился. Но от одной лишь мысли, что он не услышит его приятного голоса и не увидит обращенную только к нему одному особенную, ехидно-ласковую улыбку, грудь сжимало до боли. Казалось, будто кто-то втиснул под ребра магнит, который так сильно и так болезненно стремился к Юре, что казалось, вот-вот разорвет мышцы и вывернет кости. Во всяком случае, все предшествующее утро Вова ощущал себя именно так и едва дождался отбоя. Во время тихого часа они отправились к иве по суше. Вчера в сумерках Вова исходил берег вдоль и поперек, благодаря чему найти дорогу днем не составило труда. Но вот дойти по ней до ивы оказалось куда сложнее. Путь петлял через густой лес. К иве не вела ни одна из тропинок, и идти приходилось напролом, путаясь в высокой траве, пробираясь сквозь заросли кустов, перешагивая через торчащие из земли корни. Если Юра в лесу чувствовал себя как рыба в воде – он знал эти места, – то за самим Вовой нужен был глаз да глаз. Один раз он чуть не свалился с обрыва вниз, в реку, оступившись на зыбкой песчаной почве, а в другой – едва не плюхнулся в небольшое болотце, не заметив его в зарослях камышей. Каким бы трудным ни был путь, он того стоил. В солнечном свете ива казалась живым шатром, в тени которого так и хотелось скрыться от дикой полуденной жары. Листва водопадом струилась до самой земли, из-за тяжелой зеленой шапки не было видно ствола. Раздвинув обеими руками пушистые гибкие ветви, ребята ступили под крону и оказались на крохотной полянке, будто ковром покрытой травой и тонкими опавшими листочками. Покров этот был пушистым и мягким и манил на него улечься. – Здесь еще и светло! – воскликнул Юра. Его голос, поглощенный зелеными «стенами», звучал глухо. – Я то думал, что под такую густую крону солнце не пробьется, а ты погляди – вон они, лучи. – И правда, редкие и оттого кажущиеся неестественно яркими косые лучи падали на траву. Юра прихватил с собой радиоприемник. Включив его, долго искал волну, а когда нашел, из динамиков, шипя и прерываясь, полилась классическая музыка. Вивальди. – Давай найдем другую радиостанцию, – предложил Вова. – Что-нибудь повеселее и чтобы звучала получше, не слышно ж ничего из-за помех. – Нет, мы будем слушать классику, – настоял Юра. – Да ну ее! Поищи лучше «Юность». Там твою «Машину времени» иногда включают. – Юра замотал головой, а Вова удивился: – Неужели не хочешь? Ты же ее любишь! – А ты любишь классику. Кто твой любимый композитор? – Из русских – Чайковский… – начал было Вова, но резко прервался: – Да какая разница! Зачем ты это делаешь? – А почему именно Чайковский? – проигнорировав вопрос, бодро поинтересовался Юра. Вова догадался – он принес приемник не просто так. Он пытался чего-то добиться от него, но чего именно – Вова не понимал, поэтому рассердился. – Юра, что это значит? – Он нахмурился и потянулся к приемнику. – Дай радио. – Не дам! – Юра спрятал его у себя за спиной. – Ты что, издеваешься надо мной? – взвыл Вова, уверенный, что Юра включил классику специально для него. Но зачем? Чтобы помучить? – Володь, а ты не задумывался, что все равно можешь попробовать поступить в консерваторию? Да, позже остальных, ну и что? – Нет! Сказано же тебе, не возьмут. Я – бездарность! Не стану даже пытаться. А ну выключи! Зачем душу травишь? – Ничего я не травлю. Я всего лишь ищу главную тему для спектакля. – Ответив, Юра посмотрел на него подкупающе честным взглядом. – Тогда что это за расспросы про консерваторию? – насупился Вова. – Во-первых, не расспросы, а всего один вопрос, а во-вторых, просто к слову пришлось. – А… к слову, ну да. Ладно. – Вова решил поиграть по его правилам. – Тогда зачем ищешь что-то еще, если уже решил оставить «Лунную сонату»? – Не решил, а отложил решение. А сейчас самое время искать новую. – Маша не успеет выучить, – хмыкнул Вова, не в силах сдержать злорадства. – Успеет, никуда не денется, – отмахнулся Юра. – Тогда, может, лучше пойдем в библиотеку? По нотам найти быстрее, чем слушая. – Какая еще библиотека? Время, Володя! У нас осталось очень мало времени. А так мы совместим приятное с полезным. А если ты прекратишь дуться и поможешь мне выбрать, то «полезное» будет только