Другая «Ласточка»

Вове вспомнилось вечное вожатское «Дети не должны слоняться и самостоятельно развлекаться!». Вот уж верно. Так верно, что, когда он смотрел на вбегающую в зал малышню, едва не рычал. Но делать было нечего, пришлось заниматься с актерами. Юра старался не подавать виду, что пару минут назад между ними чуть не произошло нечто особенное. Вова же искал любой возможности остаться с ним хоть на минутку и всю репетицию был как на иголках. Нервно ходил туда-сюда между рядами кресел, потому что усидеть на одном месте просто не мог, то и дело поглядывал в сторону Юру и ловил ответные взгляды. Вечно строгий худрук растерял свою строгость и каким то весëлым. В самый разгар репетиции ступенька у входа скрипнула, в кинозал зашли еще двое. Первым их заметил Олежка – драматично глядя вдаль, он зачитывал пафосный монолог, как запнулся на полуслове. – Гхм… – поздоровался Пал Саныч. – Здрасьте, Павел Александрович, – не отрываясь от своих дел, ответили дети. – Ой. – Следом за директором вошла Ольга Леонидовна. Что-то черкнула в блокноте, пробормотала одними губами: «Починить лестницу» – и только затем поздоровалась со всеми во весь голос: – Здравствуйте, ребята! Хором поздоровались и с ней. Воспитательница направилась к Юре, к ним немедля присоединился и Вова. – Пришла вот посмотреть, как у вас тут дела продвигаются. Послезавтра день рождения «Ласточки», спектакль должен быть полностью готов. Юра задумался. – Даже не знаю, – ответил он извиняющимся тоном. – Мы стараемся, но материала много, а времени мало. Да и декорации еще… – Гхм! – возмутился Пал Саныч. – Юра! – перебила Ольга Леонидовна. – Я не спрашиваю, будет ли готово, мне нужно, чтобы все уже было готово! Ладно, показывайте, что есть, а там посмотрим. Начался прогон. Ольга Леонидовна мерила актеров холодным взглядом, молча отмечала что-то в блокноте и то и дело закатывала глаза. Наблюдая ее реакцию, Вова, к своему огорчению, понимал, что дела их не очень-то хороши. Он присутствовал на каждой репетиции и следил за тем, как ставится спектакль. Вроде и малышня уже выучила свои слова, и Маша медленно, но уверенно играла – кстати, «Колыбельной» даже не касаясь, – и ПУК не отставали, но все еще было слишком сыро. Некоторые сцены так и вовсе прогонялись каких-нибудь пару раз. А декорации! Пусть декораций в спектакле предполагалось не очень много, но некоторые из них нужно было рисовать с нуля, и все это только в планах! Конечно же, Ольга Леонидовна и Пал Саныч остались недовольны. Юра как-то говорил, что знает их обоих уже целых девять смен и, как ни старался, не смог вспомнить, когда они хоть чем-то были довольны. Но самое страшное другое: Ольга Леонидовна была недовольна Портновой. – Настена, ты ведь знаешь историю своей героини? – Гхм… Что за вопрос, Ольга Леонидовна? – вмешался директор. – Она не может ее не знать. Дети согласно кивнули – ответ на этот вопрос был очевиден, все знали истории каждого пионера-героя наизусть. – Конечно, – подтвердила и Настя, – я даже учусь в классе ее имени. – Тогда ты должна помнить, что до войны Зина была обычной советской девочкой. Но ты играешь ее как былинного богатыря, а ведь она – реальный человек, у нее родственники до сих пор живы. Зина не родилась героем, она им стала, и твоя задача – показать это становление, а не заявлять с ходу: «Я – герой, и точка, не плачу, не боюсь». – Ольга Леонидовна, давайте пересмотрим сценарий? – вклинился Юра, видя, что бедная Настя уже дрожит. – Выделите реплики, которые не нравятся, мы с Коневым перепишем. – Со сценарием все в порядке, это Настя играет не так. Настя побледнела, на глаза мигом навернулись слезы. Заметив это, Ольга Леонидовна сменила гнев на милость. – Настена, не расстраивайся, все получится, ты просто представь саму себя в таких обстоятельствах. Допустим, так: ты – Зина, ты чуточку старше, чем есть сейчас, тебе пятнадцать. Ты добрая и веселая, любишь учиться, но, как все дети, больше всего ты обожаешь играть и развлекаться. Вместе с подружками выдумываешь что-нибудь интересное: то стенгазету затеешь, то танцевальный кружок организуешь, ведь ты отлично танцуешь, то малышам кукольные спектакли показываешь… Тут вклинился Вова, по-мужски похлопал удрученную Настю по плечу – она пошатнулась – и заверил: – Настя на самом деле такая и есть. Настя натянуто улыбнулась, а Ольга Леонидовна будто не видела и не слышала, она продолжала гнуть свою линию: – В Ленинграде твой дом, там друзья, семья и школа, а в Оболь ты приехала вместе с сестренкой Галей к бабушке на каникулы. – А тут началась война! – Исклеенный пластырями, как телефонный столб объявлениями, Сашка вскочил на сцену, заверещал и замахал руками. – Обстрел! Трах-бабах-тра-та-та-та… – Шамов, это, по-твоему, весело? – Воспитательница уперла руки в боки. – Н-нет-нет. – Сашка выпучил глаза и попятился. – Шутить над великим горем не только советского народа, но и всего мира!.. – Сашка и не думал шутить! – заступился Юра. – Ольга Леонидовна, в мирное время все это кажется очень далеким, кажется, что это будто не про нас. Но ведь так и должно быть… Тут вмешался и директор: – Гхм… Но тогда люди тоже не знали, что будет война. Они бы тоже не поверили, скажи им, что завтра начнется война. Дети отдыхали в деревнях или… гхм… как мы сейчас, в пионерлагерях. – Именно! – поддакнула Ольга Леонидовна. – И кстати об этом: первым объектом, уничтоженным фашистской авиацией, был не вокзал или завод. Это был пионерский лагерь! Вова больше не мог сидеть в стороне. Ему решительно не нравилось все: и разговор дурацкий, и детей обижают, и скучно. – И зачем лагеря бомбить? – вклинился он, глядя на Ольгу Леонидовну с вызовом. – Это ведь только боеприпасы тратить. Надо – аэропорты, транспортные узлы… – Лагерь находился в городке Паланга, который в те времена стоял на самой границе СССР и Германии. Фашисты напали глубокой ночью двадцать второго числа. Вели прицельный обстрел по лагерю и все это засняли на кинопленку. Слуцкиса почитай, Конев, если интересуешься. А мы отошли от темы. Итак, Зина с сестрой в деревне в