Другая «Ласточка»

Сам того не ожидая, Вова закончил переписывать реплики Олежкиного героя так скоро, что умудрился не просто явиться на репетицию, а успеть за несколько минут до начала. Радуясь одной только мысли, что сценарий наконец закончен, Вова вбежал в кинозал. Внутри было почти пусто. В зале присутствовали только двое: Маша и Юра, – тогда как остальная труппа еще не закончила общественно полезную работу и сновала с лопатами, метлами и тряпками по лагерю. Размахивая бумажками над головой, Вова бросился к сцене. Сосредоточенный лишь на том, чтобы не запнуться и не рухнуть со всей своей стасемидесятипятисантиметровой высоты, он не сразу осознал, что в театре что-то поменялось. Резко остановившись, Вова посмотрел на сцену и скривился от незнакомого жгучего чувства – Маша играла на скрипке, а Юра стоял возле неë и слушал. Вова будто очнулся ото сна. Он навострил уши и чуть не выронил листы сценария из рук – исполняла Маша отнюдь не «Лунную сонату», а другую, более красивую, более любимую и гораздо более ненавидимую Вовой мелодию. Незнакомое чувство ужалило еще больнее, когда он со скрипом и трудом узнал Чайковского, «Колыбельную». Ту самую пьесу, которую они обсуждали с Юрой, ту самую, с которой Вова провалился на экзамене. Маша играла ее неправильно. Маша играла ее отвратительно, будто не видела нот: то торопилась, где не следует, то медлила, а то и вовсе промахивалась по стурнам. Звуки то сплетались в гармонию, то скручивались в какофонию, и от этого кошачьего концерта у Вовы заболела голова. А Юре, судя по всему, нравилось. Расслабленный, он стоял, скрестив руки на груди, и кивал. Довольная собой Маша, отрывая взгляд от стун, влюбленно поглядывала на него и улыбалась. – Неплохо, но нужно потренироваться еще, – мягко сказал худрук, когда она закончила. – Но времени осталось мало. Думаешь, справишься? Маша кивнула: – Тогда я начну тренироваться прямо сейчас, пока вы репетицией заняты. Ладно? – Конечно, – ответил Юра. – Гкхм!.. – кашлянул Вова как можно громче, чтобы обозначить свое присутствие. Заметив его, Юра тут же расправил плечи. – О, привет! Принес законченный сценарий? – Да, – сухо ответил Вова. – Отлично. Знаешь, я нашел тебе роль. – Откуда ты ее взял? – Она была всегда. Просто ты не удосужился прочитать сценарий до конца. – И ведь Юра был прав. Зацикленный только на Олежкином тексте Вова совершенно забыл о других ролях. – Гестаповец Краузе. Роль второстепенная, но важная. Текста мало, но нужно, чтобы завтра он от зубов отлетал. Думаешь, справишься? – повторил он те же слова, что и Маше. Вову передернуло. Он не хотел. Немца, даже впоследствии убитого, играть было неприятно, в душе это расценивалось Вовой чем-то вроде предательства, хотя он понимал, что сильно преувеличивает. – Ладно, – вяло пробормотал Вова, протягивая руку за бумажкой с текстом, переписанным из Юриной тетрадки Юриной же рукой. И затянул уныло: – «Вы ведь из Ленинград? Ваш город давно взят, и если фройляйн согласится оказать небольшие услуги гитлеровскому командованию…» – Нет, сейчас не надо, – оборвал Юра. – Выучи сначала, потом будем репетировать. Сейчас мы будем тебе только мешать, так что… можешь быть свободен. – То есть? – Вова оторопело разинул рот. – Ты что, меня выгоняешь? – Нет-нет! – поспешил оправдаться Юра. – Просто даю тебе заслуженный выходной. Можешь поучить роль, можешь просто отдохнуть – ты же так много работал. Впрочем, поступай как знаешь. Вова, конечно, остался. Весь былой энтузиазм как ветром сдуло, настроение не просто упало, а рухнуло. Даже когда Юра торжественно вручил новый сценарий пришедшему вскоре Олежке, а тот заблагодарил их обоих и начал зачитывать реплики, никакой радости Вова не испытал. Когда в кинозале собралась вся труппа, ребята принялись прогонять отдельные сцены спектакля. Юра со знанием дела командовал юными артистами, Полина и Ксюша с заинтригованным видом о чем-то шушукались, а удрученный Вова сидел на привычном месте в первом ряду и боролся с желанием заткнуть пальцами уши. Маша, скрепя на скрипке, заучивала композицию, а Вова не мог слышать, как кто-то другой исполняет его конкурсное произведение. Он столько раз играл «Колыбельную» раньше, что ощущал себя не исполнителем, а композитором. Столько часов она звучала в голове, столько часов он провел за скрипкой, запоминая и экспериментируя, ища идеальное звучание и пытаясь угадать, каким это произведение представлял сам Чайковский. Так много сил было отдано «Колыбельной», что Вове казалось, будто она – его собственная. А теперь ее играл кто-то другой! Маша. Она прокручивала ее в голове, сживалась с ней, подстраивала биение своего сердца под ее темп и ритм, делала ее музыкой своей души и своего времени. А самое страшное – она играла «Колыбельную» только затем, чтобы угодить Юре, чтобы понравиться. И ведь ему нравилось! Он то и дело отрывался от репетиции, подходил к Маше, удовлетворенно кивал и говорил что-то негромко. Вове казалось – хвалил. Похоже, один лишь Вова понимал, что Маша играет не так, как надо, играет плохо и совершенно неправильно! Он знал, что мог бы сыграть куда лучше и Юре понравилось бы куда больше. Но заставить себя даже приблизиться к смычку было для него смерти подобно. А Маша все играла и играла. Заканчивала, начинала заново, снова заканчивала, снова начинала. И Вова наконец не выдержал. Он забрался на сцену прыжком и еле сдержался, чтобы не выхватить скрипку ине стукнуть ею Машу по