приятнее. Помоги, а? Я ведь совсем не разбираюсь в музыке. Я без тебя никуда! – Оно и видно: кто среди симфоний выбирает… – Разве нельзя сыграть мотив из симфонии на скрипке? – Да можно, только нужно ли? Ну ладно. – Вова чуть остыл и сдался. – Если уж совсем «никуда», то ладно. – Совсем, – кивнул Юра. Они укрылись за зеленой стеной свисающих до земли ветвей. Достали тетрадку и карандаш, намереваясь сегодня доделать сценарий для Олежки, но постоянно отвлекались. – «Ария из оркестровой сюиты номер три», – в очередной раз не дождавшись диктора, объявил Вова. Он узнавал все мелодии с первых нот. – Бах. – Не, не подходит, – вяло пробормотал Юра; они прослушали довольно много композиций, но так и не выбрали ни одной. – Если только у тебя случайно не завалялось симфонического оркестра, – так же вяло заметил Вова. Когда «Ария из оркестровой сюиты номер три» закончилась, Вова снова подал голос: – «Канон». Пахельбель. Он, кстати, потрясно звучит на скрипке. Но опять не для нас – слишком веселый. – Правда? – приободрился Юра. – Вот бы послушать… Может быть, наиграешь мне? – Вова бросил на него уничтожающий взгляд, и Юра поспешно заверил: – Шучу-шучу. Хотя… Знаешь, а мне правда было бы интересно посмотреть, как Давыдов Вовка стосит со скрипкой, в костюме, причесанный, с прямой спиной, и прилежно музицирует. – Юра хохотнул. – Началось, да? Ты теперь от меня не отстанешь? – Не-а. – Он улыбнулся, но, заметив, что Вова снова начинает хмуриться, вернулся к переделыванию текста: – Так, нужен синоним «спрятать»… – «Засунуть»? Засунуть в бревно? А что, годится. Юра снова хохотнул: – Давай-ка лучше «положить». Спустя два предложения и полчаса Вова отобрал у Юры карандаш и сел на траву. Принялся грызть его и раздумывать над очередным синонимом. Юра устало лег рядом, закрыл глаза и закинул руки за голову. – Спать хочу, просто атас. – Он зевнул и потянулся так сладко, что на самого Вову напала сонливость. Веки потяжелели, тело расслабилось, еще чуть-чуть – и сам бы уснул. Но Вова сдержался. Тряхнул головой, сдвинул брови: – Ну ладно, я вчера умотался по лесу бегать, а потом и не выспался, но ты-то от чего устал? – О, да ты, наверное, думаешь, что вожатые в лагерях отдыхают так же хорошо, как дети, да? И совершенно не устают? – Ну… Не прям так же, явно, что по-другому, но чтобы вы отдыхали меньше – ни за что не поверю. Вы ж только и делаете, что командуете да поручения раздаете, а сами, пока другие работают, под ивами лежите и балдеете. – Вова улыбнулся. – Что, разве не так? – Тебе ли не знать, как малышня выматывает! У меня из-за них нервы уже ни к черту. Так что нам, вожатым, чтобы выспаться и набраться сил, надо больше времени, сна и еды. Особенно еды! – Юра воздел палец вверх. – И, кстати, это касается всех вожатых – опытных и не очень. Так что, когда видишь любого, пусть самого матерого вожатого, знай – он хочет есть. И спать. – Никогда не замечал за тобой вялости. – Это потому что обычно я злой, а когда злой, я бодрый. Вову развеселил этот разговор, он рассмеялся и сказал: – Ну так спи, злой вожатый, пока дают. – Нет, мы норму еще не выполнили. – Я доделаю, спи. Юру не нужно было долго уговаривать: он, не снимая кепку, закрыл глаза и тут же глубоко задышал. Похоже, он правда сильно устал, ведь уснул мгновенно. Играло радио. Сороковой симфонией Моцарта завершилась программа «Час мировой симфонической музыки». Второй скрипичный концерт Рахманинова открыл «Час русской скрипичной музыки». Под нежную вторую часть концерта солнце спустилось к верхушкам крон вдалеке. Особенно яркий луч, сверкнув, пробился сквозь листву ивы и пополз по Юриным скулам к глазам. Заметив это, Вова пересел левее, чтобы его тень закрыла Юрино лицо. Черкая сценарий, он почти не шевелился, лишь бы случайно не сдвинуться и не дать солнцу потревожить или разбудить Юру. Украдкой поглядывал на спящего – не проснулся ли? Порыв теплого ветра задрал край Юриной рубашки, обнажив пупок. Вова уставился на его впалый живот, на загорелую кожу, тонкую и нежную, как у девчонки. У Вовы явно была не такая. Он залез рукой себе под футболку, потрогал и убедился – правда грубая. Вот бы Юрину потрогать. От