Обольском районе. Начинается война. Вдруг. Внезапно. Деревню тут же оккупируют немецкие войска. И вот она, то есть ты, Настя, такая же, как сейчас, светлая и добрая, теперь видишь вокруг только кровь и смерть. Через год ты вступаешь в ряды «Юных мстителей» – отряд детей местных жителей. Учишься стрелять и метать гранаты… «Чехонь вяленая», – разозлился Вова про себя, когда словесный поток воспитательницы иссяк, а сама она угрюмо покачала головой и потребовала, чтобы и Вова прочитал свои реплики. Послушав его, она заявила: – Нет, Давыдов, ты тоже играешь неправильно. – Да-а-а? – недоверчиво протянул Вова. На его счастье, Ольга Леонидовна не распознала скепсис. – Да, он у тебя выходит слишком человечным. А ведь он же чудовище, а не человек! Все немцы – чудовища! – Да-а-а? – еще раз протянул Вова, на этот раз удивленный по-настоящему. Но быстро опомнился и подчинился: – Ладно, и что мне сделать? – Ну не знаю, скорчи какую-нибудь гадкую рожицу. – Так пойдет? – Вова широко, довольно улыбнулся. Труппа захихикала. Воспитательница глупо моргнула и вдруг тоже рассмеялась: – Ну нет, не такую. И больше она не улыбалась. С поджатыми губами и каменным лицом она прослушала всех остальных и, нахмурившись настолько, что на ее лбу можно было бы стирать белье, вынесла вердикт: – Нет, это никуда не годится! Такое уж точно нельзя показывать на публике… Юра, от тебя я ожидала гораздо большего! – Гхм-мда… – согласился директор. Юра сначала растерянно захлопал глазами, а потом сжал зубы так, что на щеках проступили желваки. Его очень задели эти слова. Они просто не могли не задеть, ведь Юра, всей душой радеющий за свою репутацию, сейчас получил в нее небольшой, но все-таки минус. Не от Пал Саныча и без мата, но снова прилюдно. – Ольга Леонидовна, но сценарий действительно очень сложный и тема серьезная, – попытался оправдаться он. – Я знаю, Юра! Но я рассчитывала на тебя и думала, что ты справишься. – Я справлюсь! Мы все справимся, только нам нужны еще актеры! Мальчишки к нам вообще не идут, хоть зазовись, я говорил вам об этом вчера и позавчера. Воспитательница задумалась. Кивнула. – Тогда давайте переносить премьеру! Покажем спектакль в самый последний день, перед прощальным костром. – Но это идет вразрез с начальными планами – мы же хотели в день рождения лагеря, мы специально брали старый сценарий и искали музыку. – Юра бросил такой виноватый и умоляющий взгляд на Вову, что того будто обдало кипятком. – Либо ставим в последний день, либо не ставим вообще, – заявила Леонидовна. – Ладно, – сдался Юра. Делать все равно было нечего. – А мальчики? Поспособствуйте набору, Ольга Леонидовна. Мы всей труппой уже за руки их хватали, все равно не идут. Нужна-то всего лишь массовка, там ни одной реплики нет. – Поспособствую, – кивнула Чехонь, записывая что-то в блокнот. – Но в таком случае пусть это будет даже лучше, чем я ожидаю. Воспитательница снова кивнула, снова записала что-то себе в блокнот. Давая еще пару наставлений, мельком взглянула на часы, ахнула: «Ужин скоро!» – и наконец ушла. До конца репетиции оставался почти час, но взбудораженные критикой актеры совершенно не знали, куда податься и что делать. Труппа бесцельно бродила по кинозалу до тех пор, пока Юра громогласным ревом «Все сюда!» не собрал ребят и девчат. Вова думал, что худрук начнет с остервенением гонять их по сцене, заставляя выкладываться по полной, но тот лишь сказал: – Так, ребят, все слышали? Ольга Леонидовна совершенно недовольна проделанной работой. Но! К счастью, она разрешила перенести премьеру на последний лагерный день. По труппе прошел ропот. Ребята рассчитывали выступить именно на дне рождения, ведь к некоторым из них должны были приехать родители. Глядя на погрустневшие лица, слушая жалостливые шмыгания носов, Вова очень сочувствовал актерам. Юрее, судя по его виноватому виду и установленному в пол взгляду, тоже было обидно. Повисла неловкая тишина. – Это я виноват, – пискнул Олежка, – это потому что я калтавлю… – В этом виноваты мы все. – перебил его Вова. – И ничего страшного не случилось. Ну правда, ребят, пусть переносят. Тем более что у нас нет выбора – не отменять же весь спектакль, в конце концов! Юра его поддержал: – Давайте мыслить позитивно. У нас появилось еще немного времени, плюс нам дадут актеров для массовки. А главное, нам выпала большая честь: выступить на закрытии лагерной смены! – Он улыбнулся, а Олежка еще раз шмыгнул носом и просветлел лицом. – На нас теперь обратили внимание! Это значит, что будут помогать и спектакль получится гораздо лучше и интереснее, чем сейчас. Ребята, я жду, что вы приложите максимум усилий! И чтобы еще немного приободрить малышей, Юра добавил устрашающим голосом: – А если не приложите и провалитесь, то потом всю жизнь, каждую ночь за вами будет приходить мстительный дух худрука-самоубийцы и будет пугать вас и не давать спать… – Что-что? – переспросила Поля. – Какой такой дух, Юла? – оживился Олежка. – Ласскажи! Юра призадумался. – Хорошо, расскажу. Но не сегодня и даже не завтра… Расскажу, если три следующих дня вы будете упорно репетировать, а потом покажете нам класс! Согласны? – Согласны! – хором крикнули младшие ребята, а ПУКи одновременно фыркнули и закатили глаза. Вова перехватил взгляд Юры – он легонько кивнул ему и одними губами сказал «разберëмся». И тут Вову окончательно охватил мандраж. Он то и дело поглядывал на висящие на стене часы – минутная стрелка будто бы издевалась над ним, ползла так медленно, что порой Вове казалось, что она и вовсе стоит на месте. А как же хотелось, чтобы репетиция уже закончилась! Чтобы все ушли из зала и можно было… Вова не знал, что именно можно было бы сделать, но испытывал острую необходимость остаться с Юрой наедине. В очередной раз скрипнула ступенька у входа, в зале опять повисла напряженная тишина. Вова обернулся посмотреть, кто пришел. И увидел на пороге Иру. Она вскинула руки в примирительном жесте: – Вы продолжайте, я не буду отвлекать, я только… – Ее голос вдруг сделался строгим, послышалась неприкрытая злость: – Давыдов! Иди-ка