голове. – Перестань! – выкрикнул он. – Хватит играть, говорю! Маша убрала смычëк от струн и испуганно уставилась на Вову. В зале повисла напряженная тишина. Все присутствующие побросали свои дела: Олежка замер, глядя в скрученный трубочкой сценарий, как в подзорную трубу, Юра – в кресле, Полина и Ксюша – с ладошками у ртов, Петлицын – с гармонью в руках. Все повернули головы и теперь пристально наблюдали за Вовой. Но ему было все равно. Собой он больше не владел. – Маша, это отвратительно. – раздраженно воскликнул он. – Ты играешь «Колыбельную» как какую-то польку! Куда у тебя аккомпанемент летит? Почему он заглушает основной мотив? А дальше что? Вот тут, – он ткнул пальцем в струны, – должно быть нежнее. А струны почему не зажимаешь? Ты вообще музыку не чувствуешь? Совсем не понимаешь, каким должно быть это произведение?! – Он перевел дыхание и чуть тише, но куда злее процедил сквозь зубы: – Маша, ты полная бездарность! Первые пару секунд она, замерев, переваривала услышанное, затем губы у нее задрожали. Вова прочитал по ним «Кто бы говорил», но Маша не могла произнести это вслух, лишь беспомощно хватала ртом воздух. А потом тихо заплакала. – Реви сколько хочешь, это не меняет дела.– заявил Вова и тут же почувствовал, что его берут под локоть и тянут в сторону. – Пойдем выйдем, – прошипел Юра, утаскивая его со сцены, а после – к выходу из кинозала. Они отошли к боковой стене эстрады, так, чтобы их нельзя было услышать в открытые окна кинозала. – Володя, что это такое? – разозлился Юра. – Как это понимать? Но Вова, насупившись, молчал. – Ну ты дал, конечно. Не находишь, что это уже чересчур? – чуть спокойнее сказал Юра. Он навалился спиной на стену и устало закрыл глаза. А Вова ощутил такое опустошение внутри, что был не в силах даже повысить голос. – Хватит меня воспитывать, – вяло огрызнулся он. – Ты поэтому просил меня уйти? Знал, что я закричу на нее? – Ага, – просто ответил Юра. – Я что, такой предсказуемый? – От этой мысли Вова еще больше пал духом: неужели он и правда так прост, что даже настолько личные, глубинные реакции можно предугадать в два счета? – Нет, – не задумываясь, ответил Юра. – Просто мне не плевать на то, что ты говоришь. Вова поднял на него удивленные глаза. Похоже, Юра предвидел и эту его реакцию, раз тут же кивнул, не глядя. Повисла неловкая тишина. Вова не знал, что сказать и надо ли было вообще что-то говорить. Одно знал: он не хочет, чтобы Юра сейчас уходил. Но ему нужно было возвращаться на репетицию, а перед уходом он, может, прочитает Вове даже нотацию. К его удивлению, так и вышло. Пусть всего пару минут назад Вова просил Юру больше его не воспитывать, тот все равно включил вожатого. – Ты хотя бы понимаешь, что поступил жестоко? – Юра наконец удостоил его взглядом. Прямым – в глаза – и как никогда серьëзным. – Жестоко? – Вова фыркнул. – Это Маша поступает жестоко. Она же вообще не понимает, что играет, Юр! Это классическая музыка, она сложная, ее невозможно понять за десять минут! Нельзя просто взять ноты, посмотреть в них и заиграть. Нужно чувствовать. Нужно погружаться в музыку, вкладывать себя в нее, пропускать через себя. У меня сердце кровью обливается, когда я слышу Машины потуги! Сам Чайковский в гробу бы перевернулся от этого! Юра слушал его, то поднимая, то опуская бровь. – Понимаешь? – на последнем издыхании спросил Вова. – Ничего ты не понимаешь… Нужно жить музыкой, как жил я, чтобы понять… – В принципе понимаю, – сказал Юра. – Наверняка не так хорошо, как ты, но все же… Тебе сложно, но это не отменяет того, что с Машей ты обошелся плохо. Володь, ведь о твоем музыкальном прошлом по-настоящему хорошо знаю только я! А Маша тут вообще ни при чем. Когда раздавали роли, ее назначили играть, мне теперь что… – Он запнулся. – Нет, я не буду ее выгонять! – Я не прошу, чтобы выгонял! Не давай ей «Колыбельную», это же невозможно слушать! – А давай без «давай»? Раз тебе так тяжело слушать ее игру, играй сам! Ты знаешь эту композицию, ты умеешь лучше… – Нет! – резко оборвал его Вова. – Даже не думай. – Ну почему? – По кочану! Не могу, и все! – И что предлагаешь делать? Как играет Маша, тебе не нравится, сам играть ты не хочешь… – Да пусть играет Маша, только не ее! – Но она нам идеально подходит! И Маша нам подходит, а ты… Ты должен попросить у нее прощения! – Вот еще! Я ничего ни у кого просить не буду! Никогда. – Да-да, «сами предложат и сами все дадут!». – Юра закатил глаза и вдруг покачал головой и улыбнулся: – Ну и ребенок же ты. – Сам ты ребенок! Я не боюсь извиняться. Просто эта Маша, она… она меня бесит! Юра невесело усмехнулся и развел руками: – Куда ни глянь, тебя все девчонки бесят. – Неправда! – воскликнул Вова, хотя, к своему ужасу, понимал, что Юра прав. А Вове хотелось, чтобы он ошибся, хотелось, чтобы кто-нибудь «нравился» так же сильно, как этот ехидный, вредный, всегда и во всем правый вожатый. Но нет. Здесь и сейчас Вову на самом деле не влекло ни к кому, кроме него. Здесь и сейчас Юра на самом деле не ошибался. И Вова решил, что пусть он хотя бы думает, что ошибается. Но врать пока не решался. – Нравилась одна, – честно признался он. – Тоня. Одноклассница бывшая.. – Ах… вон оно что. – Юрина улыбка из надменной стала искусственной. – А в лагере совсем никого? – Ну… нет, наверное. – Вова задумался, но вдруг, повинуясь не здравой мысли, а какому-то шальному импульсу, почти выдал сам себя с потрохами: – То есть… есть кое-кто, но для… нее я не существую. И