Другая «Ласточка»

Стряхнув кителем осколки стекла с подоконника, Володя выбрался из вожатской. Без сожаления покинув одуванчиковую поляну – уж очень тоскливым был ее вид, – он вышел туда, где раньше была спортплощадка. В юности она казалась ему огромной, теперь же – жалким заросшим травой пятачком. «В детстве все кажется больше и значимее», – подумал он, обходя корты по кругу. Вздохнув, покачал головой – в нее настойчиво лезли мысли о том, как неизбежно летит время, беспощадное ко всему. Оно, как чума, убивало все, к чему прикасалось. Боясь запнуться о валяющиеся в мокрой траве куски асфальта, Володя смотрел под ноги, на рваную ржавую сетку-рабицу, что лежала пластом, будто вросшая в землю. Когда-то эта сетка обтягивала корт, когда-то за нее так отчаянно цеплялся Юра, извиняясь за журналы, рассказывая ему про МГИМО. «Интересно, он его закончил?» Взгляд зацепился за темный сгусток в поросли у стены столовой. Володя подошел ближе. Между кусками разбитого кирпича и опавшей листвой валялись тонкие куски проволоки. Струны скрипки. И сам инструмент был тут: поломанный, посрескавшийся со временем. Володе было почти что физически больно смотреть на столь изломанный инструмент его детства: «Как он попал сюда? Кинозал неблизко… Наверняка это деревенские из Горетовки начудили. Пока Горетовка здесь еще была. И хватило же ума вытащить еë и притащить на площадку. Но раз уж вытащили, зачем бросили? Хотя люди не оставили камня на камне от целой деревни, что уж про скрипку говорить…» «Элегия»… Он помнил эту модель скрипки – в СССР она была одной из самых популярных. Во все садики, школы и прочие учреждения чаще всего закупали именно такие. Пионерлагерь «Ласточка» не был исключением. Точно такая же, коричневая, находилась в кинозале и использовалось на всех репетициях. Именно на ней играла Маша, и… Володя протянул руку, коснулся разлоианного смычка. Он помнил его не таким, как сейчас, а чистым и блестящим. Если бы он имел память, то тоже не узнал бы его рук. Тогда руки были другими – юными. Володя завороженно смотрел на печальную картину постаревших рук на старом смычке. Как они были похожи. Перед его мысленным взором вспыхивали картинки из памяти, нечеткие, необъемные. Но вдруг будто время помчалось вспять, и смычëк отчистился на глазах, вот уже и пальцы на нëм – молодые и неопытные. Картинка ожила и как наяву обрела четкость и детали, наполнилась звуками и запахами – кинозал, вечер, лето 1986 года, и он, юный, в кинозале, в лете. Он и взрослый был там же, всеми своими мыслями. – Володь, вставай! Ну Давыдов, ну вставай уже! Если хоть кто-нибудь на зарядку опоздает, не видать нам звания лучшего отряда. Зарядка. Завтрак. Линейка. Общественные работы. Театр. Юра будет всюду. От него нигде не скрыться. Вова все ему рассказал, Юра теперь знает все места, где он мог бы спрятаться. Юра его найдет и спросит: «Зачем ты это сделал?» Не надо вставать, не сегодня точно. – Володь! Ну Володя, просыпайся и пойдем, – ныл Миха, стягивая с него одеяло. – А почему ты в одежде? – удивился он, но Вова ничего не ответил. О том, что Юра не станет просто стоять на месте и непременно найдет его, где бы тот ни прятался, Вова догадался еще вчера. Поэтому побежал туда, где вожатый станет его искать в самую последнюю очередь, – в свой отряд. И, не раздеваясь, прыгнул под одеяло. Юра явился, когда все уже спали, и не осмелился будить. Вова не помнил, спал он тогда или нет. Он в целом не знал, что делал этой ночью. Глаза закрывал, но спал ли? Он поднялся с кровати, стряхнул яблоневые листочки с простыни – с дискотеки принес, – молча переоделся и побрел на зарядку. Оказалось, что это очень удобно – ходить строем: совсем не обязательно поднимать взгляд от земли. Волочишься себе, смотришь под ноги впереди идущему, будучи абсолютно спокойным – строй куда-нибудь да приведет. И привел. На спортплощадку, где на зарядку собрался весь лагерь. И Юра тоже. Вот бы сбежать отсюда! Как удобно оказалось смотреть за тенью впереди стоящего и повторять его движения. Вова физически не мог поднять головы, хотя его ругали, что подбородок надо тянуть вверх и что спину нужно держать прямо, но Вова не мог. Юра везде. Они обязательно, вынужденно, неминуемо встретятся, их взгляды встретятся. Конечно, замертво Вова не упадет, но и просто стоять не сможет. Ноги пригвоздит к земле, а тело парализует, но Вова все равно обязательно сделает что-нибудь. Выместит на себе всю злость и ненависть – например, откусит язык, если остальное окоченеет. Но язык ему не враг. Такое, за что можно себя ненавидеть, Вова не сказал, а сделал. Ну зачем он это сделал?! Линейка. Первый отряд традиционно стоял напротив пятого. Он и Юра – самые высокие среди всех присутствующих; как и все, они должны были смотреть прямо. Но Вова не подчинился правилу, чувствуя Юрин взгляд. Этот взгляд не морозил и не сжигал, а душил, да так, что вот-вот лицо посереет. Гимн. Флаг. Нужно было поднять руку в салюте. Допускалось смотреть вверх, и это хорошо, удобно, потому что не прямо перед собой. Раздали наряды, Вову отправили дежурить в столовую. По пути он заметил, что на аллее пионеров-героев отличный асфальт. Серый и ровный, разрисованный тенями от растущих вдоль берез, пестрящий пятнышками пробившегося сквозь листву солнца. И что странно – эти световые