сюда, выйди! Вова инстинктивно втянул голову в плечи – знал, что подобный Иринин тон ничего хорошего не предвещает. И, пока неторопливо брел вверх к выходу из кинозала, перебирал в памяти, где успел напортачить. А выходило много где: пропустил дежурство в столовой, сбежал из лагеря, неизвестно где шатался на протяжении часов пяти, если не больше… Вряд ли ведь его исчезновение осталось незамеченным. Но, конечно, Вова до последнего на это надеялся… Хотя головой понимал, что такое невозможно и сейчас ему всыплют по первое число. Но, к величайшему удивлению, Ира Петровна выглядела скорее обеспокоенной, чем разозленной, и только раздраженно поинтересовалась: – Ну сколько можно пропадать, Володь? Мы же переживаем! – Да что за меня переживать… На фоне всего, что произошло после его возвращения в лагерь, побег казался Вове незначительным и неважным – совсем не тем, из-за чего сейчас стоило бы волноваться. Но, похоже, так думал только он один. – Знаешь, Володя, у меня уже не осталось сил злиться на тебя… Ира как-то слишком печально вздохнула, и Вове стало от этого не по себе. Уж лучше бы она злилась… – Куда ты сегодня делся? Вот так просто взял, бросил дежурство в столовой и исчез! Сколько тебя не было? Полдня! Почему ты не предупредил? Разве можно просто вот так брать и сбегать? Ты хоть немного подумал о других? На Юре лица не было, когда он пришел ко мне и сказал, что ты пропал! Вова нервно сглотнул. А ведь он действительно даже не задумался о том, что было тут, в «Ласточке», пока он бродил по лесу, искал автобусную остановку и пытался разобраться в себе. Не задумался и о том, как чувствовал себя Юра, ведь он, когда Вова вернулся, не ругался и не злился, практически ни слова об этом внезапном исчезновении не сказал, а огорошил его совсем другими словами и действиями… Ира продолжала: – Ты только о себе и думаешь, а за тебя страдают другие! Я Юру никогда еще таким не видела – он ведь чуть с ума не сошел! Метался по лагерю туда-сюда, куда только не заглянул: недострой излазил, даже на речку ходил! Дежурные физруки ему сто раз талдычили, что тебя не видели, а он все равно весь пляж прочесал, лодку взял и плавал куда-то! Он ведь всегда спокойный, уравновешенный, а тут его будто подменили – и это все ты виноват, Давыдов! Володя! Володя, ты меня слушаешь вообще? Вова слушал. Ира задавала много вопросов, но он не успевал придумывать на них ответы, да и вообще сомневался, что нужно отвечать. Ира не столько ругала его, сколько пыталась воззвать к совести – и это у нее получалось в лучшем виде. До этого момента Вова толком не осознавал, что натворил, сбежав из лагеря. Тогда, подталкиваемый одним лишь желанием оказаться как можно дальше от Юры, он думал только о себе и о своей обиде, а про остальное попросту забыл. Тогда все казалось незначительным, неважным, главным была только его собственная боль. Сейчас же от одной только мысли о том, как чувствовал себя Юра, узнав, что его нет в лагере, у Вовы волосы на загривке начинали шевелиться. Юра искал его! Он спускался к реке и пытался дойти до ивы? Наверное, не смог добраться по суше – там ведь тропинки нет, да и брод искать нужно… Плавал к ней на лодке? И при всем этом Юра не пошел сразу же докладывать воспитательнице. И Ира не пошла! А ведь такое халатное отношение к работе, потеря пионера – это мгновенное увольнение, если вообще не подсудное дело! Что же он, Вова, чуть не натворил? – Почему вы Ольге Леонидовне не сообщили? – тихо спросил он, виновато понурив голову. – Еще немного, и сообщили бы! Я уже собиралась идти в администрацию, но скажи спасибо Олежику за то, что он сразу доложил, что ты здесь, в зале. Ну и, конечно, Юра о тебе побеспокоился, попросил меня не говорить никому сразу. Если бы узнали, нам с ним по выговору, а тебя – вон из лагеря. Да и потом, – на несколько секунд она замялась, – ты же сохранил мой секрет… Вова кивнул и негромко сказал: – Прости, Ир… – Да что мне твое «прости», Володь? Ты же видишь, я даже не злюсь. Но очень хочу, чтобы ты понимал всю серьезность своих поступков! Володя, ты уже взрослый, а ведешь себя как ребенок! Повзрослей наконец! Вову покоробили эти слова. Вот теперь и она говорит, что он ведет себя как ребенок! А еще час назад то же самое сказал ему Юра, слово в слово! – Отвечай за свои поступки! Помни, что они не только для тебя могут иметь последствия! – Хорошо, Ир, я постараюсь, – сказал Вова виновато. Сказал неискренне, а скорее для того, чтобы Ира уже от него отвязалась и перестала читать нотации. Она положила руку ему на плечо, сжала и уже ласковее продолжила: – Я понимаю, что тебе очень нелегко после того, что произошло… У Вовы все внутри похолодело. О чем это она? – Все это очень неприятно и обидно, но, Володя, Юра ведь тоже не виноват, он не может по-другому… – Ч-что? – запнулся Вова. – Я все знаю, он рассказал мне, я понимаю. «Рассказал? Разве такое возможно? Разве мог Юра вот так взять и выдать Ирине такое?» – О… о чем ты? – спросил он дрожащим голосом. – О Маше, конечно. О том, что Юра отдал ей твою конкурсную композицию. Я знаю, как много для тебя значит музыка, как ты переживаешь из-за нее. Но, Володь, это не повод творить такие глупости! А тем более это не дает тебе права впутывать в эти проблемы окружающих людей! Вова выдохнул: Ира думала, что Вова бесится из-за музыки и Маши, истинной причины она не знала! – Прости меня, Ир. Правда прости. – Теперь он говорил искренне и куда более просто. – Я действительно не подумал о последствиях, я… я дурак! Она убрала руку с его плеча. – Ты совсем не дурак, Володь. Тебе просто надо повзрослеть. Вова снова кивнул, не зная, что можно ответить. Иногда он совсем не понимал Иру. Она так часто его поддерживала и выгораживала, была с ним ласковой, несмотря на то что он порой вел себя далеко не лучшим образом… – Ир… – Он решился спросить то, что его давно интересовало. Она уже отвернулась, собираясь уйти, но вопросительно посмотрела на него через плечо. – Почему отношения с Женей – секрет? Что тут такого? Ира натянуто улыбнулась: – А ты разве не знаешь? Весь