своими же словами сам себе перекрыл кислород. Голова закружилась, замутило, липкий страх стиснул шею. В голове билась мысль: «Сейчас! Скажи ему сейчас. Такого случая больше не представится!» Но он не мог решиться. Молча, пристально смотрел Юре в лицо. Улыбка окончательно сошла с него. Юра столь же пристально смотрел Вове в глаза, но, в отличие от него, не мягко, не просяще, а требовательно. – Кто такая? – серьезно спросил он. – Девушка со двора, – ответил Вова. Сказать Юре правду он не мог, потому что сам не знал всей правды. А в глубине души надеялся: все пройдет. Но все же, а если рискнуть и рассказать – что тогда будет? Не прямо, а как-нибудь абстрактно. Ведь это никому не повредит. В конце концов, то, что ответит Вове старший товарищ, может пригодиться в будущем. У Вовы ведь, говоря по правде, близких друзей нет – одни лишь «ребята со двора», а с ними только хиханьки да хаханьки, ничего личного и честного. Правда, Вова и с Юрой не полностью честен, но это другое дело, это вынужденно. – Просто нравится? Или… или больше чем просто? – Голос Юры сделался непривычно холодным и хриплым, до того чужим, а тон до того грубым, что Вова его не узнавал. Ни к Юриному лицу, ни к обстановке этот тон не подходил. Впрочем, и обстановка казалась Вове какой-то нереальной: лагерь, пионеры, лето, жара. А внутри него – холод. Будто Вова был не здесь, а в каком-нибудь хмуром ноябре и только смотрел на себя и Юру со стороны, будто видел два фильма одновременно: из одного – картинка, а из другого – звук. – Больше чем просто… – выдохнул он и отвернулся, не в состоянии выдержать Юрин мрачный взгляд. – М… Это...хорошо, – ровно ответил тот. – Хорошо? – обалдел Вова. – Да ничего хорошего! Я, похоже… я, наверное, влюбился… Не знаю, не уверен. Просто такого со мной никогда не было. И в этом ничего хорошего нет! Мне тяжело, непонятно и вообще не очень-то и приятно! – Но почему ты решил, что не существуешь для нее? Ты ей признавался? – Юра шаркнул кедом по асфальту. Ни его лица, ни позы Вова не видел – он разглядывал кусты. – Нет. Это бессмысленно, – прошептал Вова грустно. – Она из другого… кхм… круга. Ей такие, как я, никогда не нравились и никогда не будут нравиться. Меня она просто не замечает, смотрит, но не видит. Для нее меня будто вообще не существует. Но на самом деле ее не за что винить и меня, наверное, тоже не за что. Просто так сложилось. – Конечно, ни она, ни ты не виноваты. Но знаешь, мне почему-то не верится, что на такого ровного парня, как ты, можно не обращать внимания. – Юрин тон изменился, стал теплее. И это тепло, его слова и Вовино понимание, что Юра искренне хочет поддержать его, придало смелости. И Вова решился на самый важный вопрос: – Что бы ты делал на моем месте? Как бы поступил? Признался бы, зная на тысячу процентов, что взаимности нет? – А что ты потеряешь, если признаешься? – Всё. – Ну, не стоит мыслить так категорично. – Я не мыслю категорично, все так и есть. Если она узнает, то ее отношение ко мне изменится и ничто не будет как прежде. А это значит, что я потеряю то, что имею сейчас. А лучше того, что есть сейчас, у нас никогда не будет. – Все настолько безнадежно? – Совсем, – кивнул Вова и поторопил Юру: – Ну так как бы ты поступил? Юра вздохнул, хрустнул пальцами. Он поднял взгляд и увидел, как Вова поправляет очки. Не как всегда – за дужку, а как когда нервничает – нелепо тыкая себя пальцем в переносицу. Тоже ощутив на себе чужой взгляд, Юра отвернулся от Вовы и высказался жестко, не задумываясь: – Если я влюблен, то даже не смотря на мою эгоистичность и сложный характер, я заинтересован в том, чтобы любимый человек был счастлив. – Юра выделил последнее слово. – Причем заинтересован в его счастье больше всех остальных, даже больше него самого. Поэтому я буду делать только то, что принесет ему благо. И если для этого нужно не мешать, я не буду мешать. И даже больше: если этому человеку будет лучше с кем-то другим, я не просто уступлю, а даже подтолкну его к другому. – Делать, как ты говоришь, наверное, правильно и хорошо. Но самому как жить-то тогда? – Как жил, так и жить, – пожал Юра плечами. – Делать все только для него, жертвуя собой? Сумасшествие какое-то… – фыркнул Вова. Похоже, Юра действительно был слишком взрослым, а он – полным ребенком, ведь не понимал его совершенно. Или не хотел понимать? Или боялся такой участи? Юра ответил жестко: – Почему ты решил, что «жертвуя» – это именно то слово? Жертва добровольна, ее можно и не приносить. А тут совсем другое – у тебя нет выбора и другого выхода тоже нет. Володя, задумайся вот о чем. Если у тебя есть все, чего хочешь, и ты полностью счастлив, но несчастлива она, как будешь себя чувствовать? Да ты начхаешь на все, если узнаешь, что любимый человек мучается! – Юра говорил решительно, с ожесточением, произнося каждое последующее слово громче предыдущего. – Володь, знаешь, если, делая что-то для любимой, ты переживаешь о том, что тебе чего-то не достанется, то ты эгоист. Тогда у меня хорошие новости: никакая это не любовь, потому что в любви нет эгоизма. Вова выслушал его внимательно, но не нашел, что сказать. Стало ясно одно: будь у Вови Юрин ум, он и без подсказок сообразил бы, что никаких «любовей» у него нет, а то, что есть, – детский лепет. Все же логично, все просто, все так и есть! Волна радости нахлынула на него, Вове вмиг полегчало. Вслед за радостью пришла твердая уверенность, что чувства к Юре непременно