этой сиюминутной мысли дышать стало трудно, жар опалил щеки. Вова хотел отвернуться и дальше заняться сценарием, но, замерев, не мог отвести даже взгляда… Жар поднялся со щек на скулы, скулы свело. Вова уже не просто хотел, а жаждал коснуться. И одновременно боялся – вдруг Юра проснется. Но страх этот был до того зыбким и туманным, что развеялся очередным порывом ветра, оголившим еще один сантиметр Юриной кожи. Не владея собой, не отдавая себе отчета, Вова протянул к нему руку, опасливо и медленно. Юра вздохнул и повернул голову набок. Он все еще спал. «Такой беззащитный», – подумал Вова, навис над ним, занес руку. Его пальцы оказались над самым пупком. Он схватил краешек рубашки, и в голове вспыхнула мысль: «А смелости-то хватит?» Не хватило. Вова вздохнул и накрыл уголком ткани обнаженную кожу. Отвернулся. Растерянный, сидел, не двигаясь, так долго, что затекли ноги. На радио заканчивался второй скрипичный концерт Рахманинова, шла последняя, лучшая и любимая Вовина минута – самая светлая и невинная. Не то что Вова. Он выпрямил спину, попытался встать, но – вот так номер – не смог разогнуться. Тревога колючим холодом пробежалась по всему телу – Вова не мог осознать, что произошло, и мучился уже надоевшими вопросами: «Что со мной такое?», «Почему мне так тесно?» – Уже кончил? – внезапно раздался Юрин голос. Вова подпрыгнул на месте. – Что? Я? Нет, я случайно. Он натянул футболку пониже. – То есть? – не понял Юра. – Не дописал? – Нет, – настороженно протянул Вова. Он вскочил и рывком отвернулся от Юры, не мог на него смотреть – стыдно. Чтобы успокоиться, стал выполнять дыхательную гимнастику. Глубокий вдох, медленный выдох. Вдох. Выдох… Не помогло. Юра молчал. Мысли сыпались на Вову одна страшнее другой: «Почему опять? Вдруг он заметил? Но ведь он не мог – глаза же не открывал. А если все-таки заметил, что тогда? Скажу, что журналы вспомнил. Некрасиво получится, но он хотя бы поймет, – решил он, но тут же рассердился. – Да я ничего такого и не делал. Я только подумал. Я вообще-то имею право думать, о чем хочу! – А потом принялся успокаиваться: – Юра не мог ни увидеть, ни узнать», – но успокоиться так и не получилось. Что он там от ребят со двора однажды слышал – нужен холодный душ? Вова зло сплюнул под ноги и стал раздеваться. Юра тем временем сел, уставился на него подозрительно: – Володь, ты чего? – Жарко, – бросил тот через плечо, задрал ногу и плюхнулся в воду. В лагерь возвращались не спеша, молча слушая радио. Очередная композиция кончилась, началась следующая и первыми нотами выбила из Вовы все мысли. Он не головой, а телом ощутил, что знает ее, знает так хорошо, как ни одну не знал. Он словно услышал не скрипку, а родной полузабытый голос. Сердце стиснуло до того сильно, что стало больно дышать. Вова резко остановился. Юра, ушедший на пару шагов вперед, обернулся, но ничего не сказал. – Слышишь ее? – прошептал Вова, сдавленно, даже немного испуганно. – Кого? Мы тут вдвоем. – Не кого, а что – музыку. Это она, Юра! Ты только послушай, какая красивая. Юра поднял приемник повыше и замер. Нельзя было сделать и шага, как мелодию заглушали помехи. Ребята прислушивались, боясь пошевелиться. Вова, грустно улыбаясь, смотрел себе под ноги. Его внезапная бледность сошла, и появился румянец. Юра не отрывал подозрительного взгляда от его щек – Вова заметил это боковым зрением, но не обратил должного внимания на то, каким странным и пристальным оказался его взгляд. Вова вообще ни на что не обращал внимания, он весь погрузился в звуки: то наслаждался ими, то мучился, то грелся в них, то горел. – Очень красивая! Спокойная, гармоничная… – согласился Юра, когда композиция закончилась. – Что это? – ПИЧ, – торжественно прошептал Вова, продолжая смотреть вниз. Он не мог заставить себя поднять голову, а тем более сдвинуться с места. – ПИЧ? – Петр Ильич Чайковский. «Колыбельная», это вторая из восемнадцати пьес для скрипки. – Вова говорил как робот, без единой эмоции. А вот Юра, наоборот, воодушевился: – Знаешь, а эта «Колыбельная» идеально нам подходит… Правильно ты говорил – никаких ноктюрнов и любовной лирики! А это как раз то, что нужно! И как