лагерь, по-моему, в курсе. – Нет, сплетни не слушаю. – Ладно, скажу. Все равно ведь выяснишь. Женя женат. Нет, он собирается развестись, но когда это будет… Не говори никому, хорошо? Не хочу слухов. Ладно – узнают о нем, но если обо мне, что я чужую семью рушу… Дело житейское, но может выставить меня в очень невыгодном свете. Мы же в лагере, тут дети, мы все пропагандируем семейные ценности, и какой я им пример подам? Вова опешил от такой честности, но решил, что переварит эту информацию позже. Ира вздохнула и напоследок сказала: – Ладно, возвращайся на репетицию, а то скоро уже горн к ужину будет. Пообещай мне, что возьмешься за ум. – Хорошо. Уходя, она добавила: – И перед Юрой извинись. В кинозал Вова возвращался с твердым намерением сейчас же поговорить с Юрой. Прежде всего – действительно извиниться. Но, увидев, как худрук носится по сцене, потрясывая сценарием в руках, услышав его дрожащий от раздражения и усталости голос, Вова понял, что сейчас не время. Вспомнил слова, которые пару минут назад произнесла Ира, и решил вести себя как взрослый. Сигнал горна, зазывающий на ужин, застал труппу врасплох. Актеры во главе с Юройй ринулись искать свои отряды и строиться в столовую. Но договорились, что после ужина все, чья игра вызвала недовольство у Ольги Леонидовны, вернутся в театр и продолжат репетировать. Когда выходили из кинозала, Вова ткнул Юру в бок и улыбнулся – хотел как-нибудь обозначить свое присутствие и интерес. Юра тоже улыбнулся, но уж очень сконфуженно и натянуто. Эта улыбка окончательно сбила Вову с толку. Юра почти поцеловал его, а теперь был дерганым и нервным, то бледнел, то краснел. Почему? Вдруг на самом деле не хочет? Вдруг он это из жалости? Но разве целуют из жалости? Ну, почти целуют… Надо было как-то пережевать все это, переварить, осознать. На полпути к столовой Вова понял, что у него совершенно нет аппетита, хотя не ел он с самого завтрака. Из-за этой улыбки все стало еще запутаннее. У Вовы в голове роилось столько вопросов, мыслей, догадок и сомнений, что он чувствовал себя жутко уставшим. И последнее, чего ему сейчас хотелось, – торчать в столовой среди гомонящей толпы, снова видеть неподалеку Юру, не сметь к нему подойти и только задаваться новыми вопросами. Быстро перекусив, Вова вернулся в пустой кинозал. Сперва хотел снова усесться за скрипку, попробовать наиграть что-нибудь, но на зрительском кресле в первом ряду увидел забытую тетрадку. Он сразу узнал измятую обрисованную обложку – это была рабочая тетрадь Юры. Неужели забыл ее, когда в спешке собирался на ужин? Вова поднял тетрадь, без особого интереса стал листать. Нашел много карандашных заметок на полях. В основном технические: «Уля переигрывает», «пров. декор. лес.», «костюм для бабушки?» и подобные. Вове почему-то было очень любопытно рассматривать эти заметки, хотя он и так знал многое – Юра озвучивал эти задачи на репетициях. Дочитав сценарий почти до конца, Вова добрался до сцены с немцем и заметил перед ней надпись всего в одно слово: «Володьнка». Сердце пропустило удар, на мгновение сбилось дыхание. Юра написал здесь его имя, когда решил отдать эту роль ему, но как написал! Он хотел написать «Володенька», но в спешке пропустил букву? Неужели про себя Юра называет его именно вот так ласково? Вслух он никогда его так не называл! Пока остальной лагерь ужинал, Вова читал и учил свои слова. Их было немного – всего несколько реплик, но сложных. Гестаповец Краузе был отрицательным, негативным персонажем, и этот злой образ никак не вязался у Вовы в голове с нежной карандашной надписью над его репликами. Но Вове хотелось приятно удивить Юру, и он начал репетировать. Ходил по сцене, читал свои слова пустому залу, воображал, что вот он: сидит за столом, перед ним Зина, и он ведет допрос… Вове казалось, что у него даже неплохо получается. Но потом заскрипела ступенька, и в зал вернулись актеры. Компания собралась немаленькая: сам Вова, ПУК в полном составе, Настя и Саня. К аутсайдерам присоединился и Олежка, хотя его игрой были довольны все. Еще очень хотела прийти Маша, но Ира Петровна утащила ее в отряд – репетировать танцевальный номер первого отряда для праздничного концерта на день рождения лагеря. Маша брыкалась, но пришлось идти, а Вова порадовался тому, что вечер пройдет без ее заунывного бренчания. Пока малышня готовилась к прогону сцены с фашистами, Вова с ПУКами и Юрой сидели в зрительном зале на соседних креслах. ПУКи молчали, но все равно мешали Вове, при них он обязан был делать вид, будто ничего особенного не произошло и не происходит, хотя внутри Вовы уже больше часа визжали сирены, гудели поезда, все дымилось и грохотало: «Хватай Юру и беги!» – В чем-то Ольга Леонидовна права, – задумчиво произнесла потенциальная жертва похищения. – Партизаны находились там под постоянным подозрением. В Оболи две тысячи немецких солдат, колонна карателей. Смерть под пытками партизанам была обеспечена, только попадись… а мы играем так, будто герои вообще страха не испытывают! – Ей не пионеры нужны, а актеры драматического театра! – возмутился Вова. – «Мораль этого спектакля в том, чтобы показать, что каждый человек может быть героем», – повторил он слова воспитательницы. – Знаешь что? Мы настоящие не смогли бы воевать и тем более победить, как те дети, которые сражались в войну. А она просит, чтобы мы это сыграли. – Ой, не болтай, Давыдов, накаркаешь. Все мы сможем, – скривилась понурая Ксюша. – Я же говорила, что надо современное ставить, – протестующе заявила Ульяна и негромко запела приятным голосом: – «Ты меня на рассвете разбудишь…» Полина равнодушно пялилась в пол. Юра не обратил на протест никакого внимания, взглянул на Вову и пожал плечами. – Смогли бы. Война же – так и так убьют, тут либо сдаться, либо мстить за тех, кого уже убили. Ладно, это лирика. К делу. В зале царила напряженная атмосфера. Юра, который и так в этих стенах всегда становился натуральным требовательным худруком, теперь и вовсе стал безжалостным: не обращал внимания ни на что вокруг и полностью погрузился в