пройдут. Что все хорошо, что все временно, что мир с самим собой обязательно восстановится, надо только подождать. Но это будет потом, а сейчас Вове требовалось что-нибудь ответить. Хотя бы только затем, чтобы не закончить разговор на такой неприятной ноте. Едва сдерживая улыбку, Вова пробормотал первое, что пришло в голову, и тут же пожалел о сказанном: – Ты говоришь так, будто… знаешь, что такое безответная любовь. Ты ведь это не с неба взял, правда? У тебя уже было такое? – Было, – ответил Юра, не глядя на Вову. После небольшой паузы он снова скрестил руки на груди и грустно прохрипел: – И сейчас есть. На Вову лавиной обрушились двойственные чувства. Он радовался, что Юра доверился ему, радовался, что узнал его новую, скрытую от других сторону. Но в то же время его стала терзать лютая зависть, что эта девушка – не он. – Почему ты не с ней? – промямлил Вова, поникнув. – Потому что так нужно... – Но с чего ты вообще взял, что твоей любимой будет лучше с кем-то другим, а не с тобой? – Не «взял», а знаю. – Но разве ей не будет лучше с тем, кто ради нее готов на все, кто так сильно ее любит? – С кем-то другим, да. Но не со мной. – Но почему? – Да потому что я не святой, Володь! Не заставляй меня что-то тебе доказывать. Я все равно не буду. – Как хочешь… Ладно. – Вова замялся, а потом вспомнил и повторил деревянным голосом Юрин вопрос: – Кто она? – Не скажу. Это слишком личное, – грубо ответил тот. – Не доверяешь мне? Друг называется. – Думай что хочешь, я ничего не скажу. – Назови хотя бы имя. Нам же придется как-то ее называть, когда мы снова загово… – Мы больше не будем о ней говорить. Вова хотел бы обидеться, но не смог. Уж он-то прекрасно понимал, что такое – бояться раскрыть даже имя. Но, с другой стороны, Юрин дословный ответ «не скажу» прозвучал так, что не думать о нем было невозможно. Юра мог бы ответить неопределенно, например как Вов: девушка со двора, или одногруппница, или назвать любое имя. Но нет! Он ответил именно «не скажу», будто имя или характеристика в два слова могла указать на конкретного человека. И что за тайна такая? Она что, известная личность или… или Вова ее знал? Знакомая? Из лагеря? Размышления прервал Юра: – Хватит обо мне. Ты как, на других смотреть вообще не хочешь? Много красивых девчат вокруг. – Таких, как она, нет. Да и что мне? Даже если бы и нравился кто, я им не нравлюсь. – Он пожал плечами. – Я же не ты. В тебя вон все поголовно втюрились. – Да брось, так уж и все, – скептически сказал Юра. – Большинство. Да у нас театр – не театр, а гарем имени Юрия Конева! – Юра прыснул. Обрадованный тем, что на его лице промелькнула улыбка, Вова принялся доказывать: – Рассказывал же, как девчонки упрашивали, чтобы я тебя на дискотеку привел. – Помню такое, да, – ответил чуть повеселевший Юра. – Ксюша с Ульяной за это должны были Ваньку с Михой поцеловать при всех… в щеку… два раза. – Ого! – Юра цокнул языком и ехидно хохотнул, добавив: – Я бы на твоëм месте попросил для себя приз. Вова хмыкнул, пропустив последнюю реплику мимо ушей. – Но я про это уже и забыл как-то… – А ребят ты не предпреди? – Конечно, нет! Юра, с улыбной на лице задумался на пару секунд. – Слушай, – негромко произнес он, на что-то решаясь. – Раз такое дело, хочешь, я пойду на дискотеку? Прямо сегодня. – Конечно хочу! – Вова представил удивленное выражение лица Ксюши и Ульяны, когда он заявит им, что свою часть договора он выполнил и ждет, когда они выполнят свою. – Решено! Как только закончим, пойду уговаривать Лену поменяться. А пока давай-ка вернемся на репетицию, еще полчаса до конца. – Ты иди. – Вова махнул рукой. – Во-первых, у меня сегодня отгул, а во-вторых, я все равно не нужен. Проветрюсь чуть-чуть перед дискотекой. Встретимся у ваших корпусов на карусели. Юра кивнул ему и ушел в театр, а Вова, вспомнив кое-что бросился на стройку, к Юриному тайнику. Нужно было перепрятать сигареты, с которыми того застал Пчелкин. Не зря же он не один раз говорил о каком-то кладе, вдруг имел в виду Юрины сигареты? Возвращаться на место преступления днем Вова не решался, но сейчас для этого было самое время. Вернувшись с уликой, он обогнул здание кинозала, пролез сквозь росшие за ним кусты и с удивлением нашëл второй тайник. Он был не чета первому – маленький и узкий. Отвалившийся кусок цемента в нижней части стены, который легко вставал на место, а если его отодвинуть, открывалась небольшая щель, в которой можно спрятать сигареты. Но избавляться от них Вова пока не спешил. Время занятий в кружках вот-вот должно было закончиться. Пользуясь тем, что пионеры скрылись кто где, кто в домиках, кто на спортплощадках, а на улице было пустынно, Вова извлек из кармана пачку «Явы» с фильтром и коробок спичек, чиркнул, прикурил и затянулся. Хоть он и осуждал подобное, но сейчас, после такого эмоционального потрясения, ему попросту требовалось немедленно успокоить нервы. Он хотел немного прийти в себя, а еще – понять, кто она такая, Юрина тайная незнакомка, и незнакомка ли вообще? Кроме отдыхающих девочек, в «Ласточке» находились только две девушки – обе вожатые, Лена и Ира Петровна. Вова отказывался даже представить, что ею может быть откровенно некрасивая, очень полная Лена. Он понимал, что думать так – нехорошо, он стыдился своего мнения, но ничего не мог с собой поделать – они совершенно не подходили друг другу, никак. К тому же с Леной Юра вел себя исключительно по-деловому. Вова понимал, что полностью сбрасывать