Другая «Ласточка»

Утром следующего дня Вова играл со вторым отрядом в пионербол на пляже. Народу было не протолкнуться. Здесь присутствовали и девчонки из второго отряда, участвующие в спектакле, Настя – Портнова, Катя, играющая Лузгину, и Юля – деревенская предательница. Они хором поздоровались с Вовой. Вове стало очень приятно. Счет вела команда первого отряда, но победила все равно дружба. Вова буркнул Ксюше (она единственная из ПУК играла): – Надо в следующий раз назвать команду «Дружба», чтобы выигрывать уж наверняка. – Точно! – весело ответила Ксюша и даже улыбнулась ему. Вова аж обалдел – Ксюша-то? Ему-то? Закончив играть, измученный жарой Вова отправился плавать, а точнее – топить вместе с Ваней Миху. Те обещали быть готовыми, как только объявят счет, но задержались на пляже. Вова устал ждать и залез в воду первым, но только расслабился и начал остывать, как на пляж пришли Ольга Леонидовна с Юрой. Воспитательница сосредоточенно вещала худруку что-то, а он в это время сосредоточенно искал глазами кого-то. Вова догадался, кого именно, сунул в рот пальцы и громко свистнул. Юра заметил его, расправил плечи, помахал рукой и улыбнулся, сверкнув глазами. И Вова вспомнил о том, что было вчера. Он и так не забывал, но сейчас вспомнил особенно остро, до того, что ощутил на губах Юрино дыхание и запах. В груди потеплело, Вова замер с глупым выражением лица, расслабился и чуть было не ушел под воду, но опомнился и заработал руками. Ольга Леонидовна дернула Юру за рукав – он тоже, как Вова, не шевелясь, смотрел на него – и потащила к парням из второго отряда, сидящим на полотенцах кружочком. Потом – к Паше из Вовиного отряда, Митьке и Ване. Когда ребята испуганно ей закивали, Ольга Леонидовна подхватила Юру под руку и вместе с ним удалилась. Визит прошел довольно быстро, Вова не успел даже выйти из воды. Крикнул Михе с Ванькой, и они бегом рванули к нему, засыпав песком тех, кто сидел на пляже, и забрызгав водой тех, кто плескался в реке. – Чего хотела? – спросил Вова. – В театр звала на массовку, – ответил Ванька. – Ну, как звала – сказала, что придем, и всё. – А-а-а… – Ага! – передразнил Миха. – Вовец, слушай, а ваш худрук, он это… строгий, да? Злой? Ты только не говори никому, что я так сказал. – Юра-то? – усмехнулся Юрка, вспомнив, как вчера вечером и ночью обычно строгие глаза под полу-закрытыми веками приближались к его лицу, закрывались и не открывались до тех пор, пока не заканчивался долгий теплый поцелуй. Вова аж вспотел в прохладной воде. – Ох… Это… Если что-то пойдет не так, тебе, Мих, не Юра, а Ольга Леонидовна голову оторвет. – Вот засада! – Ой, Мих, да ла-а-адно, – протянул Ванька. – Петлицыну вон вообще роль с текстом выписали. Нам-то с тобой стоять молча и так сойдет. – Не сойдет! – возмутился Вова. – Парни, Юру надо уважать! Только попробуйте мне… – Будем-будем, – заверил Миха. – Ясно-понятно! – подтвердил Ванька. – Ну чего, поплыли уже, а? Так и замерзнуть недолго. – Наперегонки! – скомандовал Вова и рванул первее всех. А когда они вернулись обратно на пляж, Вова не спеша вытерся и задумчиво произнес, глядя на противоположный берег реки в надежде увидеть там иву: – Петлицыну роль, говорите, с текстом дали? Езавитова, видимо. Плохо, Юра этого не хотел. Нам бы лучше Митьку, у него ого-го какой голосище. – А где он, кстати? – вальяжно растянувшись на горячем песке, поинтересовался Ванька. Ответ последовал незамедлительно. – Здравствуйте, пионеры! Слушайте пионерскую зорьку, – ответил сам Митька из динамика. – Завтра долгожданный праздник – день рождения нашего любимого пионерлагеря «Ласточка». В связи с этим сегодня пройдут два важных мероприятия. Первое – генеральная репетиция концерта художественной самодеятельности начнется после полдника. Артистам от первого отряда быть на площади в шестнадцать часов, второму отряду – в шестнадцать тридцать… Митька диктовал время репетиций всех остальных отрядов, а девчата-активистки из первого и второго сосредоточенно записывали за ним. Ольга Леонидовна решила провести хоть какое-то мероприятие вместо спектакля и велела поставить маленький, всего на час, концерт-солянку, состоящий из простых коротких номеров, чтобы артистам хватило одного дня на подготовку. Вова в нем не участвовал. Знал только, что девочки собираются что-то станцевать. Митька закончил с этим мероприятием и сразу перешел ко второму, куда более важному и касающемуся всех отдыхающих: – Сегодня в течение дня всему лагерю необходимо явиться в медпункт для измерения прибавки веса. Явка обязательна. Лариса Сергеевна примет пионеров только в составе своих отрядов. Информацию о времени посещения сообщат ваши вожатые. Получаса не прошло, как к ним явился сам Митька, который с ходу сообщил Вове важную новость: теперь и он тоже привлечен к спектаклю. Но Ольга Леонидовна поручила ему одну из самых тяжелых работ – поднимать занавес. Вове было жаль, что харизматичному Митьке не дали роли, но в целом он все равно был рад – главное, что занавес поднимать придется не Вове. В отряд, как обычно, маршировали строем. Вова по традиции шел впереди, рядом с Ванькой, а прямо за ними – следующие по росту пионеры – Полина и Ксюша. Девчата громко шептались. Вдруг в разговор вклинилась идущая за ними Ульяна и взволнованно защебетала: – Девчат, представляете, мне на пляже кто-то записку подкинул. Я одеваться стала, смотрю, что-то выпало, бумажка… – Что там? – грубо перебила Ксюша. – Дай почитать, ну дай-дай, – оживилась Полина. – Вань, у нас завтра соревнования с вожатыми будут перед концертом? Линейка. Потом соревнования – вожатые против пионеров. Потом концерт, так ведь? – совершенно не зная, чем себя занять, спросил Вова. Он и так был в курсе, последовательность мероприятий