репетицию. Срывался на крик, ругал актеров, гонял малышню, хотя те и без того сегодня были тише воды ниже травы. А Вове было откровенно скучно. До сцены с Краузе было еще далеко, не факт, что Юра вообще собирался прогнать ее. И вот чем ему было заняться? Томиться в ожидании окончания репетиции и надеяться, что Юра будет в настроении поговорить с ним? Ну нет, Вова устал все надеяться и ждать – ему последние три часа казались вечностью. Посреди репетиции казус случился с Ульяной. Она жутко переигрывала, и после очередного повторения одного и того же монолога Юрино терпение лопнуло. Он оборвал Ульяну на полуслове криком: – Неужели ты не слышишь, как ужасно играешь? Ты понимаешь, что ты мститель? Ты партизан, Уля! Почему ты говоришь свой текст так, будто со стульчика на утреннике в детском саду? Юра, конечно, перегнул палку. Вова нахмурился – сейчас, среди общего напряжения, после критики Ольги Леонидовны, это было уже слишком. Неудивительно, что Ульяна разревелась. И Юра, конечно, тут же пожалел о своем поведении и бросился ее утешать. Сконфуженно приобнял, а та не упустила возможности тут же уткнуться ему в плечо, пачкая рукав рубашки слезами, соплями и тушью. – Уль, извини меня, я не хотел так… Глупость сказал. Ну все, ну перестань. А Ульяна вздохнула и прижалась еще крепче. Вову охватила злоба и ревность – еще одна такая же, как Маша, ревет только затем, чтобы Юра бросился лебезить перед ней. И ведь это работает! Совестливый, добренький Юра тут как тут с извинениями, унижается перед ней! «Жалостливый ты наш! – мысленно возмутился Вова. – Танцует с Машами из жалости, небось и меня из жалости хотел поцеловать!» Он зло потопал в угол зала, уселся на крайнее кресло, спрятавшись в тени занавеса, и, насупившись, уставился на бюст Ленина, пылящийся в углу. Вспомнив, как пару дней назад Юрв заставил его стаскивать этот тяжеленный бюст со сцены, будто какого-то грузчика, Вова фыркнул и нахмурился еще сильнее. Украдкой осмотрелся по сторонам и понял, что на его метания никто и внимания не обратил, один лишь Владимир Ильич из угла понуро глядел на него гипсовыми глазами. – Что смотрите? – тихо спросил Вова. Его никто не услышал – со сцены все еще раздавались надрывные всхлипы Ульяны и виноватое бормотание Юры. Ленин ему ничего, конечно, не ответил. Вова встал и подошел к бюсту – высотой тот был примерно такого же роста. – Никому я не нужен, – пожаловался Вова и протянул руку ко лбу Ленина. Провел по шероховатой гипсовой лысине, тяжело вздохнул. – Мы с вами похожи, да? Вы тоже стоите в углу тут и пылитесь, никому не нужный… Эх, только вы меня и понимаете, Владимир Ильич. – Вова грустно усмехнулся– Спасибо, что выслушали, мне даже полегчало… – Володя, – зашипел Юра за его спиной. – Ты что творишь? – Судя по тону, он был в ярости. Вова повернулся, взглянул на худрука. И правда, тот был разозлен не на шутку – его глаза метали молнии. – Чего? Я репетирую! – и начал читать с листа Ленину в ухо: – Милая фройляйн, в стволе этой штуки, – он сложил пальцы пистолетом и ткнул ими Ленину в висок, – находится всего лишь один маленький тупоносый патрон. Его вполне достаточно для того, чтобы сделать ненужными все наши дискуссии и поставить последнюю точку в вашей жизни. Подумайте, милая фройляйн, последнюю точку в человеческой жизни! – Володь, что это за антисоветские выходки? Вова обернулся и растерянно посмотрел на него. Он сердился на то, что Юра упрямо его игнорирует. На сцене ревела Ульяна, а подруги и малышня хором ее успокаивали. Юра подошел к нему и сказал в самое ухо: – Ты ведь понимаешь, как это выглядит, да? Ты оскорбляешь память вождя революции. – Ой, да было бы что оскорблять! – насупился Вова. – Как это понимать? – Да к черту эту революцию. К черту Леонидовну с ее партизанами и фашистами. Они с Санычем только и делают, что одних обеляют, а других очерняют… – Чего? Ты хочешь сказать, что фашизм очернили? Свихнулся? Что, так ролью проникся, что фашизм теперь не зло? – А может, наоборот, коммунизм – не добро? А что? Юр, ты никогда не задумывался о том, почему нам так мало рассказывают о фашистской Германии? Все только об одном: война, истребление, концлагеря, а как же социальная и политическая структура? Почему про них – ничего? Не потому ли, что в СССР в то время все было точно так же, только вместо евреев в лагерях – несогласные, а вместо арийцев – партийные? У них даже своя пионерия была. Следовательно, то, что мы тут ставим, – неправда хотя бы только потому, что тут утверждается, что все немцы – мрази. – К чему ты клонишь? – нахмурился Юра. Вова и сам не понимал. Он снова как маленький ребенок нес полную околесицу только ради того, чтобы на него обратили внимание. Вове это не нравилось, он был противен сам себе, но ничего не мог с собой поделать. Не мог дать Юрее снова вернуться к Ульяне. – К тому, что немцы – такие же люди, как мы, а не мрази. – Ой, да тебе-то откуда знать, мрази они или нет? Это сейчас они нормальные, а тогда целая нация превратилась в убийц! – Не вся, – воскликнул Вова. – Ну ясное дело, что не вся! Но Володя… Ох, нет, ну ты совершенно несистемный человек! Свободным быть можно и даже нужно, но не здесь! И если не можешь перестроиться, научись врать. Так, как говоришь ты, даже думать нельзя! – Где-то я это уже слышал, – огрызнулся Вова. – Но я о другом, Юра. Наш почетный коммунист Леонидовна требует от нас патриотизма только для галочки. Наши полукомсомолки кивают, а потом ревут. Но ты посмотри вокруг, им всем наплевать на этих героев! Эти девки здесь только из-за тебя. – А ты разве нет? – Юра сверкнул глазами и развернулся, собираясь уйти. Вообще-то Вова тоже был здесь ради него, но, пожалуй, только одному ему было стыдно это признать. Стыдно не из-за отсутствия патриотизма, а из-за Юры, ведь ему единственному тут не наплевать. Юра делал спектакль не для галочки, не для того, чтобы привлечь чье-то внимание, – ему просто хотелось показать, донести до людей подвиг пионеров-героев. Он один был искренним и, наверное, чувствовал себя очень одиноко. – Нет. Мне не все равно, – твердо