ее со счетов нельзя, но против воли мысли обращались к более привлекательной, на его взгляд, Ирине. Но и теория про Иру трещала по швам, ведь по его словам, Юра никогда не обидел бы любимую. Впрочем, помня те слова, что ради блага возлюбленной он способен ее оттолкнуть, Вова не исключал, что Юра мог сказать это намеренно. Выходило, что Ира все-таки могла быть его пассией. Вове живо представилось, как ночью, пока все спят, Юра идет на свидание с Ирой Петровной. В темноте и тишине маска ехидности спадает с его лица, и вот Юра уже совсем другой – искренний, пылкий и взволнованный – шепчет ей о своих чувствах. Может быть, даже целует ее, обнимает, просит быть ласковой с ним… Вова задохнулся от отвращения. Не пойми откуда взявшаяся злость заставила кулаки сжаться. Он едва сдержался, чтобы не треснуть по стене кинозала, но вместо этого почесал кулаком нос. Но, с другой стороны, зачем им скрываться? Вова знал из лагерных сплетен, что ни у Иры, ни у Лены мужей нет. Из-за Жени? Но разве что-то мешает им с Женей расстаться? Ответ был очевиден – сам Юра мешает, он говорил, что с другим человеком его любимой будет лучше. Но в остальном что тут такого – она вожатая, он вожатый? Если не станут выделываться у всех на виду, никто и не подумает их судить. Не мог же Юра попросту бояться слухов? А если боялся, уж он-то точно знал, что Вова умеет хранить секреты. Юра открывал ему такие тайны, за которые могут исключить из комсомола, чего только стоила история с Германией! Роман с вожатой – даже близко не такая вещь. Он не может быть более страшной тайной, чем то, что Вове уже доверено. Выходит, что это не вожатая. Но кто же тогда? Пионерка? Уж за что, а за роман с пионеркой Юра не расплатился бы даже исключением из комсомола. Себе и, самое страшное, ей он мог испортить репутацию на полжизни вперед. С такими вещами не шутят, такие секреты не выдают под пытками, особенно когда счастье любимого – а это именно то, о чем беспокоился Юра, – под угрозой… На его месте Вова бы и сам молчал. Молчал же о себе. Но все-таки кто она? Если это действительно пионерка, то тогда кто? Зажав сигарету в зубах, щуря правый глаз от лезущего в него дыма, Вова убрал заначку в тайник, закрыл куском цемента щель и вышел из кустов. Его взгляд случайно упал на окно, в котором был отчетливо виден весь зрительный зал театра. Происходившее там заставило слезящийся от дыма глаз нервно задергаться. Вова будто смотрел немое кино. Труппа строем вышла из кинозала, внутри опять остались все те же двое – Маша и Юра. Она до сих пор не успокоилась, сидела в кресле первого ряда и, спрятав лицо в ладонях, вздрагивала. Когда за последним актером закрылась дверь, Юра сел рядом. Сказал ей что-то на ухо. Вова ждал, что он поднимется и уйдет, но вожатый остался сидеть рядом. Продолжая говорить, гладил ее по плечу и волосам. Это выглядело… романтично. Слишком романтично и даже интимно, будто они – пара. «А что, если они действительно пара?» – подумал Вова, и странное жгучее чувство ужалило его так больно, как никогда прежде. Из крохотной точки под ложечкой боль растекалась по желудку и ребрам и стала жечь, распирать и пульсировать, как нарыв. Не в силах больше смотреть на них, Вова зло затоптал окурок и бросился прочь, в отряд. Вошел в спальню, упал на кровать, уставился взглядом в потолок и силой заставил себя успокоиться. Только вспомнил свой недавний спасительный вывод – эти чувства непременно пройдут, – как сразу же стало легче. Ведь он – не эгоист, но может, чувства его и правда ненастоящие, это просто блажь. Скорее всего, Вове так сильно не хватало романтики, что он нечаянно переключил все внимание на единственного близкого и приятного ему человека – Юру. Кто бы мог подумать? Вот вожатый и стал предметом Вовиной сильной, но дружеской симпатии. Вместо девушки какой-нибудь, – Юра. Как нелепо. В спальню толпой завалились парни из первого отряда и загалдели, рассказывая, как Алеша Матвеев чуть не повалил баскетбольное кольцо. Хохоча со всеми, Вова ощутил, как с каждой минутой злость и обида уходят, а настроение, наоборот, возвращается к норме. Но его все еще нельзя было назвать хорошим – в Вове играли отголоски досады, – а в такой вечер, как сегодня, настроение должно быть отличным. Рассчитывая его поднять, Вова сразу после ужина заявился в палату девчонок, рассказать Ксюше с Ульяной, что сегодня наконец приведет Володю. И не прогадал. В палате стояли шум, гам и крики. Все девочки, даже Маша, рассредоточились по углам и повжимались в стены, оставив в центре палаты место для едва не дерущихся ПУК. – Зачем ты выбросила мой лак? – кричала взбешенная Ксюша. – Да не было там ничего! – оправдывалась побледневшая Ульяна. Видимо, не ожидала такой реакции от подруги. – Было! Там еще на донышке оставалось, мне бы как раз на челку хватило! – Ксюшина стоящая колом челка тряслась в такт подбородку. – Иди теперь, вытаскивай его из помойки! – Девчат, я посмотрела в ведре, там нет, – принялась мирить подруг Полина, – Уль, может, мусорные баки еще не вывезли? Посмотри там? – Сама в помойку лезь! – возмутилась Ульяна, бледная не от страха, как сначала подумалось Вове, а от злости. Услышав такое, он сразу же развеселился. – Девчонки, ну не ссорьтесь. – Поля снова попыталась их помирить. – Я у мамы просила, она привезет лак, целых два баллончика. Точно-точно привезет! – Так когда это будет? – Ксюша почти плакала. – День рождения «Ласточки» только в пятницу, а до него