назвал верно, просто надеялся, что Ванька может знать что-нибудь еще. Но тот молчал, подслушивая, о чем говорят девчата. – «Ты мне нравишься…» Ого! Здорово, Уль! «Ты мне нравишься»! – обрадовалась Полина. – От кого это, не знаешь? – Вов! Давыдов! – позвала Ксюша, Вова аж вздрогнул. Он ни при чем! – М? – А ты не видел случайно, пока мы плавали, к нашим вещам кто подходил? – Конечно не видел. Дались мне ваши вещи. – А может, это ты? Ты подкинул записку, а, Вовчик? – захихикала Ульяна. Вова лишь цокнул языком и закатил глаза, поймав на себе ревнивый взгляд идущего неподалеку Митьки. Вове удалось встретиться с Юройй только в тихий час. Взглянув в его глаза, он понял, что Юра ждал встречи не меньше, а может быть, даже больше. Чуть наклонив голову, он смотрел пристально и нежно. Молчал, но Вове и не нужны были слова. Он понимал, что у него самого их не хватит, чтобы хотя бы мысленно описать тот восторг, который он испытывал от Юриной близости. Дух захватывало от понимания, что между ними есть эта самая близость, как она пронзает их и как прочно связывает. Вова мечтал только об одном – поскорее его поцеловать. Похоже, что и Юра хотел того же: без лишних разговоров кивнул Вове в сторону реки, и они, не сговариваясь, отправились к иве. Оказавшись под ее кроной, Вова подумал, что, наверное, это и есть абсолютное счастье – не помня и не чувствуя самого себя, касаться Юриного лица щекой, тереться носом, прижиматься губами. Слышать его дыхание, чувствовать его запах. «Это сон», – твердил себе Вова, но не его, а всего остального мира. Говорят, что сон – это маленькая смерть, и все вокруг действительно будто вымерло. Только ветер касался кожи, теплыми порывами колыхал ветви ивы, и из-под них вырывались и вспыхивали солнечные лучи. Юра хотел спать. Он то и дело давил на усталые глаза пальцами, постоянно зевал, но на предложение Вовы подремать резко ответил отказом: – У нас осталось слишком мало времени. А заняться, наоборот, есть много чем. У Воы перехватило дыхание. – И чем займемся? – Давай порепетируем текст. У Вовы не было конкретных планов. Боясь собственных мыслей, он даже ни о чем не мечтал. Но здесь и сейчас, наконец оставшись наедине, учить роль?.. – Почему бы и нет? – делано улыбнулся он и начал: – «Фы ведь из Ленинград? Фаш город дафно взят, и если фройляйн согласится оказать небольшие услуги гитлерофскому командофанию…» Текст был интересным и легко отвлекал от полных разочарования мыслей. К тому же Вова очень забавно пародировал немецкую речь, так что они с Юрой оба развеселились, а потом даже расхохотались. Юра отобрал у Вовы текст и сам начал читать, но «фыкал», как говорил Вова, слишком неправдоподобно: – Юр, ты переигрываешь. Не надо бросаться в крайность. Тут гармония нужна, как в музыке. Вот смотри… Но Юра резко перебил его: – Володь, а знаешь, ты очень красивый, когда играешь… «Красивый, красивый, красивый», – эхом прокатилось в мыслях. У Вовы поплыло в глазах, и всякие немцы, «фыканья» и прочее мигом вылетело из головы. Он сидел и смущенно смотрел на Юру, а тот говорил тихо и ласково: – У тебя вид такой интересный, одухотворенный, но сосредоточенный. Ты, наверное, даже не замечаешь, что вообще не сидишь спокойно – раскачиваешься, иногда подпеваешь себе, а иногда закусываешь губу. Так это здорово смотрится: вот вроде бы ты здесь со мной, сидишь рядом, но на самом деле ты где-то очень далеко. Я смотрю на тебя и гадаю: где ты? Занимайся почаще, мне так нравится… Юра при этих словах смутился, стал таким робким и румяным. Отказать ему, такому доброму, ласковому, такому своему, было совершенно невозможно. Но и ответить что-либо – тоже, слова просто застряли у Вовы в горле. Юра растянулся на траве, положил голову ему на колени, посмотрел на него снизу вверх до того нежным взглядом, что в груди все начало плавиться. Не то что говорить, даже дышать стало невозможно, и Вова отложил сценарий, включил радио, чтобы повисшая между ними тишина не стала тяжелой. На радио снова крутили час русской классической музыки, и, когда опять зазвучал Чайковский, Вова уже не смог сдерживать бурю эмоций внутри. Дрожащим от восторга голосом произнес совсем не те слова, что так и рвались наружу, но другие, про музыку: – Чувствуешь, как она погружает в себя? Будто бы тонешь в ней: бас обволакивает, воздух густеет, все замирает, и мы замираем и медленно, как будто в меде, опускаемся на самое дно… – Услышал бы это две недели назад, не поверил бы, что это говорит Вова Давыдов. – Юра улыбнулся, но сразу же стал серьезным. – «Колыбельную» для спектакля должен играть ты! – Но я ее совсем не помню. – Вспомни! Это должен быть ты, Володя. Очень тебя прошу, сыграй. Он весь засиял, морщинки на лбу разгладились, привычную, уже ставшую чертой его лица усталость как рукой сняло. Залюбовавшись им, Вова не удержался, попросил разрешения погладить Юрины волосы. Юра кивнул. Касаясь висков, накручивая на пальцы светлые локоны. Юра немного приподнял голову и спросил шепотом: – А можно я за это сниму с тебя очки? Ни разу не видел тебя без них… Каким это оказалось интимным занятием – снимать с Вовы очки! Таким будоражащим и волнительным, что подрагивали пальцы, будто сейчас Вова предстанет перед Юрой обнаженнее, чем просто голым. Очки оказались неожиданно тяжелыми, а его лицо без них – непривычно сонным и усталым. Вдобавок Вова забавно сощурился. – Что это? – Юра повозил головой по Вовинм коленям, возвращая ему на нос очки. – У тебя в шортах что-то твердое. – Мел, – просто ответил Вова, он все время забывал вытащить кусочек из кармана шорт. – У Алеши Матвеева взял. – А зачем тебе мел? – Как это зачем? Вот ты уснешь, я им вместо пасты тебя намажу. Это знаешь как почетно! Это тебе не над пионерами шутить. Такой