заявил Вова. Как бы то ни было, свои ошибки он решил исправить потом, а сейчас Вова просто не мог позволить, чтобы последнее слово осталось за Юрой. Время тянулось и тянулось, будто это были не жалкие тридцать минут, а тридцать часов. Секундная стрелка будто издевалась над Вовой – ползла медленно, запинаясь за каждое деление, так что казалось, между каждым ее шагом можно было отсчитать еще пять. Наконец Юра громко хлопнул в ладоши, встал с места и сказал: – Все на сегодня, ребят. – А Вова отметил, что на часах было только без десяти девять, а заканчивать раньше совсем не в характере худрука, тем более сейчас, когда важна каждая минута. – Идите отдыхайте. Поля, Уля и Ксюша, вам задание между собой еще несколько раз прорепетировать диалог мстителей. Особенно ты, Уля. Пусть девочки подтянут тебя. Все уже не так плохо, но ты еще переигрываешь. Так, а ты, Санька, – мертвый фашист, запомни это и перестань храпеть, когда лежишь! Мертвый – не спящий! Понятно? Все, к кому он обращался, закивали. – Расходитесь. Детвора разбежалась, девчонки, шушукаясь между собой, тоже вальяжно прошествовали к выходу, последней со сцены спустилась Ксюша. Вова в этот момент был в другом конце зала и видел, как она подошла к Юре, но не слышал, о чем спросила. Юра отрицательно помотал головой. Когда Ксюша ушла, Вова потребовал ответа от Юры с ревнивыми нотками в голосе: – Что она хотела? – На дискотеку звала. – А ты что? – Ничего. – Юра легкомысленно пожал плечами. – У нас тут еще куча работы. Пойдем-ка, кстати, я хотел с тобой декорации обсудить. Он поднялся на сцену и позвал Вову за собой. Тот аж бровями зашевелил: «Он что, серьезно решил сейчас декорации обсуждать?» – но таки поплелся следом. – Смотри, – указал Юра на левый угол. – Вот тут у нас будет реквизит базы: письменный стол, стулья, тут агитплакаты, в общем, база. А вот тут, – он отошел к правому краю сцены, – мы не до конца откроем занавес, и тут будет локация улицы. Тут будет полое бревно – тайник. Правда, нужно придумать, как спрятать оружие, чтобы его не было видно, бревно-то у нас не полое, как было у них, а обычное. Вова слушал его вполуха. Он бы и хотел сейчас вдаться в подробности, но не получалось сосредоточиться ни на чем, кроме того факта, что они с Юрой наконец-то остались одни в пустом зале. – А, ну хотя, в принципе, можно же положить его совсем вплотную к занавесу, а оружие засунуть под него… – Юра скрылся за занавесом, дернул плотную портьеру, и с нее тут же посыпалась пыль. – Тьфу ты, черт, нужно будет еще и их выбить перед… Вова больше не мог терпеть. Стремительно приблизился, толкнул Юру так, что тот, прижав собой занавес, уперся спиной в стену. Вова взял края шторы и завернулся в пыльную ткань, спрятав себя ииЮру от пустого зала. – Ты чего? – то ли возмущенно, то ли удивленно спросил Юра. – Продолжаю с того места, на котором нас прервали. – Вова хотел обнять его, но заглянул в обескураженные глаза и оробел. А Юра, плохо скрывая ехидство, покачал головой: – Я здесь не буду. Вдруг кто придет… – Нас же не видно. – Да… да, – шутливо прошептал Юра и коснулся руками его плеч, чуть потянув на себя. Вова, зажмурившись, устремился к его губам. Коснулся их и так и остался стоять, задержав дыхание и закрыв глаза, боясь, что сейчас случится то же самое, что и тогда у щитовых, что Юра оттолкнет его. Но он не оттолкнул. Вова почувствовал его руки у себя на предплечьях и собрался было упорно не дать отодвинуть себя, но Юра сжал пальцы и притянул его к себе. И эти несколько невинных касаний губами к губам вызвали такую бурю чувств в Вове, что ему казалось, в душе одновременно заиграли и нежный романтичный «Венский вальс», и стремительно-грациозный «Полет валькирий». Вову закружило и подбросило куда-то ввысь, прямиком в небо, почти как пару часов назад из-за музыки. Но до сих пор он и не догадывался о том, что, чтобы взлететь, вовсе не обязательно играть. Что небо начинается в каких-то ста семидесяти сантиметрах от земли, там, где Юрины губы. Еще он понял, что отныне все будет по-другому, все поменяется в нем, вокруг него тоже: и ночи теперь станут светлыми, и зимы – теплыми. Вдруг Юра напрягся, спина натянулась струной, он отвернул лицо, но прижал Вову еще крепче, до боли стиснул. Тот понять ничего не успел и вдруг оглох – Юра чихнул так громко, что зазвенело в ушах. Потом еще раз чихнул и еще раз. Выпутываясь из пыльного занавеса, оба смеялись: Вова – запрокидывая голову, а Юра – сгибаясь пополам то от чиха, то от хохота. Возвращаясь в пятый отряд, глупо хихикали, а Вова вдобавок икал. Малыши в этот вечер не буянили и даже не выпрашивали страшилок – наверное, Юва их слишком загонял. И впервые Вова совсем не был рад тому, что они так быстро уснули, ведь это значило, что и ему пора уходить. Прощались немного неловко. Молчали, Юра долго не отпускал Вовиой руки, будто чего-то ждал. Но Вова не мог действовать – он хотел задать один мучивший его весь сегодняшний вечер вопрос, но никак не решался. Но когда Юра отпустил его руку и негромко произнес «Пока.», то не оставил ему выбора. Вова запаниковал – ждать до завтра сил не было. – Нет, не пока! Я хочу поговорить с тобой, спросить. – О чем? – Я не понимаю. Ты говорил, что у тебя была любимая девушка и что… – Разве я говорил такое? – Юра уставился непонимающе. Юра улыбнулся. – Я не говорил «девушка», я говорил «человек». – Но… тогда кто это? – Это старая история с очень скучным концом. Забудь о ней, – попросил Юра. И вдруг обнял его, но тут же отпустил, ехидно добавив: – Тогда и я забуду о «девушке со двора». – Сложно такое забыть, – пробормотал Вова, в Юрином тоне читалось, что тот прекрасно понимал, кем являлась эта «девушка со двора». – И не говори, – невесело усмехнулся он. Снова стиснул Вовины руки и с сожалением сказал: – Володь, тянуть больше нельзя, а то Ирка тебя потеряет. Да и на самом деле спать уже пора. Теперь главное – дожить до завтра? – Нет. Я приду к тебе сегодня, – перебил Вова. – Ночью, когда все уснут. В двенадцать или, может быть, чуть попозже. – Не надо, нам не стоит рисковать, тем