кусочки порой то сливались в маленькие кляксы, то расплывались каплей акварели в воде. Или с асфальтом все было в порядке, а проблема – в Вовиных глазах? Проблема вообще в Вове. Ну зачем он это сделал? Расставляя стулья в столовой, он пытался смириться с мыслью, что будущего у них не будет. Что после вчерашнего поступка ему останется лишь прошлое – их недолгая дружба ушла во «вчера», все светлое ушло: снисходительность Вовы к себе, самоуважение, самолюбие. И его непонятное чувство к Юре должно остаться там же. Расстилая скатерть, Вова решил, что это чувство – как бы оно ни называлось – нужно скорее забыть. Ведь что бы он ни делал, любое воспоминание о Юре непременно замарается памятью о позорном поступке. Потом и ответ вспомнится: «Ты чего творишь?..» Нет, чувство не даст Вове жить спокойно. А жить-то хочется! Но Вова знал, что где-то там, за забором лагеря, без стыда и риска встретиться, у него обязательно будет жизнь. Где-то далеко расстилалась зовущая терра инкогнита, где Вову непременно ждала свобода. Но свобода – там, а не здесь, не в лагере, не рядом. Вот бы сбежать отсюда далеко за горизонт. Нет, не «вот бы», а «надо». Он должен отсюда сбежать! Вова возил ложкой в тарелке. Медленно, но послушно ел, только не понимал, что именно, – не обращал внимания. В тарелке плавился большущий кусок масла, желтое пятно в чем-то пресном, белесом. В левой руке точно крошился хлеб, рядом точно стоял стакан, но что остывало в нем, чай или какао, Вова тоже не разобрал. Кто-то сидящий напротив пил – тогда и Вова пил, ел – тогда и Вова ел, не потому что хотел, а потому что кто-то сказал «надо». Он встал с места, только когда весь пятый отряд во главе с обоими вожатыми вышел из столовой. Пока другие дежурные стирали со столов, Вова таскал подносы с грязной посудой и думал, что будет делать дальше. Зарядки, линейки, работа – все это он переживет, сегодня же пережил как-то. Но театр? У него слишком мелкая роль, с ней любой справится, тем более в ссоре с Юрой Вова там вообще не нужен. Может быть, Юра сжалится над ним и исключит его из труппы? Это было бы хорошо. Ведь тогда будет меньше встреч, меньше слов и меньше раскаяния. Может быть, Вова даже научится жить так, чтобы вообще не попадаться ему на глаза? Может быть, привыкнет к тому, что его нет рядом? Юры в любом случае рядом не будет. Того Юры, каким он был с Вовой до вчерашнего вечера, – доброго, интересного, ехидного, родного. Но ведь рано или поздно Вове все равно пришлось бы пережить эту разлуку. Рано или поздно ему пришлось бы его разлюбить. Чтобы девчонки могли помыть пол, они поручили Вове поставить стулья на столы. Покорно выполняя приказ, он раз от раза удивлялся, почему стулья такие тяжелые, ведь ничего, имеющего большой вес, в них нет – одни только тонкие, будто фанерные, сиденья и алюминиевые ножки. Он быстро устал, но упорно продолжал поднимать один за другим – при столь нудной работе думалось очень хорошо. Что он будет делать, когда они все-таки встретятся и Юра спросит: «Зачем ты это сделал?» Ведь он обязательно спросит, это же Юра. Вова взмолился неведомо кому: «Пусть он никогда не заговорит со мной! Пусть не подойдет даже близко, пусть делает вид, что меня не существует, пусть даже в мою сторону не смотрит, только бы не спрашивал ни о чем!» Да, это было бы страшно. Да, это было бы настоящее горе, но Вова сильный, он вынесет и презрение, и ненависть. В презрении и ненависти к Вове они с Юрой даже товарищи. Пусть хотя бы это останется последним общим. Пусть произойдет что угодно и как угодно, лишь бы не спрашивал. Но он спросит! Это же Юра! А что ответить на вполне разумный вопрос «Зачем?»? Ну зачем он это сделал? Вова пошел в центр зала, собираясь расставить там стулья – пол уже помыли. Протянул руки и вздрогнул – из-за спины раздался негромкий, до боли знакомый голос: – Володь? «Пришел.» – Вова уставился прямо перед собой, сердце ушло в пятки. Просторный зал столовой с кафельной плиткой на полу, с простой, белой, невесомой мебелью, светлый и чистый, как операционная, мигом превратился в темный склеп. Черные стены покрылись трещинами, осели и медленно повалились на плечи. – Володь, что с тобой происходит? Подавленный, лишенный дара речи Вова не мог ни пискнуть, ни вздохнуть, ни шелохнуться. – Выйдем, надо поговорить. Он положил руку Вове на плечо и легонько встряхнул, но Вова лишь молча вжал голову в плечи. Зато девчата ПУК, тоже дежурные в этот день по столовой, обступили их. Юра, так и не отпуская Вовиного плеча, говорил с ними и вроде бы даже улыбался, но Вова чувствовал, как подрагивает лежащая на его плече рука. Кое-как отвязавшись от девчат, Юра прошипел сквозь зубы Вове на ухо, и от холода в его голосе будто вздрогнул пол: – Володя, я сказал – пошли! Так и не дождавшись хоть какой-нибудь реакции, он сжал Вовину руку и потащил его из столовой. Вова не заметил, как оказался на улице. Белый вестибюль, скрипучая дверь и серая лестница быстрыми кадрами пролетели перед глазами, как, впрочем, и вся Вовина жизнь. Влажный утренний воздух коснулся его щек, Вова оказался на скамейке – Юра его усадил, а сам навис над ним огромной мрачной тенью. – Объясни мне, что произошло вчера? Что все это значит? «Я поцеловал тебя. Видимо, потому что влюбился», – силился ответить Вова, мысленно