адреналин – намазать спящего вожатого! Не каждый осмелится, и тем более не каждый сможет. – И ты постоянно его таскаешь с собой? – хмыкнул Юра и вдруг спохватился: – Кстати! У меня есть для тебя подарок! Он поднялся и осторожно вынул из кармана рубашки белый, большой, размером с яблоко комок. – Вот. Сорвал вчера, а отдать забыл. Ты же хотел на память. Держи. – Он разомкнул протянутую Вове руку, и в ней показалась увядшая белая речная лилия. – Ты и до заводи добрался? – прошептал Вова, когда лилия оказалась в его протянутой ладони, легкая, как бумажная, и еще более хрупкая. – Ты все-таки ее сорвал. А говорил: «Красная книга, Красная книга…» Юра задумчиво пожал плечами: – Мне показалось, что тебе это важно. А она… да все равно когда-нибудь умрет. – Не то чтобы это было важно тогда, но сейчас… Сейчас, наверное, да, важно. Спасибо. Я ее сохраню. Они немного помолчали. К Вовиному разочарованию, Юра больше не ложился к нему на колени, а продолжал сидеть. Он смотрел на реку, думал о чем-то своем и вдруг, будто вспомнив еще что-то, выпалил на одном дыхании: – Володь, когда ты понял, что относишься ко мне необычно? Это произошло тогда, в заводи, когда я предложил искупаться и разделся? Вову ужасно смутил этот вопрос. Покраснев, он протянул тихо и неуверенно: – Понял, может быть, там, но началось все это раньше. – Раньше? – Юра вздохнул с облегчением и уставился Вове в глаза. – Когда – раньше? Что я сделал? – Да при чем здесь ты? Это само произошло, ты ничего не делал. – Точно ничего? – Юра взволнованно закусил губу, взгляд его стал умоляющим. – Точно, – кивнул Юра. – Хорошо… – протянул Юра, наконец ложась на землю и снова устраивая голову на Вовиных коленях. – Это хорошо. Не желая больше сдерживаться, Вова осмелился снова протянуть руку и коснулся его лба. Юра наконец закрыл глаза, а Вова стал гладить его волосы, замерев всем остальным телом на несколько долгих сладких минут. – Выключить радио? Может, все-таки поспишь? – чуть погодя спросил он. – Все равно не смогу. – Волнуешься из-за спектакля? – Да нет, просто, когда долго не спишь, засыпать становится труднее и труднее, а я не спал уже две ночи. – Если не можешь уснуть ночью, спи днем. Прямо сейчас, а я тебя покараулю. – Зачем меня караулить? – Он улыбнулся. – Я никуда не уйду. – А я прослежу за тем, чтобы никто не пришел к нам. А еще – поучу сценарий, – хмыкнул Вова. Юра кивнул: – Давай попробуем. Вова убрал руку с его волос и только взял тетрадь в обе руки, как Юра, не глядя, снова забрал у него левую и положил ее обратно к себе на голову. Вова усмехнулся. На Юрином лице не отразилось ни следа эмоций. Вова пытался учить роль, но сосредоточиться на тексте не получалось. Он то и дело опускал взгляд вниз, на Юрино лицо, заглядывался, наблюдая, как дрожат его веки и ресницы. Любуясь и переживая одновременно. – Все равно не можешь? – тихо спросил Вова. – Никак, – со вздохом ответил Юра. – Спеть тебе колыбельную? – хохотнул Вова. – Да. Но лучше сыграй. На спектакле. Я очень хочу увидеть самого необыкновенного, самого лучшего на свете Вову за скрипкой и услышать «Колыбельную». Ты же ее так любишь, а я так хочу посмотреть на тебя. Полюбоваться. Сыграй ее для меня. Вова бы скорее ивовый ствол зубами перегрыз, чем отказал бы ему сейчас. После таких слов он почувствовал себя лучшим на всей планете. Разве можно было не почувствовать? Разве можно было не стать лучшим? И Вова стал. – Я сыграю. Для тебя. Вернувшись в лагерь сразу после тихого часа, он начал тренирировать визуальную память. А еще раздобыл нотный лист, переписал ноты «Колыбельной» и сунул их в карман, чтобы всегда были с ним, чтобы повторять их при любом удобном случае. Только вот этим вечером не успел потренироваться, потому что Ольга Леонидовна завалила его работой по самые уши. А когда он ее выполнил, будто издеваясь, дала еще. Видимо, рассудив, что оболтус Давыдов и есть причина Юриных неудач, эта вяленая чехонь начала гонять его и в хвост, и в гриву по всему лагерю с тысячью поручений и задач. Следующая страница « 165 166 167 » Перейти на страницу 166 Для связи и правообладателям: libs.pbn@gmail.com – Нет, еще раньше. На каруселях, может быть. – Когда я трогал тебя за колено? – «Я, я, я», – раздраженно пробормотал Юрка. – Да при чем здесь ты? Это само произошло, ты ничего не делал. – Точно ничего? – Володя взволнованно закусил губу, взгляд его стал умоляющим. – Точно, – кивнул Юрка. – Хорошо… – протянул Володя, наконец ложась на землю и снова устраивая голову на Юркиных коленях. – Это хорошо. Не желая больше сдерживаться, Юрка осмелился снова протянуть руку и коснулся его лба. Володя наконец закрыл глаза, а Юрка стал гладить его волосы, замерев всем остальным телом на несколько долгих сладких минут. – Выключить радио? Может, все-таки поспишь? – чуть погодя спросил он. – Все равно не смогу. – Волнуешься из-за спектакля? – Да нет, просто, когда долго не спишь, засыпать становится труднее и труднее, а я не спал уже две ночи. – Если не можешь уснуть ночью, спи днем. Прямо сейчас, а я тебя покараулю. – Зачем меня караулить? – Он улыбнулся. – Я никуда не уйду. – А я прослежу за тем, чтобы никто не пришел к нам. А еще – поучу сценарий, – хмыкнул Юрка. Володя кивнул: – Давай попробуем. Юрка убрал руку с его волос и только взял тетрадь в обе руки, как Володя, не глядя, снова забрал у него левую и положил ее обратно к себе на голову. Юрка усмехнулся. На Володином лице не отразилось ни следа эмоций. Юрка пытался учить роль, но сосредоточиться на тексте не получалось. Он то и дело опускал взгляд вниз, на Володино лицо, заглядывался, наблюдая, как дрожат его веки и ресницы. Любуясь и переживая одновременно. – Все равно не можешь? – тихо спросил Юрка. – Никак, – со вздохом