хорошо, что это Чайковский. Его ноты сто процентов есть в библиотеке, надо срочно пойти поискать… – Я так ее ненавидел и так любил… – невпопад ответил все еще потрясенный Вова. Эта была та самая конкурсная пьеса, которая все сломала. Но не воспоминание о провале так сильно его изводило. Вову душила память о том, каким он был счастливым, когда музыка присутствовала в его жизни, когда была важнейшей, неотъемлемой ее частью. И еще больнее в нем отозвалось напоминание – такого больше никогда не будет. Без музыки вообще ничего не будет. Не будет «будущего», без музыки Вове осталось только «завтра». – Та-а-ак… – протянул Юра до того напряженно, что Вова насторожился. – В общем, Володь, мне надоело делать вид, что я ничего не замечаю, – громко, четко, безотлагательным тоном заявил он. Вова захлебнулся выдохом: «Что он заметил? Что?!» Но Юра не заставил себя долго ждать и продолжил обеспокоенно: – Позавчера ты бегал от меня по лесу, вчера весь белый ходил, сегодня дышишь тяжело, румянец какой-то нездоровый. Раз ты сам ничего не говоришь мне о том, что с тобой происходит, то и я больше спрашивать не буду. Хочу только предложить – давай к Ларисе Сергеевне сходим? – Не-не, не надо. Со мной все нормально, просто пыль в глаза попала. Я же аллергик, ты не знал? – Вова не думал, что говорит, лишь бы сменить тему. – Но аллергия не проявляется… – поспорил было Юра. – Обострение у меня. Пойдем, – сказал Вова как отрезал и ринулся вперед, Юра за ним. Они прошли больше половины извилистого пути, когда Юра неуверенно пробормотал, что боится, батареек надолго не хватит, и выключил радио. Воцарилась тяжелая тишина, даже птицы не щебетали. Юра то открывал рот, то, не сказав ни слова, снова его закрывал, будто пытался о чем-то спросить, но не решался. На подходе к пирсу наконец решился: – По поводу этой «Колыбельной»… у тебя с ней случайно не связано что-нибудь особенное? Не пойми неправильно, но так бледнеть от музыки… это странно. – Юр, я уже все про себя рассказал, больше нечего. А чего ты все о секретах, будто у тебя их целый шкаф? – Ну, шкаф-то вряд ли, – усмехнулся Юра. – Главные мои секреты ты тоже уже знаешь, но, конечно, у меня есть и другие. Все как у всех. – Тогда давай самый страшный! Юра задумался и чуть погодя протянул неуверенно: – Таких друзей, как ты, у меня никогда не было и, наверное, не будет. И потом, в последнее время я узнаю в тебе себя, так что… Как уже говорил, я раньше сторонился людей. Этому, конечно, есть причина… И замолк. Он явно хотел сообщить что-то действительно важное. Вова не просто слышал по тону, он читал это по его напряженной позе, по стиснутым в кулаки рукам. Загоревшееся любопытство начало отстранять тревогу и печаль, навеянную «Колыбельной», а чем дольше Юра молчал, тем больше ее затмевало. – Ну? – устав ждать, не выдержал Вова. – Я как Чайковский, – отрезал Юра. – Как Чайковский – что? Юра обернулся и посмотрел ему в глаза. Так пристально, что Вове стало неуютно, он моргнул. Но вдруг Юрину задумчивость как ветром сдуло, он опять превратился в ехидного вожатого и заявил: – Музыку люблю. – О да, конечно! Ну спасибо тебе за честность! – Володь, а если серьезно, ты, что ли, не знаешь? – Юра усмехнулся. Смешок вышел странным, не как обычно– ехидным, а истерическим, что ли? – Что? – Ну, про Чайковского. – Как не знать, знаю: где родился, где жил, сколько и чего написал. А! Вот что интересно – последнее его произведение называется «Патетическая симфония». Патетическая – это значит пафосная, о жизни и смерти, – зачем-то уточнил он. – Так вот, он ее написал, сам дирижировал, а через девять дней после премьеры умер! – А, ну и хорошо. – Что хорошо? Что умер? Стой, я чего-то не понимаю… – Неважно. – Ну скажи! Юрин таинственный вид раздразнил Вову. Он стал крутиться вокруг него, умоляя: «Скажи, скажи!» – а Юра загадочно улыбался и качал головой, мол, забудь. И Вова забыл, но не об этом, а о том, что случилось под ивой. Совсем из головы вылетело. Такой приступ склероза уже случался с Вовой. Вот он расстроился до того сильно, что искренне посчитал, что до конца своих дней будет переживать о причине расстройства… Но вот Юра произнес пару