повторяя, будто пробуя «влюбился» на вкус. Вкус ему не понравился – пресный и фальшивый, – вот только другого объяснения дать не получалось. Тогда Вова попытался ответить: «Ты мне нравишься», – но слова застряли в горле, он только и смог выдавить: – Я не знаю. – Как это ты можешь не знать? Это же шутка такая была? Вова невольно вздрогнул. Он не мог поднять на Юру взгляда. Да что взгляда – голова оказалась такой тяжелой, что непонятно, как не переломила шею. Вова упрямо старался подобрать слова, он всеми силами искал ответ везде, шарил по серому асфальту взглядом – если в себе не нашел, вдруг там отыщет? Юра ждал, шагая из стороны в сторону, в нетерпении шаркал кедами по асфальту и громко дышал. Но что ему ответить, Вова не знал до сих пор и, блуждая взглядом по своим рукам и кроссовкам, еле слышно сопел. Молчание, похоже, начало выводить Юру из себя, он зашаркал громче, задышал злее, вдобавок начал хрустеть пальцами. Потом резко сел перед Вовой на корточки, заглянул в глаза и начал натужно ласковым тоном: – Пожалуйста, объясни мне, что с тобой происходит? По крайней мере, пока мы все еще друзья и я услышу тебя, обещаю. Скажешь, что пошутил, или что это была издевка, или пусть даже месть, – я пойму, скажешь, что случайность или что не хотел, – я поверю. Вова издевательски улыбнулся – Юра дал шанс их дружбе, предпринял наивную попытку сохранить хотя бы что-то. Вова это понимал, но вместо того чтобы играть с Юрой в ложь, он наплевал на все, собрался с силами и выдохнул правду: – Хотел. – Что? – растерялся Юра. – «Хотел»? Как это – ты хотел? Да, он дал им шанс, но Вова ни секунды не сомневался, что в этом нет никакого смысла. Прошлого уже не вернуть. Того светлого и чистого, что теплилось между ними, больше не будет. Им останутся только стеснение, фальшь и неловкость. И во всем этом он, Вова, виноват. – Вов, но так нельзя..– Юра был с ним того же мнения, но прозвучало неуверенно. – Это баловство очень опасно. Даже думать об этом забудь. Юра рывком поднялся и, отвернувшись, замер. Постоял так, не двигаясь, а потом опять принялся ходить взад-вперед. Вова смотрел на его мечущуюся из стороны в сторону тень и ощущал всем телом, что мир вокруг него рушится. Крушение началось вчера, когда своим глупым поступком он запустил стихийное бедствие. Оно надвигалось на него неминуемо и наконец настигло не больше получаса назад в столовой, покачнув пол и повалив стены. Теперь же Вова был в эпицентре. Он собрал последние крохи самообладания и мертвым, низким до хрипоты голосом пробормотал, ни на что особенно не надеясь: – Но ты же сказал, что поймешь, что мы еще друзья. – Да какие мы после этого друзья? Все замерло и внутри, и снаружи. Ветер пропал, звуки утихли, но вдруг издалека, будто из другой вселенной, донесся детский крик. Не веселый, как было обычно, а напуганный. Юра замер на месте и приказал: – Подожди меня здесь. Но только он сделал пару шагов, как Вова вскочил и рванул в сторону. Юру мигом схватил его за запястье и заставил сесть на место. Руку так и не отпустил. – Я еще. Не. Закончил. – Так мы же больше не друзья. Всё! – Нет, не всё. Я сто раз тебе говорил, ты играешь в глупые и опасные игры. Но это!.. – Его голос сорвался. Юра едва сдерживался, чтобы не закричать, зашептал сдавленно: – Никому не говори о случившемся, даже не намекай, и вообще лучше забудь все это как страшный сон. И не смей допускать даже мысли о чем-то подобном! Он до боли стиснул его запястье; Вова, вздрогнув, не проронил ни звука. – Юра! – раздался писклявый девичий вопль. Вова не узнал голоса, сейчас он и не собирался никого и ничего узнавать. – Пойдем скорее! Впервые на Вовиной памяти Юра изменил себе и, вместо того чтобы, не задумываясь, броситься куда зовут, не двинулся с места и закричал: – Не видишь, я занят?! – Прости, но там… Юра, там Пчелкин опять. Там Сашка упал! Володя рыкнул ей: «Сейчас!» – наклонился к Вове и отчеканил: – Жди меня здесь. И чтобы ни шагу в сторону! – Юра! – Девочка зарыдала. Юрка только тогда узнал голос – это была Алена из пятого отряда, она играла Галю Портнову в спектакле. – Юра-а-а! Там Пчелкин карусель взорва-а-ал! У Сани нос разбит, вся площадка в крови-и-и! Юра побледнел и, наконец отцепившись от Вовиной руки, несильно оттолкнул его. Прошипел сквозь зубы: «Вот жеш сука!» – и побежал куда указывала Алена. Вова остался один. Как стыдно. Он все испортил, он только мешает и вредит. Хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, пропасть, чтобы Юра никогда больше его не увидел. Стереться из памяти, чтобы он даже не вспомнил о нем. Они больше не друзья. Юра еще раз, ну, может, два вот так же посадит Вову перед собой и станет расспрашивать. Сам того не желая, будет мучить, заставит раскаяться, хотя больше уже некуда. Но потом удовлетворит свое любопытство, вытащит из уже и так униженного Вовы всю подноготную, и что дальше? Станет издеваться? О нет, Юра не станет! Он поступит еще хуже – одарит тем самым презрением, на которое Вова готов был пойти какой-нибудь час назад. Но ведь это было до того, как Юра сказал «Какие мы после этого друзья», до того, как Вова понял, что в самом деле уничтожил их дружбу. Верно, теперь они друг другу никто. То есть Вова Юре никто. А сам он пока ничего не забыл. И как ему еще целую неделю жить рядом с Юрой, стараясь