что делать? – Мой начес прекрасно держится и без лака! – заверила миротворец Поля. – Ксю-у-уша, Улья-а-ана! – высунулся Вова из-за двери. – А у меня для вас новости. Одна плохая, вторая хорошая. С какой начать? – Что? – спросили хором все трое. Остальные Вовины одноотрядницы уставились на него, заинтригованно прищурившись. – Ладно, тогда с хорошей. Угадайте, кто сегодня придет на дискотеку? – Что?! – Ксюша аж села. Лохматая челка пластом упала ей на лицо. Похоже, для Змеевской хорошая новость оказалась плохой. – Ну что ты за человек такой, Давыдов? Ну почему сегодня? Почему не вчера, или не в день рождения лагеря, или в какой угодно день, когда у меня есть лак?! – «Спасибо» можете не говорить, – разрешил великодушный Вова. – Вы кое-что должны моим друзьям вместо «спасибо», помните? И это плохая новость. – Ну что ты за человек такой, Давдов? – опять завопила Ксюша, а Ульяна крикнула: – Да помним мы, помним! – А что не один раз, а два, не забыли?– Больше не в состоянии сдерживаться, Вова расплылся в широченной, ехиднейшей, как у Юры улыбке. Все девчонки, кроме ПУК, переводили ошалелые взгляды то на Влыу, то на Ксюшу с Улей. А наглая Змеевская, в отличии от второй, от этого даже не покраснела. А Вова покраснел. Но не от стыда, а от еле сдерживаемого смеха – уж очень забавно она сокрушалась. – Сказали же – да! Уля, ну почему, ну по-че-му ты выбросила лак?! Яблони вокруг танцплощадки были увешаны электрическими гирляндами. Огни светились, сверкали и переливались, разукрашивая желтыми и красными цветами синеву вечера. Из колонок лилась музыка. Установленной на эстраде аппаратурой управлял завхоз Саныч. Дежурные вожатые с повязками на руках патрулировали дискотеку, а пионеры уже вовсю танцевали. Тут и там мелькали знакомые лица из старших отрядов. Парни – нарядные, причесанные, пахнущие одеколоном – бросали по сторонам ищущие взгляды. Девчонки – накрашенные, разодетые по последней моде и все, как одна, с начесами – пребывали в томном ожидании, кокетничали, строили глазки и скромно пританцовывали. Чтобы не привлекать внимания, Юра с Вовой минут десять наблюдали за всеми, стоя в сторонке, под яблонями. Но стоило вожатому обогнуть ряд стульев в дальнем углу танцплощадки и выйти в лучи светомузыки, как по толпе будто прошелся ветерок. Первой их заметила Катя из второго отряда. Показывая на Юру пальцем, она склонилась к уху одной подруги, затем – к другой, и новость разлетелась со скоростью звука. Минуты не прошло, как Юру обступили щебечущие ПУКи, Маша и еще парочка самых смелых девиц. Вове даже стало его немного жаль – на лице Юры, за маской довольства ясно читалась безысходность. Кое-как отделавшись от назойливых дам, он схватил Вову за плечо и отвел в сторону. Уселся на стул и перевел дыхание. – Чего это ты? – спросил его Вова. – Разве танцевать не собираешься? – Зачем? – удивился тот. – Что значит «зачем»? За тем, что мы на дискотеке. Тут танцуют. Весело же! – Не очень, когда танцевать не умеешь, – заскромничал Юра. – Ну пойдем просто подергаемся под музыку. Смотри, вон как Матвеева гнет. Алеша Матвеев считал себя прогрессивным парнем, поэтому и танцевал он необычно, мудрено и ломано – сначала крутил обеими руками над головой, имитируя то ли сломанную марионетку, то ли исправного робота. Потом плюхнулся на асфальт и так же закрутил ногами. Сам Алеша однажды объяснял Вове, что это вовсе не конвульсии, а танец: «Он очень модный сейчас в Москве, Ленинграде и Прибалтике, „брейк-дэ-э-энс“ называется. Просто блеск! Атас какой сложный танец». Вова решил при случае поинтересоваться у Юры, знает ли о таком столичная молодежь. Но, видя его явно насмешливо-скептический взгляд, решил спросить как-нибудь потом. – Ну уж нет, «дергаться» я точно не стану, – хмыкнул Юра. – Да ладно тебе. Вообще, что ли, не будешь танцевать? Даже медляк? – Да с кем мне?.. – Юра немного покраснел. Вова прыснул: – Хочешь сказать, не с кем? Смотри, сколько желающих! Да тут каждая мечтает, чтобы ты ее пригласил. И действительно. Оглядываясь по сторонам, Вова ежесекундно ловил заинтересованные девичьи взгляды. По большей части смотрели на Юру, с надеждой. «А вдруг? – наверняка думала каждая вторая. – Вдруг именно меня пригласит?» Но Юра помотал головой: – Будет некрасиво танцевать только с одной из девчëнок, что, если на нее обозлятся другие? Так что… Да и вообще, я сюда не танцевать пришел, а посмотреть, как твоих дружков Ксюша с Улей поцелуют. Иди зови их, вон они. – Он показал в сторону, где стояли ПУКи. – Я здесь, а значит, свою часть сделки ты выполнил. Пусть теперь расплачивается. – Юра явно пребывал в хорошем настроении: говорил, ехидно посмеиваясь. Юрка хмыкнул и отправился к девочкам. Смелости ему было не занимать, как, впрочем, и наглости. – Девочки! – громко позвал он. – А вот и я. Все трое удивленно уставились на Вова. – Что? – не поняла Полина. – О чем ты… А! – Ага! – передразнил Вова. – Уговор есть уговор. Я его привел, выполняйте обещанное.– Вова кивнул в сторону стоящих неподалëку Ваньки с Михой. – А обещанного три года ждут! – пискнула Ксюша. Ей явно не хотелось ничего выполнять. – Ну нет, девочки, мы так не договаривались. Если вы, их сейчас не поцелуете, я сделаю так, что Юра уйдет. Да-да, вот так-то.