ответил Володя. – Спеть тебе колыбельную? – хохотнул Юрка. – Да. Но лучше сыграй. На спектакле. Я очень хочу увидеть самого необыкновенного, самого лучшего на свете Юрку за фортепиано и услышать «Колыбельную». Ты же ее так любишь, а я… так хочу посмотреть на тебя. Полюбоваться. Сыграй ее для меня. Юрка бы скорее ивовый ствол зубами перегрыз, чем отказал бы ему сейчас. После таких слов он почувствовал себя лучшим на всей планете. Разве можно было не почувствовать? Разве можно было не стать лучшим? И Юрка стал. – Я сыграю. Для тебя. Вернувшись в лагерь сразу после тихого часа, он нарисовал на длинном листе бумаги клавиатуру и начал тренировать визуальную память. А еще раздобыл нотный лист, переписал ноты «Колыбельной» и сунул их в карман, чтобы всегда были с ним, чтобы повторять их при любом удобном случае. Только вот этим вечером не успел потренироваться, потому что Ольга Леонидовна завалила его работой по самые уши. А когда он ее выполнил, будто издеваясь, дала еще. Видимо, рассудив, что оболтус Конев и есть причина Володиных неудач, эта вяленая чехонь начала гонять его и в хвост, и в гриву по всему лагерю с тысячью поручений и задач. Юра же с головой окунулся в вожатские дела – пятый отряд тоже готовил сценку к родительскому дню. У Вовы совсем не было ни времени, ни возможности ему помочь, увидеться. Огорченные донельзя, вечером они кое-как улучили десять минут, чтобы побыть вдвоем. Вову соблазняла мысль, что они могли бы встретиться ночью, но после новости, что Юра не спал двое суток, он даже не заикнулся предложить погулять после отбоя. А ведь Вова в последнее время тоже спал плохо. Но он-то мог уснуть хотя бы на пару часов, а Юра не мог вовсе. И Вова знал, что это не преувеличение – то, на что он не обращал должного внимания раньше, сейчас стало заметно: темные круги под глазами, Юрина вялость и подавленность, скрываемая ехидностью. Как бы Вова ни хотел быть с ним всегда, он не имел морального права требовать, чтобы Юра не спал вообще. На следующий день, день рождения «Ласточки», Вова даже не надеялся выкроить и получаса перед началом праздника, чтобы побыть с Юрой наедине. Но вышло еще хуже: у них не нашлось ни минуты. С самого утра Вове поручили выполнить миллиард мелких дел, сдать пять пятилеток за три года, построить пару БАМов и перенести скрипку с колонками. По поводу последнего он возмущался больше всего – расстроится же. Тем не менее Вова не унывал. – Быстрее, выше, сильнее! – услышал он голос физрука Семена, доносившийся со спортплощадки. Орал тот будь здоров, на площади слышно. Вова впервые в жизни официально – с благословения Ольги Леонидовны – пропускал зарядку, шел к эстраде украшать ее к концерту и слушал физрука. Ждал, когда от этого голосища затрещат деревья, и думал, что он, Вова, и так всех быстрее, выше и сильнее, а еще лучше – и вовсе всемогущ. Разве можно было считать иначе, если с ним, с оболтусом Давыдовым, происходили просто сказочные события? Юра, тот самый комсомолец-красавец-весельчак Юра, целовал его в щеку, брал за руку и говорил: «Ты такой красивый, когда играешь». Да, случалось оно редко, но не по их вине. «Дай волю, – сказал вчера вечером Юра, – никогда бы тебя не отпустил». Перетащить скрипкус колонками оказалось не такой уж и трудной задачей: у Вовы в помощниках были ушастый Алеша и завхоз Саныч, у колонок – колесики, а у черного хода кинозала и у эстрады – специальные пандусы. Но инструмент все равно было жалко. Пока волокли, Вова беспомощно бурчал себе под нос: «Магнитофона им мало, а если дождь?» – а когда колонки установили и проверили звучание скрипки, выругался – как пить дать расстроено, «си» вообще не звучит. – Ну и кто теперь настраивать будет? – Да мало ли у нас умельцев, Вовк, найдем человека. – И завхоз бодрым шагом направился в административный блок. – А ты не умеешь? – наивно поинтересовался Алеша. – Нет. Но как-то раз, кстати, попробовал – просто я ненавидел, когда она звучит не так, а дождаться настройщиков терпения не хватало, вот и полез сам. Меня тогда чуть лопнувшей струной не прибило, – не без хвастовства заметил он. – Ничего себе! Вот ты смелый, Вова! Знаешь что, вот говорили про тебя всякое, а я не верил. Отвечал, что Давыдов хороший парень – и правда же, так и есть! – Что это еще за «всякое» и кто говорил? – Разное: одни – что оболтус, другие – что, наоборот, в подвожатника метишь. Не обращай на это внимание, пусть что хотят, то и болтают. – Кто говорит? – спросил Вова, думая на Ксюшу. – Ну… только по секрету, ладно? – Буду молчать как партизан. – Маша Сидорова Ольге Леонидовне на тебя жаловалась, что худрука от работы отвлекаешь, а ты вон пианино настраи… – Маша?! – выкрикнул опешивший Вова. И добавил тише: – Ну Маша… Ну получишь у меня! – Эй, ну только по секрету, ты же обещал! – По секрету, Алеш, по секрету. Подошло время завтрака. Первым делом Вова бросился искать Машу, чтобы выпытать, почему она на него наговаривает. Но той нигде не было видно. ПУКи сидели вдвоем, без Ксюши. Вова подошел к ним, спросил: – Вы не знаете, где Маша? Ульяна кокетливо улыбнулась: – А зачем тебе? – Да вот хотел сообщить ей, что в спектакле она больше не участвует, аккомпанировать буду я! – Во дела… – протянула Уля. – Посмотри в здании кружков. Они там с Ксюшей стенгазету рисуют к празднику. Спонтанная идея напакостить Маше так понравилась Вове, что он решил не искать ее. Знал, что через сарафанное радио новость об исключении Маши из спектакля разнесется быстро, Сидорова сама его найдет. Надо только Юру предупредить… Предупредив Юру и позавтракав, Вова вернулся на площадь. Туда же явился и третий отряд во главе со своим вожатым репетировать номер. Июньская жара мариновала пионеров, они уныло тянули песню из кинофильма «Гостья