не смотреть на него и не показываться лишний раз самому, чтобы не напоминать о том унизительном поцелуе? Смотреть на него, таясь? Говорить с ним только на репетициях и только о них, без малейшей надежды услышать хотя бы одно доброе слово о себе? Ведь все это стало для Вовы жизненно важно, он теперь нуждался в понимании и мягкости, если уж не в ответном чувстве. Но получит он совсем другое. Холод от того человека, который за какие-то две недели стал ему ближе, чем кто-либо, от которого он видел и ощущал заботу и даже нежность. Ведь Вова неизбежно сойдет с ума. Да он же уже сходит! Зачем ему этот лагерь без Юры? Зачем ему мучиться, живя здесь рядом с ним, но без него? Страдать угрызениями совести и внутренне полыхать от стыда? Ведь Вове и так здесь не нравилось с самого первого дня смены. Навязчивая мысль, что крутилась в голове все утро, снова всплыла на поверхность и закрутилась, зазудела: «Я должен отсюда бежать!» Он поднялся, сорвал с руки повязку дежурного, бросил под ноги и рванул от этой проклятой скамейки прочь. Он бежал по дорожке к аллее, не помня себя. Движимый только одной целью и понимая только одно: ему нужно убраться из этого лагеря – и лучше, чтобы навсегда! Остановился, только когда очутился перед бюстом Марата Казея. Поежился, взглянув на лицо пионера-героя – даже он, гипсовый, смотрел на него осуждающе. «Паранойя какая-то», – подумал Вова и обернулся налево – аллея вела в самый центр лагеря, на площадь. Нет, Вове там делать нечего. Он посмотрел прямо – дорожка на стройку, там пустой тайник с Юриным куревом, посмотрел направо, а там – ворота, выход из лагеря, там свобода! И кстати, нет ни дежурных пионеров, ни сторожа. «Наверное, сбежались на устроенный Пчелкиным переполох. Ну и влетит же им!» – подумал Вова и бросился к выходу. Тяжелые ворота скрипнули, открывая дорогу и густой, не чета светлому лагерному, лес. Здесь даже пахло иначе – чище и дышалось легче. Вот она, свобода – сначала просто пахнет и кружит голову, но разумом ощущается только потом. Вове она «ощутилась» мыслью: «Здесь нет Юры, здесь мы точно не встретимся!» Он устремился в чащу. Специально отправился через лес – боялся, что постовые ушли недалеко и могли заметить его уход. Прячась за деревьями, топал вдоль лагерной тупиковой дороги к трассе, по которой ездили машины и ходили автобусы, составлял план побега. Путь предстоял неблизкий, времени было достаточно. Первый вопрос – когда сбежать? Точно не сейчас, с собой нет ни одежды, ни денег, ни ключей от дома. Лучше попробовать ночью, пока все спят. Нет, лучше под утро. Надо будет спрятаться где-то неподалеку от лагеря и подождать, когда пойдет первый автобус. Где переждать – неизвестно, все его места знал Юра, нужно искать новое. Может быть, в этом лесу? А еще желательно взять с собой воды и хоть какой-нибудь еды. Сегодня Вова решил сделать следующее: дойти до остановки, запомнить путь к ней и посмотреть расписание автобусов. Много ли их здесь ходит? Ну, хотя бы один точно должен идти до городского автовокзала. Оттуда домой. Вдруг вспомнился запах дома. На кухне – чуть душный и сладковатый. В гостиной – пыльный, бумажный из-за большой библиотеки, стоящей вдоль стены на открытых стеллажах. Потом в память ворвался запах его комнаты – аромат дерева и лака от скрипки. Как там тихо и спокойно, как хорошо, а ведь раньше Вове казалось, что скучно. Следующая мысль была тревожной – Вову ведь там не ждут, а он явится. Скажет прямо – я сбежал из лагеря, принимайте. Мама закричит и, может быть, даже заплачет, а отец начнет манипулировать Вовиной совестью – промолчит и посмотрит на сына полным разочарования взглядом. Этот взгляд хуже всего. Вова на мгновение задумался, может, не домой бежать, а к «папиной» бабушке? Она любит Вову любым, она даже слова против не скажет, наоборот, втайне обрадуется и никому его не выдаст. Идея казалась очень заманчивой, но Вова одернул себя: «Прятаться за бабушкиной спиной? Струсить? Вот еще! Будто мне одного стыда мало. Родители с ума сойдут, когда им скажут, что их единственный и любимый ребенок пропал, и окажется, что пропал-то он на самом деле. Что с матерью будет? Ой, а отец! Он ведь немым до конца жизни останется!» Вова брел медленно. В километре от лагеря лес одичал, местами приходилось перелезать то через кусты, то через поваленные стволы. Дорога выходила тяжелой. Однажды Вова даже провалился в рыхлую влажную землю и завяз, будто лагерь не хотел его отпускать и требовал повернуть обратно. А сам Вова хотел другого – плакать. Жалобно так, по-детски, ведь, как бы он ни отвлекал себя планированием побега, как бы он ни подавлял болезненные, полные тоски и обиды мысли о Юре, они все равно всплывали на поверхность. Таким нервным тоном он говорил, так посмотрел на него, когда присел на корточки, прямо как отец – разочарованно и с тоской. Нет, не надо думать об этом. Лучше – о побеге. Лучше – о преступлении и о наказании. Что Вове за это сделают родители? Ну что они могут – запрут дома? Вряд ли, Вова уже слишком взрослый для таких наказаний. Не будут деньги давать? Это обидно, но не смертельно – у Вовы и так в кармане обычно и двадцати копеек не бренчало, он привык. А может, вышлют его из города в сад к бабушке? Пожалуй, этот вариант будет для них самым заманчивым, не зря же мать