Но… – Вова взял театральную паузу, – если он останется, то… вдруг пригласит на танец кого-нибудь из вас? Вова был уверен, что этого не случится, но глаза Поли и Ульяны заинтригованно блеснули. Одна только Ксюша не пылала энтузиазмом. Но вмешалась Ульяна: взяла ее под локоток и повела в сторону мальчиков. Ванька и Миха удивлëено поприветствовали подошечших к ним девочек, а когда те позвали их танцевать, так вообще обалдели. Вова стоял в сторонке, и наблюдал за этими двумя парочками. Их неловкие телодвижения и танцем назвать было сложно. Единственное, что позволили девочки, – по-пионерски взяться за плечи и топать в такт музыке, держась на расстоянии полуметра друг от друга. Вова иногда украдкой поглядывал на сидящего в конце танцплощадки Юру. Развалившись на стуле, тот сложил руки на груди и улыбался, наблюдая за танцующими ребятами. Вова то и дело ловил завистливые взгляды других ребят, что были на них направлены. А сами Ванька с Михой, грудь выпятили, приосанились, когда заметили, что на них смотрят. Когда песня закончилась, ребята о чëм то поговорили, девочки пару раз указали на Вову, и судя по вытянувшиися от удивления лицам, рассказали об уговоре, и, собственно о том, в чëм он заключался. Ну, мальчишки взяли себя в руки, и подставили щëки. Вова тогда на что то отвлëкся, а когда снова на них посмотрел, то увидел, как девочки уже уходили обратно к подружке. Ошарашенные Ванька и Миха пылко замахали руками, подзывая Вову к себе. Он повиновался. – Как? – воскликнул Ванька. – Как ты смог сделать это?! – Ты как их смог заставть?! – жалобно проныл красный, как рак, Миха. – А что тут такого? – наигранно удивился Вова. – Но все-таки как? Есть же какой-то подвох? – недоумевал Ванька. Вова помотал головой: – Не-а. Вы заслужили, – и, загадочно улыбнувшись, развернулся и потопал к Юре. Но Юры на стульях уже не было. Вова растерянно оглянулся по сторонам. «Может, к эстраде пошел, с Ирой мириться? К себе в отряд вряд ли уйдет без предупреждения». Уверенный в том, что Юра где-то здесь, просто нужно его найти, Вова отправился к дальнему краю танцплощадки и забрался на яблоню – ту самую, на которую в начале смены вешал гирлянды. Подтянулся на суку, перекинул ноги через разветвление ствола и, чувствуя себя пиратом на мачте, стал оглядывать окрестности. Народ внизу расшевелился: кто-то приглашал девчонок танцевать – Вова им немного позавидовал, это же такой адреналин! Кто-то веселился вовсю без пары, а кто-то топтался на месте одинокий и напряженный, как, например, Митька. Ведущий лагерной «Пионерской зорьки» стоял под деревом, украшенным красной гирляндой, и смотрел на Ульянку, то розовея, как поросенок, то, когда лампочка гасла, бледнея, как мел. – Сделаем небольшую паузу. – Когда очередная песня закончилась, Саныч отвлек Вову от созерцания Митьки. Пионеры заулюлюкали. – Сейчас Ольга Леонидовна объявит результаты «Зарницы», а потом у нас будет белый танец! Ольга Леонидовна вышла на сцену ровно на одну минуту и без предисловий громогласно объявила в микрофон, что по результатам подсчета голосов победила дружба! Послышались жидкие аплодисменты. Но как только раздались первые звуки шлягера восемьдесят шестого года – песни Аллы Пугачевой «Паромщик», – шепоток оживления прошелся среди парней, а девчонки разом заозирались по сторонам. Они упорно кого-то искали. Вожатого пятого отряда», – догадался Вова. И, проследив, куда направилось большинство взглядов, действительно его отыскал. Тот стоял возле эстрады, скрытый высокой колонкой – поэтому-то Вова заметил его не сразу. Как и предполагалось, Юра разговаривал с Ирой Петровной. Издалека нельзя было ни расслышать голоса, ни рассмотреть эмоций на лице вожатой, зато Вова увидел, что в их сторону медленно и неуверенно направляется Маша. Она остановилась и, заламывая руки за спиной, переминаясь с ноги на ногу, что-то сказала обоим. Юра кивнул Маше. Ира похлопала его по плечу и, улыбнувшись, отошла. Юра чуть наклонился к Маше и галантно протянул руку. Время превратилось в тягучий кисель. Замерев в неудобной позе, Вова смотрел, как медленно, очень медленно Юра выводит Машу в центр танцплощадки. Как завистливо смотрят им вслед девушки. Как он аккуратно, на расстоянии приобнимает ее за талию… И внутри Вовы опять поднялась горячая волна злости и обиды. Пионеры расступились, Юра и Маша кружились на танцплощадке одни. Вова наблюдал за ними растерянно. Фантазия дорисовывала ему, будто они там – в кругу света, и будто десятки пестрых гирлянд, и все звезды, и луна светят только на них, выделяют… «Ревность», – подсознание услужливо прошептало название этого жгучего чувства. Это оно, то самое ужасное ощущение, которое Вова испытал сегодня, подсматривая за ними в окно кинозала. Это ревность, и сейчас ревность жалила куда сильнее и больнее, чем прежде. «Предатель! Врун! – злился Вова. – Сказал, что ни с кем танцевать не будет, и обманул! Да и не танцует он, а тискается! И с кем – с Машей! С этой глухой курицей Машей! Друг, называется! Такой вот он друг!» Пугачева меж тем пела из динамиков медленно и, Вове казалось, заунывно: Разлук так много на земле и разных судеб, Надежду дарит на заре паромщик людям, То берег левый нужен им, то берег правый. Влюбленных много – он один у переправы. Песня подходила к концу, а она все повторяла и повторяла: Влюбленных много – он один, влюбленных много – он один… «И я один – болтаюсь на дереве, как обезьяна, как болван!» – вконец рассвирепел Вова. Схватил висящее рядом яблоко, дернул, срывая. И, не прицелившись, запустил им в Юру. Он был уверен, что промахнется, что яблоко шлепнется на землю и разлетится, забрызгав их обоих соком. Но оно проделало