слов, и поводы для переживаний ушли на второй план. Вот еще пара слов – и все забылось! Когда Вова в нетерпении уже пригрозил: «С места не сдвинусь, пока не расскажешь.» – Юра посмотрел на лодочную станцию, видневшуюся на другом берегу, и все-таки сдался: – Я читал его дневник. Переведенный на английский, зато полный. – Настоящий? Его рукой написанный? Не автобиография, а прямо дневник-дневник? – обалдел Вова. – Ага-а-а… – ответил Юра с хитрой улыбкой. Во всем его виде читалось «Наконец-то я знаю про музыку хотя бы чуть-чуть больше тебя». Ему было явно приятно производить на Вову впечатление. Вова смотрел ему в глаза и взволнованно «растягивал» пальцы, бормоча: – А я и не знал, что такой есть. А… И что там? А почему не на русском, на русском разве нет? – Есть, но просто те, что изданы в СССР, – купированные. То есть урезанные. – Как это урезанные? Почему? Ерунда какая-то: с чего это американцам можно знать больше, чем русским? Наш же композитор! – Да есть там, в этих дневниках кое-что… лишнее. – Что? – У Вовы загорелись глаза, он схватил Юру за руку и стал трясти. – Что? Ну расскажи, что? Каким он был? Как писал? – Он был очень капризным, страдал припадками ярости, пил. Много пил. Играл в карты, это у него мания была – карты. Вова сразу поник: – Ну и правильно, что этого в русских дневниках нет. Пусть дальше американцы ищут какие-то гадости о великих русских людях. А нам это не надо! Вот зачем нам знать о Чайковском плохое, зачем это помнить? И вообще… А ты-то почему рассказываешь о нем именно это? – Ты спросил, я ответил. И я говорю это все не для того, чтобы очернить, а чтобы показать, что он был обычным человеком. Ты знаешь что-нибудь о личной жизни Чайковского? Например, что он, несмотря на известность, никогда не был женат? – Ну не был и не был, какая разница? Мне это неинтересно. Лучше другое расскажи – как он писал? Юра снова посмотрел на Вову и кивнул: – Да, конечно, тебе интересно не это. Правильно. Как писал? По расписанию, каждый день. Расстраивался, если не получалось, но писал. Слушал произведения других. Хорошие, чтобы брать пример. Модные, чтобы быть в курсе. Плохие, чтобы разбирать чужие ошибки и самому их не повторять. – А часто он был недоволен тем, что написал? – Очень часто. – А он слышал музыку? Ну то есть, когда писал, у него в голове играла музыка? Или перед. Ну то есть… – Я понял. Играла. Но тоже не всегда. Разговаривая о Чайковском, они спустились к реке и перешли брод. Увлеклись так, что, услышав горн, синхронно вздрогнули от неожиданности и только тогда, очнувшись, поспешили к отрядам. Столкнулись с запыхавшейся Машей, сидящей на лавочках возле спортплощадки. Занятые беседой, не ответили на ее скромное «Привет!». Вернувшись в отряд, Вова построился вместе со всеми в шеренгу, но, в отличие от других ребят, Иру Петровну не слушал. Он думал, что Юра прав, даже великий композитор – в первую очередь человек. Такой же человек, как Вова. И что если даже двадцатипятилетнего, взрослого – а по Вовиному личному мнению, так и вовсе почти уже старого – Чайковского вместо скучного канцелярского будущего ждала музыкальная карьера, то, может быть, и у Вовы еще не все потеряно? Эта мысль, хоть и невероятная, воодушевила его. Где-то в глубине души затеплилось желание сесть за инструмент и сыграть что-нибудь бодрое и радостное. Может быть, «Канон»? После полдника Вова был нагружен общественной работой настолько, что рисковал не успеть закончить до самого вечера. И пытался отпроситься у Ирины Петровны с общественных работ, объяснить ей, что сценарий нужно доделать сегодня. Но Ирина была непреклонна. – Ирина Петровна, ну отпустите, – канючил он. – Мне очень надо сценарий дописать. Ну давайте я прямо тут рядом с вами буду переделывать, чтобы вы видели, что я не отлыниваю, а делом занят! Но вожатая на уговоры и мольбы не поддавалась: – Нет уж, Володя, кровати сами себя не застелют. Не вешай нос, мы с тобой в четыре руки быстро справимся. – Вы со мной? Неожиданно… – удивился, но в то же время и обрадовался Вова. Остаться с Ирой Петровной наедине значило иметь возможность задать пару важных вопросов и постараться помирить ее с Юрой. В