из будущего»: Слышу голос из прекрасного далека, Голос утренний в серебряной росе, Слышу голос, и манящая дорога Кружит голову, как в детстве карусель. Под этот унылый аккомпанемент Вова с Алешкой вешали тяжелые синие шторы. Оба умаялись – тонкие петли то сваливались с крючков, то рвались, и приходилось пришивать их прямо на весу. Музрук не хотел отпускать подопечных, и они продолжали не петь, а стенать грустную детскую песню о счастливом будущем. Вова нет-нет да отвлекался на нее. Он не особенно любил этот фильм, «Гостья» казалась ему слишком нудной, и если в первый раз смотреть было интересно, то во второй Вова уже скучал. А посмотрел он все серии, и не раз – в прошлом году после премьеры «Гостья» набила Вове оскомину, постоянно мелькая по всем телеканалам, будто её крутили там круглосуточно. Он знал этот фильм едва ли не наизусть. Он знал и эту песню, но не вникал в текст. А сейчас прислушался и загрустил – она напомнила ему о том, что время идет, что скоро закончится эта смена и им с Юрой придется расстаться. Ребята все повторяли и повторяли последний куплет: Я клянусь, что стану чище и добрее И в беде не брошу друга никогда, Слышу голос и спешу на зов скорее По дороге, на которой нет следа. От сумасшедшего солнца плавилась даже тень, но по Вовиной спине пробежал холод: «По дороге, на которой нет следа», – мысленно повторил он. И понял вдруг, что эта песня жуткая! Что она совсем не про счастливое будущее, а про утрату понятного, доброго настоящего – детства. Вова уже утомился, голова кружилась от голода, а в воображении развернулись бредовые картины: он увидел широкую серую дорогу, себя, Юру и каждого из присутствующих здесь. Они шли вперед, не догадываясь, что этот путь – путь в никуда, что идут они не сами, их тянет влекущая в неизвестность черная дыра будущего, которая неизбежно поглотит и его, и Володю, и всех этих детей. Он помотал головой и поспешил отвлечься: – Осталось повесить всего одну шторину. Вове казалось, что они с Алешей возятся бесконечно долго, а ребята все поют и поют эту жуткую песню. Наконец горн позвал всех на обед. Вова ел без аппетита, все смотрел в дальний конец столовой на своего Юру. Тот стоял спиной, как обычно в шортах, белой рубашке и красном галстуке. Вове подумалось вдруг, что пройдет всего ничего времени и Юра уже не будет их носить. Что Юра изменится и Вова тоже изменится, они оба неизбежно повзрослеют. Он понял, что не хочет взрослеть, не хочет в это «далёко» и даже хуже – боится. Меньше чем через неделю они расстанутся. Может быть, не навсегда, может быть, даже не на годы, а только на месяцы, но расстанутся. И каким Вова увидит его следующим летом? Станет ли Юра выше ростом и шире в плечах? Реже или чаще будет улыбаться? Станет ли его взгляд строже или более усталым, чем сейчас, а может, наоборот, – мягче и добрее? Столько вопросов, и никто не сможет дать на них ответа. Обед закончился, десертный сухарик с изюмом немного поправил Вовино настроение. Он свистнул еще один, решив перевести с его помощью настроение из нейтрали в плюс, но глянул на полуголодного Юру – ребята опять расшалились, не дав ему нормально поесть, – и решил оставить сухарик ему. На выходе встретились, Юра запротестовал, настаивая, чтобы Вова жевал его сам, но тот был непреклонен. Юра поблагодарил и обещал, что, как разберется со своей босоногой ордой, встретится с Вовой у эстрады, если успеет до начала торжественной линейки. Вова шел обратно и думал: «Тоже мне новость – смена кончится. Конечно, кончится. Все кончается, и она кончится. Но почему так скоро?» А ему-то казалось, что все это навсегда. В лагере, где день идет за два, многим так кажется. Вове не верилось, что меньше чем через неделю изменится вся его жизнь: не будет ни леса, ни лагеря, ни друзей, ни театра, ни Юры. И уже не будет того Вовы Давыдова, которого мама посадила на лагерный автобус, ведь он уже изменился. Какой-то месяц назад он и помыслить не мог, что будет заниматься тем, чем занимается: помогать, активничать и особенно что снова станет играть на сккрипке. Вот мама обрадуется, когда Вова уберет бардак с инструмента! Вот только будет ли он сам рад, вернувшись в тесную комнату серой квартиры в старом доме, одном из тысяч в его пыльном городе? Уже опостылевшая тоска снова охватила Вову, и, чтобы ее развеять, он отправился к прекрасному инструменту, помогающему забыть о чем угодно. Алеша и другие ответственные за украшение площади разбежались по своим отрядам. Время близилось к тихому часу, в лагере царила тишина. Только повариха Зинаида Васильевна, гремя, тащила из кладовых кастрюли, да оба физрука, Женя и Семен, разгадывали кроссворды, сидя на лавочке в тени яблони. Вова поднялся на пустующую сцену. Проверил, настроена ли скрипка, удовлетворенно кивнул, вынул из кармана мятый листок с «Колыбельной», уселся на скамью, взял инструмент, поставил ноты. Нежная мелодия потекла по раскаленному воздуху медом. Вова сосредоточенно склонился над нотами. Пальцы водили смычком над струнами и замирал, едва их касаясь. Черные «соль-бемоли» и «ля-диезы» сменялись между второй и третьей октавами глубокими «до», и смычëк тут же порхал обратно – к светлым «ля» и «фа». Но Вова был недоволен. Пьеса непростая, после долгого перерыва давалась ему с трудом. Ничего не получалось, он то и дело фальшивил и раздраженно дергал головой. Снова и снова повторяя, перебирая смычком струны, Вова начал думать о том, что, может, права была экзаменаторша тогда в школе. Может, он правда бездарь? Вдруг перед глазами потемнело – кто-то, подкравшийся сзади, закрыл ладонями его лицо. – А так можешь? – негромко спросил Юра. По голосу было слышно, что он улыбается. – Эй, отпусти! – делано возмутился Вова. – Не-а. Вот