грозилась, что, если он опять подерется с кем-нибудь в лагере, до осени просидит в саду. Вова тогда сделал вид, что угроза подействовала, но на самом деле вовсе не испугался – в саду у него есть друзья: Федька Кочкин и Колька Целлулоид. Будут, как в прошлом году, втроем ночью шататься по поселку, дежурить-сторожить, ловить хулиганов и ежей. А есть ведь еще сосед Юрка– он, правда, постарше, уже школу окончил, – ровесник Юры, в отичии от него такой рассудительный и немного скучный. Странно, его ведь и зовут так же – Юрий. Нет, этот мир, безусловно, жесток и ужасен! В нем везде напоминание о Юре, в нем живут одни Юры. Имя, кстати, весьма красивое – Ю-рий. Музыка, да и только. Мысленно пропевая это имя, Вова запнулся о корягу и едва не вытянулся во весь рост. И все-таки он будет страшно скучать. Он будет жалеть о том, что все разрушил. Он больше никогда не увидит его. Никогда. Вообще. Ведь у Вовы не останется даже фото на память – их печатают под конец смены. В просвете за деревьями показалась дорога, а метрах в двухстах – остановка. Серая, как бетон, массивная, монолитная, будто вытесанная из камня, очень красивая – козырек голубой крыши торчал расправленным то ли самолетным, то ли ласточкиным крылом. А прямо под козырьком толстыми, железными, местами ржавыми буквами значилось «Пионерлагерь». Дорогу перейти труда не составило, запомнить расписание – тоже. Здесь проходил всего один маршрут – 410. Вова удивился: ни разу в жизни не видел трехзначных номеров. В рейс автобус уходил в шесть с небольшим утра, на эту остановку прибывал в семь десять. Вова кивнул, запомнил. На прощание еще раз пригляделся. Табличка старая, там, где был написан номер маршрута, – широкая трещина, так что, может быть, и не четыреста десятый. Но это неважно, главное, что конечная в городе, на автовокзале – вот где Вова определенно увидит множество трехзначных номеров. Собрав информацию для плана побега, он оглянулся вокруг и неожиданно для себя успокоился – такое здесь царило умиротворение. Идиллия пустынной трассы, шуршащего леса вокруг, прохлады под крышей старой остановки довершалась чистым голубым небом, в котором белыми зонтиками невесомо опускался на землю с десяток легких куполов парашютов. Вова улыбнулся: как здесь, вдалеке от тревог, хорошо. Сел в тень на лавку и в последний раз повторил про себя решенное и утвержденное. План был такой: вечером сломать забор за новостроем, сделать лаз, как в прошлом году. Собрать вещи, а утром, пока все спят, сбежать. Добраться до остановки, сидеть, ждать. Потом домой. Получить по первое число от мамы, ждать кары небесной от отца. И тосковать. Так тосковать по Юре, что выть, что рыдать в подушку, что кататься не по полу, а по потолку. Ну зачем же он сделал это?! Вова спрятал лицо в ладонях. Ну зачем? Как же теперь он будет совсем один с этим непонятным, сладко-горьким чувством? Виноватый, одинокий, до полусмерти загрызаемый совестью? Когда жажда, мучившая его битый час, стала невыносимой, Вова встал с места, сплюнул густую слюну и повернул назад, в лагерь. Брел по лесу, снедаемый новыми сомнениями. Точно ли он был готов к этому – к тому, чтобы его не видеть? Чтобы сжечь все мосты, не оставив даже малейшего шанса на примирение, не попрощавшись, не сказав «прости»? «Как я вообще додумался сделать такое? Как вообще смелости хватило? Как ему в глаза смотреть? Как простить то, что он оттолкнул? – Десятки этих „как“ роились в голове. – Как я его унизил этим! Но как приятно было его целовать!..» Вова брел и брел, казалось, что дороге нет конца. Обратный путь обычно пролетал быстрее, но у Вовы все не как у всех, у него даже сотня метров исчислялась километрами. Вспомнилась Юрина реакция, там, в сирени за электрощитовыми, и в голове зазвучало одно слово – «оттолкнул», заиграло, повторяясь, одно действие – оттолкнул. С одной стороны, правильно сделал, а с другой – так обидно, что хочется обвинить Юру во всех бедах. Июньское солнце, пробиваясь сквозь густую крону диких лесных деревьев, падало на кожу, палило и противно щипало. И внутри Вовы тоже все жгло, ныло и скребло. Он чувствовал себя заброшенной пыльной скрипкой, на которой давным-давно не играли, а использовали только как украшение для комнаты. Натянутые струны ослабли, на часть из них попала вода, и они проржавели… Сейчас бы взять смычëк, коснуться им поржавевших от старости струн… Да только вместо трогающих душу звуков получилась бы ужасная какофония, скрипка ведь давно расстроена, каки её струны. Проведëшь по «си», а зазвучит смесь с бемолем, «до» второй октавы и вовсе будет молчать. Их дружба с Юрой была будто насквозь пронизана музыкой. Она звучала всегда: когда он увидел Юру на площади – гимном пионерии; в первую встречу в театре – из радио «Каноном» Пахельбеля; на репетициях – когда Маша играла на скрипке; во время вечерних посиделок на каруселях она доносилась с танцплощадки, а потом зазвучала из динамиков радио уже под ивой. Чувства к Юре постоянно перекликались с музыкой: где Юра – там всегда была она. Скрипнув тяжелыми воротами, Вова проигнорировал вопросы дежурных и поплелся куда глаза глядят. Вокруг бегали дети. На их лицах не осталось ни следа тревоги из-за происшествия с Пчелкиным. Так же как и ни следа не осталось от его с Юрой дружбы. Она закончилась вчера, но смена