последнее время, только Вова видел ее, сразу задумывался об этом. В четыре руки дело действительно пошло быстро. Вова подмел пол, Ира Петровна полила цветы и протерла подоконники, а когда они проверяли, хорошо ли заправлены кровати, Вова подал голос: – Вешать гирлянды меня отправили, потому что самый высокий из пионеров, матрасы с Митькой таскать – потому что самый сильный, спектакль ставить – потому что самый взрослый. А подушки укладывать почему? Самый ленивый? – Потому что еще не дежурил, – ответила Ира, отдуваясь. – Прекрати уже. Везде тебе чудится тайный умысел. – А что, если не чудится? Если умысел правда есть? – К чему ты клонишь? – напряглась Ира. – Женя?.. Но Вова перебил: – Нет, Маша. Почему ты тогда подумала, будто я уходил с ней? Ира заметно расслабилась. – Да не бери в голову. Мне просто так показалось. – Ладно, но почему? – Из всех ребят в отряде не было только вас двоих. А вы с Машей – самые взрослые, вам наверняка уже интересно… гулять. Да ерунда это, Володь, уже неважно. – Это очень важно! Вы из-за этого с Юрой поссорились. Ира пожала плечами и отвернулась, а Вова ринулся в бой: – Ир, пожалуйста, прости его! Ну распсиховался, глупость сказал. Он же не со зла, Юра вообще не злой. Ведь ты же сама вожатая, должна знать, как тяжело с малышами работать. Ира удивленно уставилась на него. Поставила парусом взбитую подушку и развела руки в стороны: – Ба! Владимир Леонидович со мной на «ты». Какая честь! – Ну правда, хотя бы выслушай его. Несмотря на отговорки и явный протест вожатой, Вова продолжал оправдывать Юру до тех пор, пока они не закончили дежурство и Ира не начала сдаваться. – Вот упрямый. А чего это ты за него говоришь? Если хочет извиниться, пусть сам придет, а не посредников подсылает. – А что, разве он не подходил? Сегодня после завтрака, вчера после костра… – Ну… – промямлила Ира, в последний раз оглядывая комнату девочек – палата мальчиков уже была готова. – Смотри-ка, опять цветы у Ульки. Полсмены в лагере, а уже вся в поклонниках, – улыбнулась она. А Вова продолжал донимать: – Юра не подсылал. Это я сам. Он ведь такой... буйный вожатый, это ты – профессионал, а он-то… Ну прости его, утомился, устал… – Ладно-ладно. Только ты ему передай, пусть сам извинится, тогда прощ… – Не досказав, она поправилась: – Тогда посмотрим. – Она разгладила покрывало, в последний раз осмотрела палату и довольно улыбнулась. – Мы молодцы. Можете быть свободны, Владимир Леонидович. В это время, сам Юра злясь на директора шëл к дыре в заборе, что бы обкурить обиду. Подойдя, он сунул руку под плиту, вытащил пачку. Достал попиросу и только собирался поджечь, как увидел на тропинке, ведущей к аллее пионеров-героев, Пчелкина. Он рылся в куче мусора. – Эй! – крикнул Юра, да так и застыл: с сигаретой в руке. Пчëлкин на секунду испуганно замер, а после перевëл взгляд с всë-ещë злого Юриного лица на сигарету. – Ага! Я всем расскажу, что ты куришь! – нагло заявил он. – А я расскажу, что ты по стройке шатаешься. Что ты тут делаешь? – Я-то клад ищу, а вот ты куришь! – Пчелкин высунул язык. – Не курю, а просто держу. Она ведь даже не подожжена, – ответил Юра, засовывая сигарету в карман. – А я все равно расскажу! Или вот что – спой песенку матерщинную, тогда не расскажу. – Пчелкин пошел на шантаж. – Не дорос еще до матерщинной. Любую спою, ругательную не буду, – сказал Юра, снова начиная злиться. «Я вожатый всë-же, тем более его. Так какого чëрта меня этот Пчëлкин шантажирует?!» Не удостоив его ответом, Пчелкин дал деру по тропинке на аллею пионеров-героев, крича во все горло: «Юра – дурак, курит табак, спички ворует, дома не ночует». Юра рванул за ним. Пчелкин свернул к кортам. Пользуясь преимуществами низкого роста, он не оббегал качели, лестницы и всяческие спортивные снаряды, а перекатывался под ними, легко юркал вниз, перелазил и прятался. Юре же приходилось их оббегать. Если бы не это, он бы мигом его поймал, но пока только беспомощно орал: «А ну, стой!» – и слышал в ответ: «Юра – дурак!» – Юра! Петя! – донеслось до его ушей, но не достигло сознания. Он бежал и бежал, пока наконец Пчелкин не оказался в полуметре от него: руку протяни – схватишь. Но