скажи, Володь, – начал он, не убирая рук, – ты собой доволен? У нас спектакль через три дня. Давай, тренируйся усиленно, чтобы все успеть и смочь. – Я смогу, только не прямо сейчас, у меня настроение не то. Ну, Юр, убери. Или давай так – я сыграю ее с одним закрытым глазом. – Вот еще! Тоже мне нашел дурака. Нет уж, оба. – Не буду. – Ладно, давай тогда так? – Он чуть-чуть раздвинул пальцы. Вове стало видно струны. – Во-о-от! Другое дело. – Вова засмеялся. Оглядевшись по сторонам, убедился, что танцплощадка совсем опустела, откинул голову и уперся затылком Юре в живот. Посмотрел на него снизу вверх, улыбнулся. Юра улыбался тоже. Они играли так до тех пор, пока Юра резко не убрал руки и не отшатнулся в сторону. Вова вздрогнул от неожиданности, открыл глаза, проследил за его взглядом. У края сцены, уставившись на них округленными глазами, стояла бледная Маша, сжимая в руках метлу. Вове стало неловко, но при взгляде на спокойного Юру страх отступил. – Куда летишь? – брякнул Вова, чтобы разрядить атмосферу и перевести все в шутку. – Что? – зло протянула Маша. – На метле, – объяснил Вова. – Стоишь тут, делаешь вид, что метешь чистую площадь. – Это, по-твоему, смешно, Давыдов? И вообще, что все это значит? – Ты о чем? О том, что ты ведьма, или о том, что стукачка? – Володь, прекрати! – вмешался Юра. – И ты, Маша, тоже! Я тебе уже объяснил, что он пошутил. Володя будет играть не весь аккомпанемент к спектаклю, а только «Колыбельную». – А зачем он тогда девочкам сказал… Их прервал горн, поднимающий пионеров с отбоя. Если бы не он, Вова бы Маше голову откусил – так на нее рассердился. Вскоре Митька по радиопередаче объявил о сборе на торжественную линейку. День пролетел незаметно. Сначала линейка: флаг, пионерский салют, «Синие ночи». Потом все ринулись на спортплощадки соревноваться. Прыгали в мешках, тянули канат, бежали эстафету – Вова, кстати, обогнал вожатого третьего отряда, – играли в лапту. Потом всех взрослых мальчишек позвали на футбол. В команде соперников был и Юра, и тогда Вова, сосредоточенный только на мяче и воротах, задался целью победить команду вожатых даже в одиночку, но вышла ничья. Последнюю часть праздничного дня, концерта, Вова ждал меньше всего. Все-таки участвовать всегда было интереснее, чем просто смотреть, а тут и смотреть-то было не на что. Единственным, что заинтересовало и заставило посмеяться, оказался номер пятого отряда, где ребята представляли сценку про запуск ракеты с космодрома Байконур. Летчиком и одновременно космическим кораблем был Сашка. Он, помещенный в серый картонный цилиндр с головы до пят, гордо взирал на зрителей из круглого отверстия для лица и потрясал надетым на голову конусом в цвет корабля. За пультом управления стоял Пчелкин и яростно тыкал по красной, тоже картонной, кнопке. По сигналу Сашки «Вжух!» его запустили в космос, вокруг забегали девочки-звездочки, а все остальные ребята из пятого отряда запели песню про Землю в иллюминаторе. Вове было совершенно непонятно, при чем здесь день рождения лагеря, но смешно. Во время выступления следующего отряда Вова заскучал. Стал вертеться на месте и искать глазами Юру. Нашел очень быстро – он сидел позади Вовы на два ряда, склонил голову, глаза его были то ли опущены вниз, то ли закрыты. Юра выглядел в точности так, как иногда на репетиции, – будто читал лежащую на коленях тетрадь. Но сейчас не репетиция, и тетради у него на коленях не было. Номер закончился, второму отряду зааплодировали, и вдруг Юра клюнул носом, вздрогнул и резко поднял голову. По тому, как он захлопал глазами, Вова догадался – вожатый уснул. Ему не удалось уснуть в тишине под ивой у Вовы на коленях, но получилось здесь – в грохоте концерта, сидя рядом с Ольгой Леонидовной. А она, разумеется, не могла этого не заметить. Тут же озабоченно уставилась на Юру, что-то у него спросила, но, услышав ответ, не стала упрекать, как ожидал Вова. Наоборот, она поманила Лену, сказала что-то ей на ухо и кивнула Юре. Тот тут же поднялся и ушел. Вова догадался – спать. «Ну и хорошо», – подумал он и стал в очередной раз слушать унылую песню про прекрасное далеко. Вечера Вова ждал, как манны небесной. Когда началась праздничная дискотека, он тут же бросился к корпусу пятого отряда. Оказавшись внутри, сделал всего пару шагов по темному коридору, как подпрыгнул на месте – кто-то уткнулся ему в живот и пискнул от неожиданности. – Саша? А ты чего не в палате? Опять за смородиной охотишься? – Да нет, – пытаясь отдышаться, просопел Сашка, – я пописать пошел. Юра спит, а у нас Женя сидит, вместо него страшилки рассказывает… – Что, – хмыкнул Вова, – такие страшные? – Да нет, – уныло повторил Сашка, явно не понимая шутки. – Наоборот, про ССД. Так скучно! Вова, спаси нас! Разрываясь между желанием прийти в комнату Юре – тем более что он там один – и долгом помочь спящему вожатому уложить детей, Вова сомневался. Опомнился лишь тогда, когда оказался на пороге спальни, и не сразу заметил, что Сашки рядом с ним уже нет. В спальне было темно. Возле двери на стуле, зажав в руке фонарик, сидел Женя и вещал устрашающим голосом: – Машина с надписью ССД, которая значит «смерть советским детям», остановилась рядом с мальчиком, и из нее вышел дяденька. Он подошел к мальчику и стал уговаривать, чтобы тот сел в машину, он обещал подарить щенка, конфеты, игрушки. Но мальчик не соглашался. Он испугался и побежал, а машина поехала за ним… – Вов! – радостно заверещал Олежка. Физрук подпрыгнул. Мальчишки весело загалдели: «Давай к нам!», «Поплоси Юлу лассказать стлашилку!», «А это правда, что такие машины есть?» – Давайте послушаем Женю, – предложил Вова, усаживаясь на Сашкину пустую кровать и лихорадочно соображая, что делать дальше. Перспектива просидеть с