была в самом разгаре. Так, может, оставался шанс хотя бы проститься полюбовно? Может быть, не надо сломя голову бросаться в крайности и бежать от Юры? Никогда не увидятся же. Итак, план побега был, но, кроме плана, появились растерянность, усталость и голод. Полдник Вова пробегал в лесу. Ждать ужина оставалось еще долго, в столовую идти смысла не было, там не дали бы и корочки хлеба – неудивительно, в смену Зинаиды Васильевны ему ничего не перепадало. Можно было пойти на корты, но сил для игры не было, а смотреть, как играют другие, не хотелось. Можно было пойти в какие-нибудь кружки, но делать там нечего. Можно было на речку – и встретиться там с Юрой. Нет, видеть его сейчас – самое худшее, что только можно придумать. Но Вове хотелось его увидеть именно сейчас. «Ничего не понимаю!» – прошептал он, а ноги сами повели его в театр. На площади девчонки прыгали в резинки, мальчишки стащили где-то бельевые прищепки и мастерили из них самострелы. Погруженный в себя, Вова брел, не замечая никого вокруг, только инстинктивно убрал руку за спину, когда кто-то маленький и шустрый пробежал слишком близко и быстро. Вова думал о кинозале. Там точно еще никого не было, и там лежала скрипка, и вдруг Вове ужасно захотелось взять неë, затем смычëк, положить его на струны и, задержав дыхание, хотя бы невесомо провести по ним, почувствовать их. А может, сыграть что-нибудь? Что? Что бы он сейчас хотел услышать? Поглощенный мыслями о музыке, Вова понял, что только за любимым инструментом, только так и никак иначе, он сможет разобраться в себе. И ничто другое, кроме музыки, не способно его успокоить. Только она может пройти сквозь него, поселиться в душе, навести там порядок и выудить из самых глубин понимание того, что с ним происходит. Только музыка способна успокоить душу, примирить с собой, образумить чувства, объяснить ему все. Чтобы заставить себя коснуться скрипки, Вове нужно было побороть кажущийся непобедимым страх. Но что такое тот редкий, колющий страх перед этим – тупым, ноющим, который Вова испытывал всю прошедшую ночь и весь сегодняшний день? Сильный ли страх – неважно; важно то, что Вова боялся слишком долго. Как кожа со временем грубеет и теряет чувствительность, Вовино сердце огрубело, ему стало почти все равно, что-то внутри него притупило эмоции. Так вдруг у него наконец получится? В кинозале было прохладно и темно. Все его помещения освещались лишь редкими лучиками солнца, пробивающимися из-под плотной ткани задернутых синих штор. Зал будто бы спал, в умиротворении и тишине, но пусто там не было. На сцене, уткнувшись носом в тонкую стопку бумаги и что-то тихо шепча, шагал из угла в угол Олежка. – Вы разве не на речке? – удивленно и довольно громко спросил Вова. Олежка вздрогнул и остановился. – О, Вова! А мы все, велнулись уже. – Ясно. А где… Юра? – Вове стало тревожно – вдруг он где-то здесь? – Занят он. Пчелкин устлоил дивелсию. Он соолудил бомбу из калбида, хотел отплавить Саньку на Луну. Санька ведь у нас мечтает лаботать на Байконуле. Но у Петьки не вышло, летательный аппалат взолвался. – Калбида? – повторил, будто передразнил Вова, но Олежка ничуть не обиделся. – Ну да, калбид. – А, карбид! – Вова с трудом угадал любимый химикат детства и подумал вслух: – Ну правильно, карбид. Так вот что искал Пчелкин на стройке! Вот зачем в камнях копался. И лак пропал у девчонок не просто так! «Там совсем чуть-чуть оставалось, на донышке». Ну правильно – на донышке, вот бомба и взорвалась раньше времени. Ее из пустых баллонов делать надо. – Да-да-да. Там та-ак шалахнуло! Девчонки в кусты, мальчишки в кусты, Саньке нос лазбили, кловь хлещет, всю площадку залил. Лена давай визжать. Ух как стлашно было! Ну вот Юла его к дилектолу и повел. Там до сих пол и сидят. А ты почему на лечку не плишел? – Да так, дела были. – А завтла плидешь? – спросил Олежка с надеждой. – А сюда зачем плишел? Тоже дела? – Я… я поиграть на скрипке хочу. Ты не говори никому, ладно? Я плохо играю, стесняюсь. Потому и решился, пока никого нет. – Вон оно что. Ну ты иглай тогда, я пойду. У меня тоже кх… дела, – улыбнулся Олежа и умчался вприпрыжку, Вова не успел ему и слова крикнуть вдогонку. Вот он остался один. Вот она – скрипка. В Вовиной комнате лежала такая же, с одной разницей – его скрипка покрылось пылью и была завалена чем попало: одеждой, игрушками, книжками – так что даже не видно. А эта чистая, блестящая, красивая. В два шага Вова оказался у инструмента. Включил настольную лампу, что стояла на рядом, и только увидел освещенные теплым желтым светом струны, как его снова охватила паника. «Этот страх – ничто после ужаса, пережитого вчера. И чувство собственной ничтожности – ничто после того унижения, когда Юра меня оттолкнул», – подбодрил он себя странным, но оказавшимся действенным способом. Снова шагнул к скрипке. Сел на стоящую рядом скамью, поднял смычëк и осторожно провëл по струнам. Предвкушение глубокой, низкой «до» электрическим разрядом прошло от пальцев к груди. Казалось бы, какая мелочь – выдать один-единственный звук, но чего ему стоило перебороть себя. Сердце радостно затрепетало – он смог. «До» грянула и покатилась по залу. Не зная себя от радости и наслаждения, Вова негибкими без тренировок пальцами не водил – погружался в смычëк, а через него и в