над самым ухом прозвучало грозное: – Конев! Пчелкин! Стоять! Повинуясь рефлексу «Есть приказ? Выполнять!», и Пчелкин, и Конев остановились как вкопанные. К ним, пересекая корт, стремительно шла Лена. Лицо бледное, кулаки сжаты. На Пчелкина она смотрела так, будто хотела придушить его одним только взглядом. – Петь, ты где был!? Я тебя обыскалась уже! Пчелкин вопросительно посмотрел на Юру и шкодливо улыбнулся. Юра вздохнул: – Ладно, спою. Но только другую. – Тогда про кладбище. – Ладно, про кладбище. – Идет! – Что за сговор? – вмешалась Лена. – Что вы задумали? Юра? Взглянув в еë лицо, Юра понял разницу между Леной недоумевающей и Леной рассержанной. И поспешил еë если не утихомирить, то хотя бы отвлечь: – Ничего не задумали. Я увидел Петю на дорожке к стройке, он копался в куче строительного мусора… – Зачем? – перебила Лена, устремив строгий взгляд на Пчелкина. – Травмы есть? – Я клад искал, – пропищал Пчелкин, демонстрируя вожатой целые и здоровые коленки, локти и ладони. – Петя, в лагере нет никакого клада, – грозно прошипела Лена сквозь стиснутые зубы. Таким образом он старалась успокоиться, догадался Юра. Не очень-то хорошо у неë это получалось. – Юра же сам рассказывал про него. – Пчелкин обиженно шмыгнул носом. – Этот клад – выдумка. Юра подтвердит. Проверив, что травм у ребенка нет, что сам ребенок есть и что стоит напротив живой-здоровый и, как положено, с ног до головы грязный, Лена взяла себя в руки. Еë тон выровнялся, дышала вожатая ровно, сверкала глазами безобидно, молнии они не метали. – Лена правду говорит, не существует никакого клада, – поддержал его Юра. – Существует! Это, может, не золото-драгоценности, но клад есть. Вот я его и искал. – Петя, я запрещаю тебе ходить на стройку, там опасно. Еще раз сунешься туда – до конца смены на речку не пущу. Тебе все ясно? – Последняя порция ярости вышла из Лены с этим вопросом. – Сами обманули сначала, а теперь на речку нельзя. Это нечестно! – обиделся Пчелкин. – На речку можно. Прощаю на первый раз, но чтобы потом носа не совал… – велела Лена, и схватив бедного Пчëлкина за ухо, увела к пятому отряду. А в это время подошëл Вова, услышавший примерно половину разговора и проводив взглядом вожатую с Петей, подозрительно посмотрел на Юру. – А сам то ты что на стройке делал? – Курил, – честно признался он. Вова возвëл глаза к небу и поправив очки сказал: – И ты, Брут… Юра, ну разве так можно? Ты же в лагере, неужели не стыдно при детях?.. – Стыдно, конечно, но кто ж знал, что он туда сунеться? А по уставу, мне, впринципе можно. Он покачал головой и хмыкнул тихонечко: – Пчелкин и Конев – мы как натуральный зоопарк. – А террариум для комплекта не хочешь? – Вова, успокоившись кивнул на приближающихся ПУК. – Ну ты и язва! – Я-то тут при чем? Одна Змеевская, вторая Гнёздова, третья Клубкова. А я вообще по поводу Орловой хочу поговорить, – вспомнил Вова об Ире Петровне. Он хотел рассказать Юре о возможности перемирия, но подошедшие девочки обрушились на Вову, не дав и слова вставить. – А что сразу по фамилии? – обиделась Полина. – Будто имени не знаешь, – насупилась Ульяна. Ксюша промолчала. – А что пришли, небось костюмы готовы? – язвительно поинтересовался Вова. – Ну… да, – посмотрев на Юру, неуверенно протянула Полина. – Вообще-то не совсем, – призналась Ульяна. – Нет, – подытожила Ксюша. Ко всей честной компании, стоящей кружком, кто-то незаметно подошел. – Гхм… – извинился директор. – Здрасьте, Пал Саныч! – хором поздоровались все шестеро. – Здравствуйте, дети. Эм… гхм… Юра, подойди на минутку. Когда Юра с Пал Санычем отошли, а девчата упорхнули, Вова остался один. «Интересно, зачем директору Юра понадобился? Может уже провиниться успел, или от него, как от вожатого нужно что-то?» Когда Юра, наконец освобожденный от Саныча, стоял и оглядывался, ища кого-то. Вова подбежал к нему рассказать про Иру, но сперва спросил: – Зачем Саныч подходил? – Извиниться. При всех он не мог. Он вообще мужик скромный. Матом орет, но скромный. – Как это матом? – Вова решил, что неправильно расслышал. Не верилось, что он, Пал Саныч, на такое способен. Оказалось, способен. – Он час назад на меня матом при