мальчиками до общего отбоя, а потом провести ночь в одиночестве Вову не прельщала. Женя продолжил замогильным голосом: «Мальчику удалось спрятаться в заброшенном доме и не попасться в руки шпионов, но если бы они его поймали…» Закончить ему не дали. Дверь спальни распахнулась, на пороге появился сонный, лохматый и помятый Юра, за его спиной маячил довольный Сашка. Не в силах сдержать вспыхнувший внутри него восторг, Вова невольно шагнул Юре навстречу и схватил его за руку. Юра стиснул его ладонь в ответ, делая вид, что это простое рукопожатие. Дети возликовали: «Сейчас будет хорошая страшилка!» Даже Женя обрадовался приходу вожатого, закатил глаза и простонал: – Ну наконец! Мне можно идти? – Можно, – прогнусавил сонным голосом Юра. – Спасибо, что подменил. – А теперь расскажешь страшилку? – пискнул, хитро прищурившись, Сашка. И тогда Вова догадался, что проснуться вожатому помогли. А сообразив, что Юра еще и, должно быть, голодный, он вовсе запаниковал: куда бежать и что делать, чтобы накормить его? Тем временем Юра неловко плюхнулся на край незанятой кровати, попытался пригладить рукой всклокоченные волосы, но на деле, наоборот, только взлохматил их. Растерянный, он прошептал Вове на ухо: – А что рассказывать-то? Мы давно ничего не придумывали. – Так придумай. – велел Вова. Он коснулся его уха носом, делая вид, что случайно. – Я сейчас не соображаю совсем, – буркнул Юра. И будто в подтверждение недавнего Вовиного страха, что Юра хочет есть, по комнате разнесся новый звук – это урчал от голода его живот. На Вову снизошло озарение: почти каждому ребенку родители посылают передачки, а это значит, что у детей есть еда! Вова оживился: – Даю фору в пять минут. Придумывай. Давая Юре время, он встал посреди комнаты и начал командовать: – Слушайте все. Чтобы мозг вашего вожатого мог думать, ему нужно топливо, то есть еда. Лезьте в закрома, скребите по сусекам, вашего вожатого надо накормить. – А что такое сусек? – спросили в правом углу у окна. – А закорм? Или закром? – спросили в левом – возле двери. – Передачки ваши, – объяснил Вова. – Осталось что-нибудь из передач или слопали всё? Саня, я точно знаю, что у тебя под подушкой есть печенье. – Он ткнул пальцем на Сашкину кровать. – Меняю полпачки на отменную страшилку. – Откуда вы знаете, что у меня есть печенье? – насупился толстяк. – Оттуда, что я каждое утро проверяю ваши кровати, – вклинился, подтвердив Воину догадку, Юра. На удивление Саня не стал спорить, вытащил пачку «Юбилейного», прижал печенье к груди и спросил с сомнением: – А страшилка точно отменная? – А это смотря какое печенье. – Вова скрестил руки на груди. – Но главное, что она свежая и основана на реальных событиях. – Юра дал понять Вове, что придумал, о чем рассказывать. – Ого! – Санька довольно кивнул, но его рука все равно дрогнула, когда он протягивал Юре пачку. – Если страшилка все-таки плохая будет, то вернешь печенье обратно! Юра кивнул и, быстро сняв обертку, захрустел. – Жеваное? – хмыкнул Вова. – По рукам. – Нет, не жеван… – только и успел возмутиться Сашка, как Юра, толком не прожевав, начал рассказывать: – Вот буквально позавчера под утро, представляете, проснулся я от какого-то странного шороха в комнате. Открываю один глаз, смотрю на пол, там какое-то странное черное пятно по полу ползет, размытое, со страшными острыми очертаниями! И ползет аккурат к Жениной кровати, да еще и при этом устрашающе шуршит так… – Он захрустел очередной печенюшкой. – А Женя спит как ни в чем не бывало. Меня ужас сковал, я не понимаю, что это и что оно может сделать! А пятно внезапно остановилось. Потом стало вертеться на месте, развернулось у Жениной кровати и направилось ко мне! А я даже лампу на тумбочке нащупать не могу – двинуться страшно. Ну, кое-как нащупал книжку вместо неë, отполз на край кровати, готовлюсь к атаке… Пятно все кружится по комнате, снова к Жене ползет. Воспользовавшись ситуацией, я вскочил и подобрался к нему, но только замахнулся… пятно бросилось мне в ноги! Я вскрикнул, отскочил. Проснулся ничего не понимающий Женя. Я ему пальцем ткнул, он его увидел и как давай ругаться! А потом стянул с кровати плед и набросил прямо на пятно. И говорит мне: «Юра, включи свет!» Я пробрался к тумбочке, включил лампу, а Женя в это время смотал плед в комок и взял его в руки. Я смотрю, а оттуда высовывается… розовый нос! И фырчит! Признавайтесь, кто нашего Фыр-фыра из живого уголка сюда притащил? Чуть до инфаркта вожатого не довели! Вова не удержался – засмеялся в голос. Его смех подхватили ребята. – Это никакая не стлашилка! – весело пискнул Олежка. – Это смешилка! – Какая еда, такая и страшилка. Вас же предупреждали! – заявил Вова и, подражая Юриному начальственному тону, велел: – Все. А теперь пора спать. – Под одеяла. И без разговоров, – подхватил Юра. Уложить детей спать удалось только спустя полчаса. Оказавшись на улице, вдохнув свежий, еще теплый воздух, Юра весело спросил Вову: – Как ты? Как день прошел? – и стиснул его ладонь второй раз за день. – Я соскучился. – вырвалось у Вовы. Будто со стороны услышав, что сказал, Вова мгновенно залился краской и охрип – сболтнул уж очень откровенное. Кашлянул и похлопал по сиденью карусели, приглашая Юре сесть рядом. А тому, похоже, понравилось услышанное, он улыбнулся и ехидно прищурился. – Я тож… – не успел Юра закончить, как его прервали. Из женской палаты раздался истошный визг двадцати голосов. Юра бросился на крыльцо, стал дергать ручку двери, но дверь оказалась запертой изнутри. Вова помчался к окну, подпрыгнул и увидел, как по комнате «летают» привидения в простынях с фонариками. – Юр! Все нормально, это не диверсия. К девчатам привидения залетели, – сообщил он, смеясь. Юра прибежал к нему, тоже заглянул, и