струны, выдавая другие ноты, пытаясь вспомнить и наиграть что-нибудь простое. – Как же там было? – пробормотал он себе под нос. – Фа-диез, ля-диез. Фа или ля? Не ля, фа. Фа, фа-диез. Или соль? Да что же это! Вова пытался вспомнить мелодию, которую сочинил сам. Тогда она казалась ему такой простой, что он играл ее с закрытыми глазами, радуя родителей и особенно «мамину» бабушку, которая мечтала, чтобы внук стал скрипачëм. За год без музыки Вова забыл мелодию так прочно, что теперь она вспоминалась с большим трудом. А еще беда – пальцы не гнулись. Вова принялся их разминать и вспоминать мелодию визуально. – Фа-диез, ля-диез второй октавы, фа, фа-диез третьей октавы. Фа-бемоль третьей, ля второй, фа второй, ля второй. Да! Точно! Вспомнил! Вдруг все невзгоды ушли на второй план, вдруг все проблемы показались ничтожными – Вова вспомнил, Вова играл! Он наконец-то играл, он подчинял своей воле смычëк, он извлекал прекрасные звуки, он чувствовал, что может все! Знал, что нет таких вершин, которые был бы не в состоянии покорить! Восторг унес его из этого мира в другой, уютный, теплый и звучный. Вова будто взметнулся в космос и парил там, зачарованный белыми и желтыми вспышками звезд. Только в его космосе звездами были звуки. Дверь кинозала тихонько скрипнула, но Вова не обернулся. – Фа-диез, ля-диез, фа, фа-диез. Фа-бемоль, ля, фа, ля… – шептал он, наигрывая то же самое снова и снова, перебегая рукой от второй октавы к третьей, вспоминая забытые движения. Вдруг раздался яростный топот. «Взрослый, – предположил Вова, – шаги тяжелые», – но тут же об этом забыл. Всецело поглощенный музыкой, он больше не отвлекался, не смотрел вокруг и не слушал ничего, кроме музыки. Шаги резко замолкли, потом одинокие, заглушенные нотами, стали негромко приближаться к нему. Кеды нежданного гостя чуть поскрипывали на лакированном паркете, но все это было безразлично Вове. Фа-диез, ля-диез второй октавы, фа, фа-диез третьей октавы, фа-бемоль третьей, ля второй, фа второй, ля второй… – Никогда больше так не делай, – дрожащим голосом попросил Юра. Вова замер: не показалось ли? Нет. Выходило, что и топот был его. Вова оторвал смычëк от скрипки и повернулся. Юра стоял в круге света возле сцены, тяжело дыша. Глядя в пол, он медленно, глубоко вздохнул и тут же, будто по волшебству, стал совершенно спокойным. «Вот он, пришел, – произнес Вовин внутренний голос. – Сам пришел. Ко мне пришел. Опять. И зачем?» – Чего именно не делать? – негромко спросил Вова. – Не пропадай. Тебя не было пять часов! – Ладно, – только и смог пробормотать Вова, наблюдая, как Юра осторожно садится рядом с ним на скамью. – Думал, убью тебя, как найдешься, – грустно хмыкнул он. – Я ведь искал. Сначала сам, а потом еще шпионов расставил, чтобы передали мне, где ты. Если бы не Олежка, до вечера бы не знал, что с тобой. Не знаю, что бы тогда стал делать. – Это хорошо, – подал голос Вова, – что ты пытаешься делать вид, будто ничего не случилось. Я тоже так хочу, но не получится. Руки задрожали, в голову опять ворвался кавардак мыслей и эмоций. Вова снова положил смычëк на струны, стал вспоминать вторую часть мелодии. Только так он и мог сохранить самообладание. «Фа, фа-бемоль. Черт, нет, не так. Фа, фа-диез. Или бемоль? Черт!» Юра проигнорировал его выпад и продолжил: – Я не пытаюсь делать вид. Наоборот… Я вообще зачем пришел. Конечно, кроме того, чтобы узнать, что ты жив-здоров… – Он смущенно прокашлялся. – У меня было много времени, чтобы подумать о произошедшем. Всю ночь решал, как и что буду делать. Целую ночь – и все зря, все не о том! Мне ведь и в голову не приходило, что это может быть всерьез. То есть нет, конечно, приходило, но я гнал эти мысли – слишком фантастические. А оказалось, что все наоборот. И я запаниковал. Сказал совсем не то, что нужно говорить. И не то, что на самом деле хотел бы сказать. Но пока искал тебя, – он выделил последнее, – пять часов, снова обдумал все. На этот раз правильно. Ну, и пришел сюда, чтобы сказать, что решил. «Фа, фа-диез…» Стоп. – Какая теперь разница? Мы ведь больше не друзья. – Конечно нет. Какие мы после этого друзья? Они замолчали. Юра сидел, сложив руки на коленях, и смотрел на Вовино отражение в лакированной скрипке. Вова и сам боковым зрением наблюдал за ним. Не хотел наблюдать, а наблюдал. Не хотел сидеть рядом – уж очень тесно, когда он так близко, – но сидел. «Фа-диез, ля-диез, фа, фа-диез на октаву выше, фа-бемоль, ля нижняя, фа…» – звучало неуверенно, запинаясь. – Володь, неужели тебе совсем не страшно? – От чего мне должно быть страшно? – От того, что ты сделал. Конечно, ему было страшно. А еще – непонятно и очень больно, но куда страшнее и больнее было понимать, что своим поступком он потерял Юру. Вот так вот взял и все разрушил. – Какой же ты все-таки ребенок, – не дождавшись его ответа, вздохнул Юра. – Но на самом деле я тебе даже завидую. Вова молчал. – Твоя безрассудность и правда вызывает зависть. Ты с такой легкостью нарушаешь правила, плюешь на все и совсем не думаешь о последствиях… Мне бы тоже так хотелось. Чтобы хотя бы раз… хотя бы раз поступить не так, как «надо», а как хочется. Знал бы ты, как надоело постоянно думать о правильности своих поступков! Иногда я становлюсь настолько зацикленным на самоконтроле, на том, что делаю, говорю и как