практически идеальную дугу и… врезалось Юре точно в плечо. Дальнейшее произошло в считанные секунды. Вова сообразил, что оставаться на яблоне ему ни в коем случае нельзя, ведь если его застанут – выкинут из лагеря к чертям! Он никогда не спускался с дерева так быстро. С ловкостью акробата-циркача шмыгнул вниз и со скоростью бегуна-олимпийца скрылся с территории дискотеки. Вернее, Вова только подумал, что скрылся. Спустя минуты три он остановился и, красный как рак, оглянулся по сторонам. Неподалеку стояла низенькая постройка без окон. Вова завернул за угол. Опершись о побеленную стену, перевел дыхание и только тогда унюхал сладкий запах сирени и услышал гул щитовых. – Володь! – раздался оклик неподалеку. – Я знаю, что ты здесь! Я видел, как ты свернул. «И как только догнал?» – раздосадованно подумал Вова, но решил, что снова сбегать нет смысла – если он смоется сегодня, все равно придется оправдываться завтра. – Ну тут, тут! – отозвался он. Юра подошел к нему. Приняв очень виноватый вид, Вова втянул голову в плечи. Но по Юре нельзя было сказать, что он злился, скорее недоумевал. Потирал рукой ушибленное плечо, смотрел озадаченно. – Ты зачем в меня яблоко швырнул? – Прости, – искренне попросил Вова. – Я правда не хотел, не думал, что попаду. Очень больно? – Ну… ощутимо… – пристыдил он. – Ты зачем на яблоню полез? – Тебя искал, а оттуда видно лучше. – И?.. – протянул Юра, ожидая дальнейших разъяснений. – Меня взбесила Маша, – честно признался Вова. – Она тебя пригласила, а ты согласился. – Ну и что? – Ты говорил, что не будешь ни с кем танцевать! И ведь пошел именно с ней, прекрасно зная, как она меня раздражает! – Володя, я не понимаю, в чем дело. – Юра устало потер глаза. – Объясни нормально. – Да в том, что я видел вас сегодня в театре – как ты ее успокаивал! – Ты подсматривал? – Да, подсматривал. – Зачем? – Да какая разница! Сначала ты ее обнимаешь и по голове гладишь, теперь вот танцуешь… А дальше что? Она тебе нравится? – Нет, – твердо ответил Юра. – Да и вообще тебе-то какое дело, что у меня и Маши… – Но ты говорил, что мы друзья! – Конечно, друзья, но при чем здесь это? Володь, последние три дня с тобой что-то происходит. Я спрашивал, ты молчал. Потом взъелся на Машу. Но то, что ты сейчас сделал, – это уже чересчур! Да, Вова понимал, что ведет себя крайне странно. Головой понимал. Не должны были Юра и его отношения с Машей вызывать такой ураган эмоций. Но вызывали. Сердце одновременно и болело, и сжималось. В груди пекло и давило. Горели щеки, а по коже бегали мурашки холода, пальцы подрагивали. Юра был спокоен. Стоял, сложив руки на груди. Вова приблизился к нему и, не разрывая зрительного контакта, сказал: – Хочу, чтобы я был у тебя один! – Ты и так один. Кроме тебя, у меня нет друзей, – произнес Юра мягко, даже ласково, и с ехидницей. – Володя, если тебе нравится Маша, только скажи, я отступлю. – «Только скажи»? Может быть, лучше ты сам мне все скажешь? – Что мне тебе сказать? – Правду. Про нее. Это ведь она! Почему ты мне сразу не признался, что это она?! Почему скрываешь? И ведь что скрываешь – то, что тебе не терпится всего-то годик подождать? Ты подожди, и все у тебя будет. Все! А у меня никогда ничего не будет! – «Годик»? Я не понимаю. – Юра и правда теперь выглядел растерянно, даже опустил руки. – Постой. Или… – Он ненадолго задумался и вдруг резко хлопнул себя ладонью по лбу. – Во я дурак! Так вот почему ты странный, вот почему избегаешь меня и кричишь на Машу – она тебе нравится, но ей нравлюсь я! – Юра рассмеялся. Глядя на цирк, который он тут устроил, Вова начал злиться. Вдруг все вокруг стало слишком ярким, будто разом обострились все чувства. Гул щитовых казался оглушительным, запах сирени – приторным, и даже тусклый свет луны и звезд его ослеплял. Юрино лицо в этом свете стало чуть свеслее, а карие глаза засияли цирконом. И, может быть, Вове только показалось, но, помимо фальшивой радости, было в них что-то еще. Будто Юра понимал больше, чем должен, будто он знал о том, что происходит с Вовой, гораздо лучше его самого. Но, несмотря на это, врал и устраивал клоунаду. – Твоя «девушка со двора» – это Маша? Володь, я с радостью… Я не стану мешаться! Дерзай, и все у тебя будет! – Да что ты несешь?! Вова больше не отдавал себе отчета в действиях. Время второй раз за вечер замедлилось. К гулу в ушах прибавился грохот сердца. Пытаясь перекричать его, Вова набрал полную грудь воздуха: – Да не Маши у меня не будет, а тебя! – и отвернулся. – Стой, что? – Юра схватил его за руку и развернул к себе. Нахмурился, глядя глаза в глаза. – Повтори! Что ты сказал? – Как мне тебе объяснить?.. – сдавленно прохрипел Вова. Да, это всë ужасно, противно, даже омерзительно, но в данный момент, Вова контролировать себя не мог. Он взял Юру за плечи, потянулся к лицу, замер на одно мгновение и прижался своими губами к его. Юра подавился вздохом, его глаза расширились от удивления. А Вова будто умер. Его будто больше не существовало. Единственное, что он четко осознавал и чувствовал, – Юрин запах. Яблоки, сигаретный дым. И совсем чуть-чуть – тепло его кожи. Это продлилось пару секунд, а потом Вова почувствовал еще одно – руки на своих плечах. Он даже обрадоваться не успел, как Юра аккуратно, но настойчиво отодвинул его от себя. Еще несколько секунд Юра растерянно смотрел в его пылающее лицо. Потом, так и не убрав рук, держа Вову на расстоянии, строго, и как то испуганно спросил: – Ты чего творишь?..