Вова почувствовал, как между делом Юра обнял его за талию. – Шесть привидений! – воскликнул вожатый так, будто ничего особенного не происходило, мол, ну обнял, так и должно быть. – Давай ловить! Он отцепился и с азартной улыбкой рванул к другой двери, которая оказалась незаперта. Вова стоял под окном и смотрел, как несколько секунд спустя Юра с диким воплем «Ага!» вломился к перепуганным девчатам, отодвинул растерянную и растрепанную Лену и поймал первое привидение. Остальные с перепугу полетели на улицу. В дверях их ждал Вова. Они вышли из отряда, только когда все привидения были обезврежены, доставлены в свою палату и уложены по кроватям. – А чего ты такой веселый? – удивился Вова. Раньше Юра часто сердился на непослушание, а Вову это забавляло, но теперь все получилось наоборот. Он и не заметил, когда они успели поменяться местами. – Во-первых, наконец-то выспался, во-вторых, понял, что, если не научусь относиться к шалостям с юмором, этих мелких я просто поубиваю, – хмыкнул Юра. – Видимо, страшилка в этот раз на самом деле оказалась плохой. Не сработала. – Юра взял Вову за руку и повел за собой в кусты. Густые заросли то ли сирени, то ли какого-то другого кустарника – Вова не разобрал в темноте – кучковались в отдалении. В них было темно и тихо, казалось, здесь можно спрятаться ото всех, даже от привидений с фонариками. При том что Юре с Вовой был виден весь двор. Но они больше никого не стерегли, не ждали и ни за кем не следили. Наконец оставшись наедине, они были заняты только друг другом и трепетно обнимались, перешептываясь о всякой ерунде. Спустя не больше получаса на тропинке, ведущей к корпусу пятого отряда, раздались чьи-то шаги. Вова услышал их первым и отпрянул от Юры: – Слышишь? Юра прижал палец к губам и выглянул из кустов, слегка отодвинув ветку. Так что Вова тоже увидел. По тропинке шагала Маша. Она заглянула в окно спальни девчат, долго смотрела, видимо, искала кого-то в слабо освещенной ночником комнате. Вова и сам догадался кого – Юру. Не найдя там вожатого, Маша подошла к другому окну – мальчиков. Посмотрела, подождала, прислушалась. Сообразив, что и там его нет, побрела через клумбу к третьему окну. – Моя комната, – прошептал Юра. Там было абсолютно темно, Маша быстро вернулась на крыльцо и, тихонько скрипнув дверью, осторожно пробралась внутрь. Юра заметно напрягся. – С ума сошла? Куда она лезет? – Юра дернулся в сторону и выскочил бы, если бы Вова не схватил его за локоть. – Постой! У тебя там есть что-нибудь не то? В смысле, компромат какой или что-то такое? – Да нет вообще-то, – задумался он. – Вот и не вылезай. Увидит, что ты по кустам шатаешься, что подумает? – Да черта с два я буду тут прятаться, пока кто-то роется в моей комнате! Юра выскочил из-за кустов вовремя. Маша вышла минуту спустя и столкнулась с Юрой в дверях. Вове выходить было уже слишком поздно. Тревога росла с каждой секундой, ужасная догадка не давала спокойно стоять: неужели влюбленная Маша спятила настолько, что теперь следит за Юрой? Борясь с безумным желанием наброситься на нее и высказать все, что думает, Вова замер на месте и чувствовал себя беспомощным идиотом. Крыльцо было слишком далеко, Вова не только не слышал разговора, но и не мог прочесть его по губам – слабая лампочка мерцала из-за кружащегося комарья, разглядеть что-нибудь было невозможно. Одно было ясно – Маша ответила Юре такое, что свело на нет все его возмущение. Они закончили. Маша не торопясь вышла на тропинку и только спустилась вниз, как Вова вынырнул из кустов и подбежал к Юре. – Ну? Что сказала? – выпалил он, задыхаясь от волнения. – Она искала тебя… – ответил Юра обескураженно. – Сказала, что Ирина тебя ищет и, раз тебя не было в театре, Маша подумала, что ты можешь быть со мной. Не могу сказать, что это странно. Вы в одном отряде, она часто помогает Ирине, и это как раз таки нормально, но… я не ожидал. – Нет уж, все это как раз таки странно! Знаешь, мне сказали тут, что Маша на меня наговаривает. Она вообще очень подозрительно себя ведет, ты заметил? Слишком часто появляется рядом с нами… – А ты не преувеличиваешь? Увидев чуть снисходительную икак всегда, ехидную улыбку Юры, Вова смутился. Наверняка он подумал, что Вова слишком хорошо помнит их танец и до сих пор ревнует, поэтому готов обличить Машу в чем угодно. И если Юра действительно думал так, то он был прав. Пылкое Вовино желание выскочить из кустов и поймать шпионку с поличным было вызвано именно ревностью. Но аргументы в защиту своей теории у Вовы тоже нашлись: – Она не первый раз гуляет по ночам. Помнишь, тогда Ира пришла в театр и на меня набросилась, мол, что я с Машей делал и где гулял? А ведь и правда, где бы мы ни были, она все время рядом. Юр, мы должны рассказать про ее прогулки! – Разберись сначала с Ирой. И Вова отправился к ней почти сразу. Все равно настроение у него было испорчено, а на Юру опять нашла паранойя, и он постоянно замирал, прислушиваясь, оглядывался по сторонам и не позволял касаться даже своей руки. А вечер уже подходил к концу. Наскоро попрощавшись с Юрой, Вова вернулся в свой отряд и нашел вожатую. Ожидал, что она с порога нахмурит брови и закричит, уже приготовился лепетать оправдания, но Ира уставилась удивленно и ответила: – Вообще-то нет, не искала. – Вова уже подставил руки ловить челюсть, как Ира ойкнула. – А где ты, кстати, был? – С Юрой. – Ты вообще видел, сколько времени?! Володя, отбой для кого играют?! Если ты задерживаешься, то должен предупредить! Вова засыпал, борясь со смешанными, полными тревоги чувствами. Вокруг Юры постоянно вилось много девушек, но Вове казалось, что Маша мелькает уж слишком часто. Должно быть, это все-таки ревность. И вдобавок он, видимо, заразился Юриной паранойей.