веду себя… что порой это доходит до паранойи и приступов паники. В такие моменты я физически не могу трезво оценивать происходящее, понимаешь? А твой поступок вообще показался мне катастрофой. Но… может, все не так плохо? Может, я преувеличиваю? Вова не понимал, к чему Юра клонит. Он побоялся прерывать этот монолог, ведь сейчас был способен лишь на то, чтобы просто выплеснуть эмоции и, не обдумав, высказать, что есть на душе. Побоялся снова смутить его и себя и окончательно доломать то, что уже сломано. И не нашел ничего лучше, чем снова промолчать. Тем более что в горле давно стоял тугой ком, который не давал не только говорить, но и даже дышать. Юра же выжидающе уставился на отражение. Его растерянный взгляд блуждал по Вовиному лицу, подолгу задерживаясь на глазах, будто Юра искал в них ответ. Но, не найдя его, он еще раз смущенно прокашлялся: – Вов, я вот о чем думал и хочу узнать твое мнение. Существуют же очень близкие друзья, которые… ну, очень близкие, особенные. Например, я в школе и в институте видел, как ребята под ручку ходят или вообще в обнимку сидят. – Ну и что? – наконец Вова проглотил застрявший в горле ком и заговорил. – Ну, ходят, и пусть себе ходят. На то они и близкие люди, им можно. – Как думаешь, они целуются? – голос Юры звучал не испуганно, или затравленно, а скорее по-доброму любопытно. – Ты что, издеваешься? Мне-то откуда знать, у меня никогда не было никаких «особенных» друзей! – А я? – прозвучало чуть обиженно. – А ты.. к Маше иди. Она небось заждалась. – Володь, ну перестань. Маша – это просто отдыхающая, такая, как все. – Такая, как все… – передразнил Вова. При упоминании ее имени он принялся с остервенением водить по струнам, чтобы звучало громче, чтобы не слышать внутреннего голоса, его монологов, снова пробуждающих ревность. Вова не осознавал, что играет все увереннее, играет уже по памяти и не глядя. Он не мог отвести взгляда от Юриного отражения. Тот сидел бледный, затравленно поглядывал на него и кусал губы: – Мне не хочется думать о случившемся плохо. Но, как ни стараюсь, думаю. Возможно, у меня опять паника и паранойя и я снова раздуваю из мухи слона, но мне очень страшно. Володь, скажи, а ты-то что об этом думаешь? – О чем именно? Юра пододвинулся еще ближе, Вова заиграл еще громче. – Ты это сделал потому, что… – Юра запнулся, вытер ладонью испарину на лбу. – Ты будешь для меня не простым, а особенным другом? Вова ударил совсем громко. «Фа-диез, ля-диез, фа, фа-диез вверх, фа-бемоль, ля второй, фа и ля вниз. Фа, фа-диез выше, фа-бемоль, ля-диез вниз, фа диез и ля, фа и фа-диез вверх!» – Да хватит! Я не могу кричать о таком! «Фа-фа-фа-фа». – У Вовы задрожало все внутри. Юра схватил его руку со смычком и оторвал от струн. Все замерло: музыка, дыхание и сердце. Вова обернулся. Юрино лицо было в паре сантиметров, он снова чувствовал его дыхание на своих щеках. От Юриной близости замирали даже мысли, по телу бежали мурашки. Его холодные пальцы подрагивали, сжимая Вовину руку, глаза лихорадочно блестели. Юра натужно сглотнул и прошептал: – Может, на самом деле нет ничего плохого в том, чтобы поцеловать особенного друга? И тут до Вовы дошло, о чем последние десять минут Юра пытался сказать. Не просто дошло, а рухнуло камнепадом. Не по голове, а по сердцу – оно приняло удар на себя, Вову аж качнуло. – Юра… ты чего? – Он задал самый дурацкий на свете вопрос только для того, чтобы убедиться, не послышалось ли. – Ты чего говоришь, ты кого обманываешь – меня или себя? – Никого. – То есть… ты уверен, что это даже не самообман? Юра покачал головой, облизнул сухие губы: – Ага. А ты? Едва дыша, Вова захлопал выпученными от волнения глазами и сжал его пальцы. Сердце забухало в горле, Вова прохрипел: – Да. – Он не понял сути вопроса, ему просто хотелось сказать «да». Вова не мог поверить в происходящее. Юра сам приблизился к нему и чуть склонил голову. Зрачки у него расширились, смотрел он до странного решительно, держал Вову за руку. Он держал его за руку! Не так, как обычно, а нежно и трепетно. Водил по кисти пальцами. Губы у него сухие, пахло от них приятно, пусть и веяло недавно выкуренными сигаретами. Разве все это возможно? А ему-то, Вове, что было делать – губы сворачивать трубочкой? У электрощитовых он об этом не думал. Но то было вчера – очень-очень давно и не с ним. А сейчас Вове бы главное не задохнуться от восторга и не оглохнуть от сердцебиения. Он закрыл глаза и наклонился. Ощутил дыхание уже не на щеке, а ниже. Но тут крыльцо кинозала скрипнуло. – Алые звезды на рельсах горят, трамвай переехал отряд октябрят… – скандировал снаружи Сашка. Вова резко отвернулся, неуклюже ударив душкой очков Юру по брови, положил скрипку, вскочил на ноги и встал позади. Руки у Юры дрогнули, сами собой взметнулись вверх, а потом он быстро встал, заложив их за спину. – Фу какой дулацкий стишок! – ответил Олежка Сашке. Дверь открылась, на пороге толпилась вся малышня из труппы, старших еще не было. Вова дышал надрывно, будто только что бежал. А Юра непонимающе смотрел то на брошенную на скамейке скрипку, то на вошедших. – Вы так рано сегодня… время общественных работ еще не прошло… – разочарованно пробормотал он, севшим голосом. Вова внутренне взвыл: «Как хорошо, что ступеньки скрипят!» – но вслух ничего сказать не решился.