детях наорал. Хороша педагогика, правда? Какого вожатого будут слушаться дети, если при них на него директор орет? – Вот он… – Не выражайся! – рявкнул Юра сердито, но теперь Вова знал, почему он был так зол, зачем курить пошëл, и ничего на свой счет не принимал. – Тут дети. Действительно, рядом играли в ладошки четверо девочек из пятого отряда, при этом кричали в четыре горла: «Жили были три китайца: Як…» Вова нахмурился: – За что наорал? – …Як-цедрак, Як-цедрак-цедрак-цедрони… – За спектакль. День рождения «Ласточки» в пятницу, а у нас ни черта не готово. Но больше не «за что», а за кого. – Жили были три китайки… – Из-за меня? – ахнул Вова. – Нет, другой пациент. – Кто? – Догадайся. – …Цыпа, Цыпа-дрипа, Цыпа-дрипа-дримпампони… – Пчелкин? – Он самый. – Вот зараза. На него что, вообще никакой управы нет? – Он директорский племянник. Еще есть вопросы? – Все они переженились: Як на Цыпе, Як-цедрак на Цыпе-дрипе, Як-цедрак-цедрак-цедрони на Цыпе-дрипе… – Давай отойдем? – взмолился Юра. Они сделали пару шагов в сторону, и сразу стало спокойнее и тише. Своими визгами девчата выбили из Вовиной головы то, зачем он ждал Юру. Пытаясь вспомнить, Вова сболтнул первое, что пришло в голову: – А почему этот Пчелкин в театральный кружок не идет? – Он занят в это время, авиамодельный на щепки разносит. – Будущий инженер-конструктор? – Действующий инженер-деструктор. – О, прям как Матвеев! – Алеша? А, да, он тоже молодец. Только у Пчелкина узкая направленность, а у Алеши, видимо, жизненная философия такая. – Ага, только вместо Алеши гирлянду сломал я. А если бы сломал он, его бы за это только пожурили, а мне угрожают. – А ты научись творить зло с невинной улыбкой на лице. – Хороший совет. Прям с себя, списал, видимо? – Такие мы, мгимошники, двуличные. – Янусы, – усмехнулся Вова. – Полуэктовичи , – подмигнул Юра. – Ладно, шутки в сторону. Саныч предупредил, что завтра они с Ольгой Леонидовной придут посмотреть, как у нас дела со спектаклем. Так что, Володь, сегодня кровь из носу у нас должен быть готов сценарий. У меня сейчас море дел, давай ты без меня переделаешь, а? – Конечно. Конечно, давай, – протянул Вова. – Ты тогда иди подальше от устного народного творчества. Куда-нибудь, где поспокойнее, например в отряд. В тишине продуктивнее будет. – Он кивнул в сторону девчат, которые уже второй раз женили Яка на Цыпе, Яка-цедрака на Цыпе-дрипе и так далее. И в скором времени, Вова знал, у всех китайцев еще должны были родиться дети. – Ладно. Хорошо, – поспешил он ответить. – Ну ты человечище! Спасибо тебе! На репетицию можешь не приходить. – Юра отвернулся и крикнул через плечо: – Вечером на карусели, если что… – Юр, Юр! – Вова его догнал. – Я зачем ждал-то. Я уболтал Ирину поговорить с тобой. Подойди к ней сегодня, помирись, ладно? – Но… а она ничего не сказала, что за меня просишь ты? – Юре это явно не понравилось. А Вова подумал, что эти вожатые как сговорились: что Ирина, что Юра заявили одно и то же. Спасибо бы сказал, а он нос воротит. – Я просил только о том, чтобы она не уходила от разговора, – обиделся Вова. – Хм… ладно, – задумчиво произнес Юра. Потом оглянулся, будто ища Иру, но нашел не ее, а Машу. – О, Маша! Маша, привет! Пойдем со мной, если не занята. Маша выбежала с корта стремительно, улыбаясь так радостно, будто весь день ждала этого приглашения. С готовностью ответив: «Да, да, свободна», смутилась и покраснела. А Юра, молча кивнув Вове, развернулся и в компании Маши отправился к Лене, видимо, что бы найти Пчëлкина и спеть обещанную им песенку. Все бы ничего, но один Юрин жест так и бросился Вове в глаза – только Маша подбежала, Юра как-то слишком по-дружески коснулся ее плеча рукой. И вроде бы жест был невинным, ничего особенного не значил, но Вова с неприязнью подумал: «Только свистнет, как Маша уже тут как тут, и хвост трубой». А ему было поручено в одиночестве переписывать текст, будто его присутствие будет Юре мешать. Вову это все чуть-чуть насторожило. Но, оказавшись у себя в отряде, Вова занялся делом, и смутное нехорошее предчувствие мигом его покинуло – ведь и правда в тишине работалось очень хорошо. Как говорил Юра – продуктивно?