более после сегодняшнего. – Я не спрашиваю, а предупреждаю. Я приду. Постучу в окно. – Не надо… – Даже если не будешь ждать, я все равно приду. – Ну… ну ладно. Все равно после сегодняшнего долго не усну. Только аккуратно, чтобы комар носа не подточил. Подождать, когда уснут дети, труда не составило, но ждать отбоя у взрослых пришлось долго. Накопленная за день усталость всей тяжестью навалилась на Вову, как только он лег в кровать. Несколько раз его затягивало в сладкий и вязкий сон, но каждый раз Вова делал невероятное усилие над собой и заставлял себя проснуться – слишком сильно хотел увидеться сй снова. Когда лагерь вместе с тишиной накрыла и темнота – часть фонарей выключили, – Вова понял: пора, поднялся, оделся и вышел. Он впервые видел, чтобы в лагере было так пусто и тихо. Вовино воспаленное недосыпом и тревогами прошедшего дня сознание представляло, будто враги Советского Союза таки сбросили атомную бомбу где-то неподалеку и все вымерло. Не слышалось ни уханья сов, ни лая собак из Горетовки, только сверчки ужасающе громким стрекотом выдавали себя. Впрочем, Вова слышал, что некоторые насекомые могут пережить ядерную войну, тараканы например. В окнах отрядов не мелькало ни света, ни тени. Пятый отряд, такой же темный и тихий, наконец предстал перед ним. Вова мигом нашел нужное окно, забрался на ступеньку цоколя и постучал. Спустя несколько секунд из темноты показалось загорелое лицо, на котором светились карие глаза. Вова указал пальцем себе за спину, в кусты, прошептал одними губами, что будет ждать его там. Юра вышел к нему весь в черном спустя пару минут, но даже это короткое ожидание показалось Вове вечностью. Он бросился ему навстречу и схватил за руки, но Юра остановил его: – Ты чего, увидят же! – Ладно, – недовольно буркнул Вова и, сжав его запястье, бросился через кусты к спортплощадке. – Да что же за ящик Пандоры я открыл? – прошипел бегущий за ним Юра. Преодолев корты и баскетбольную площадку, они вышли к бассейну, дальше которого был только густой лес. Сейчас, в ночной темноте, здесь было жутко. Плещущаяся в бассейне вода казалась черной, лунный свет отбрасывал на нее тени высоких деревьев. У дальнего борта бассейна – там, где находились тумбочки для прыжков, – спинами к лесу стояли статуи фигуры пионеров-пловцов. Два гипсовых белых силуэта – девушки в купальном костюме с веслом и юноши, готовящегося к прыжку, – белели на фоне мрачного леса, как призраки. Но Вове было плевать на устрашающие виды, он лишь краем глаза, подсознательно, замечал и фиксировал все это. Он потянул Юру дальше, обошел бассейн по кругу, спрятался за пьедестал статуи. Шагнул к Юре, желая его обнять, но Юра оттолкнул его: – Погоди, нас видно. Давай сядем. Он опустился на колени прямо на траву у постамента и потянул Вову вниз. Вова повиновался, но жутко обиделся: – Если еще хотя бы раз оттолкнешь меня, я пропаду из твоей жизни навсегда. Я… тогда я точно сбегу! – Ладно, – кивнул Юра, в темноте было сложно разглядеть эмоции на его лице. – Извини. Ты же понимаешь, почему я так… Больше не буду. Значит, днем ты хотел сбежать? И где был? – Там, – Вова махнул в сторону дороги, – на остановку ходил. Юра глубоко вдохнул и протяжно выдохнул, будто пытался совладать с собой, успокоиться. – Пять часов? Володя, я чуть не свихнулся, пока искал тебя! – зашептал он пылко. – Носился по лагерю как ненормальный! Каждую комнату оббежал в новострое, каждую! А их там штук сорок! И тебя нет нигде. И спрашивать о тебе боялся, вдруг поймут, что ты опять творишь черт-те что, Леонидовне доложат – слухи ведь быстро разносятся. А как только она узнает, все, считай, тебя уже из лагеря выгнали. И это если ты найдешься, а если нет?! – Теперь Юра пытался кричать на него. Шепотом. – Да ладно тебе. Ну что со мной могло произо… – Да мало ли что? Мне какие только мысли в голову не лезли! – Например? Что я пошел топиться? – Вова хохотнул. – Это, по-твоему, смешно? Не хочешь оказаться на моем месте? Я ведь это мигом устрою. Давай прямо сейчас? – Юра явно едва сдерживался, чтобы не закричать в голос: дышал тяжело, чувствовалось, что руки, а может, даже все тело дрожит. – Ладно-ладно, успокойся. Я здесь, ничего не случилось, все хорошо. – Я думал, увижу тебя, задушу! – Не надо так переживать. Это же всего лишь я. Нет, я понимаю, ты несешь за меня ответственность… – Да какая к черту ответственность! Ты – живой человек и мой друг. А тем более после того, что случилось вчера… – Так задуши уже, если хочешь! Только хватит психова… Вова запнулся на полуслове, он растерялся – вдруг Юра обнял его. – Уже не психую. Перестал, как только увидел, что ты играешь. Он разомкнул объятия, и Вова чуть не простонал от досады – ему хотелось еще, ему хотелось обниматься всегда, вообще не отпускать Юру. Вова подполз на коленях ближе, стиснул его дрожащие руки. – Если бы ты не только видел, но и слышал, как я играю, то снова захотел бы задушить. – Не говори глупостей. Ты очень хорошо играешь, – сказал Юра и нежно и очень медленно, будто каждой клеточкой кожи стараясь ощутить тепло Вовиной руки, провел пальцами по его ладоням и прошептал: – Володя, береги руки. Они у тебя и правда хрустальные. – Поднес их к лицу, склонил голову и нежно поцеловал. Вова страшно смутился. Лицо обдало жаром, он почувствовал, что заливается краской до самой макушки. Щеки горели, да что щеки – пальцы дрогнули, а потом будто окаменели, не разогнешь. Это заставило застесняться окончательно. Нужно было что-то ответить. Хотя бы только затем, чтобы Юра не вздумал продолжить смущать его еще больше. Вова лихорадочно думал, что сказать, но выдал первое, что пришло в голову. Оно же оказалось и самым глупым: – У тебя тоже... Такие мягкие, как будто… Будто ты их кремом мажешь. – Нет, – хмыкнул Юра. Похоже, он наконец расслабился. – Ничего особенного с ними не делаю. От его близости у Вовы все плыло перед глазами, словно он был без очков. Он страшно хотел поцеловать его, но стеснялся просить и настаивать. Ерзая на месте, пододвигался к нему аккуратно, исподтишка и лепетал что-то, совершенно не понимая, что говорит. – Совсем ничего? Главное было не молчать, отвлекать Юру разговорами, неважно о чем, а тем временем приблизиться еще чуть-чуть. – Нет… – протянул Юра растерянно. – Ну, разве что иногда мою в очень горячей воде. Вова готов был поклясться, что разглядел в темноте, как Юра поднял брови. Теперь он был очень близко, всего в паре сантиметров, но все так же не спешил целовать Вову. Будто чего-то ждал. Может быть, стоило прямо спросить чего? Но в нетерпении Вова прошептал другое: – Очень-очень горячей? – и пододвинулся еще чуть-чуть. Юра сидел на том же месте в той же позе, гладил его по руке, смотрел на Вову, сверкая глазами. – Почти в кипятке. – Он улыбнулся. – А что? – Может, мне тоже надо? – Юра был уже слишком близко. У Вовы перехватило дыхание. – Нет, тебе это навредит, – сказал тот серьезно и вдруг усмехнулся: – Володь, о чем мы вообще говорим? – Не знаю… – с усилием выдохнул тот и, наплевав на стеснение, прижался губами к его губам. Задыхаясь от волнения и восторга, Вова боялся, что Юра снова его оттолкнет, но этого не случилось. Поцелуй был невинным и очень долгим. Но даже если бы он длился вечность, Вове бы не хватило. Вдруг Юра протянул руку, коснулся прядки челки на Вовином лбу и сказал: – Давно мечтал это сделать. И заправил прядку назад, нежно погладил ухо и висок. Это было щекотно, но так приятно, что Вова качнул головой и прижался виском к Юриным пальцам. Вышло, будто поластился, как кот. Юра тихо усмехнулся. В ответ он снова взял его руки в свои. Молча провел носом по Вовиной щеке. От удовольствия и нежности, которой в этом жесте было больше, чем во всех поцелуях вместе взятых, Вову распирало изнутри. Они пробыли здесь, прячась за памятником, сидя на коленях друг перед другом и держась за руки, до тех пор, пока небо из черного не стало чернильно-синим. Юра оборачивался на каждый шорох, хотя отчетливо слышалось, что это не люди ходят, а в лесу падают шишки, или дует ветер, или далеко-далеко отсюда хлопает ставня. Но, как бы ни было опасно и страшно, ему, наверное, не хотелось уходить отсюда так же сильно, как и Вове. Потом Вова долго не мог уснуть – от полных сумасшедшего счастья мыслей сердце выбивало чечетку. Уснешь тут, когда внутри грохочет, а внутренний голос отказывается замолкать, притом не шепчет или бурчит, а верещит от радости. Руки так и тянутся открыть окно, а ноги – помчаться в вожатскую, и хочется обвиться всеми конечностями вокруг Юры и никогда не отпускать. Хотя нет, лучше сначала украсть его, утащить в темный уголок и уже там обвиться. А вообще-то все равно где обвиваться, хоть посреди площади, лишь бы никто не мешал! Вова так и не решил, при каких обстоятельствах собирается превращаться в плющ, как провалился в сон, такой же путаный по содержанию. Володя несколько раз моргнул, оглянулся по сторонам. Дождь начался снова, ветер немного усилился, бросая в лицо холодные капли. Потрескавшаяся асфальтовая дорожка вела дальше – к спортплощадке, на которой раньше проходила утренняя разминка. Здесь все выглядело не многим лучше, чем в остальном лагере. Разве что на подиуме, где стояли, показывая упражнения, физруки, на удивление неплохо сохранился большой плакат-растяжка. От ветра и дождей его прикрывал длинный навес, поэтому на выгоревшем полотне можно было разглядеть нарисованных спортсменов, пересекающих финишную прямую, и надпись «Все мировые рекорды должны быть наши». С другой стороны спортплощадки раньше находился бассейн под открытым небом на двадцать пять метров. В нем часто устраивали заплывы на скорость, и Володя помнил резкие свистки, всплески и голоса командующих вожатых так хорошо, будто это было вчера. Но в реальности от бассейна осталась только большая и глубокая яма, обвалившаяся у дальнего края. Со стенок осыпалась мелкая плитка, на дне скопилась дождевая вода, которая уже позеленела и заболотилась. Только возвышения для прыжков с полустертыми номерами дорожек могли сказать случайному путнику о том, что когда-то тут был бассейн. А вот потемневшие, покрытые зеленым налетом сломанные статуи пионеров-пловцов все еще стояли на своем пьедестале. Лес за их спинами значительно поредел, Володя слышал грохот экскаваторов и вой бензопил, доносящийся из-за деревьев. Пройдя немного вглубь чащи, он увидел большие проплешины посреди когда-то густого хвойного леса – тут полным ходом шла вырубка, а вдалеке виднелась стройка. А еще дальше – треугольные крыши уже построенных домов. Володя вздохнул и вернулся к статуям пионеров. Подошел вплотную к пьедесталу, встал на то самое место, где в тот вечер, двадцать лет назад, они с Юрой полночи просидели, держась за руки, не в силах отпустить друг друга. Володя усмехнулся – как же у него потом болели ноги и спина, но улыбка тут же померкла – и совсем скоро это место исчезнет с лица Земли. Володино детство, самые счастливые воспоминания, неумолимо стираются не только временем, но и прогрессом. Заброшенный пионерлагерь, конечно же, никому уже не нужен, он лишь занимает место. Володя представлял, как на «Ласточку» огромной ногой великана наступает «новое». Скоро тут ничего не останется. Ничего из того, что ему было так дорого. Он стоял у подножия статуи и смотрел в землю. Тут они сидели. Юра держал его за руку, обнимал и обещал, что никогда больше не оттолкнет. Володя улыбнулся сам себе, в его груди потеплело от этих воспоминаний. Каким же он был тогда наивным. Глупым мальчишкой, совершенно не понимающим серьезности происходящего. Тогда все для Вовы было одной сплошной эмоцией – восторг от первой любви, радость от того, что она не безответна, сладость взаимности… Может, хорошо, что Володя тогда был абсолютным ребенком. Ведь благодаря такому невинному и ребяческому взгляду на вещи он не казнил себя так, как это делал Юра. Не ненавидел себя, не причинял себе вреда, пряча всë за маской весëлого и вечно ехидного вожатово, а главное – его родители не совершили страшной ошибки, которую только предстояло пережить тогдашнему Юре в недалеком будущем, спустя несколько лет после работы в «Ласточке».