Другая «Ласточка»

До премьеры спектакля осталось всего ничего времени. Стоя у умывальников, сонный и продрогший от ледяной воды Вова аж вспотел и проснулся, как только услышал из уст Юры страшное слово «послезавтра». Впрочем, страшным оно оказалось не только для Юры с Вовой, но и для всей труппы в целом. Пропустив зарядку, Вова удрал в театр, чтобы всецело заняться повторением «Колыбельной», и остался там на весь день, поэтому нервозность Юры мало его затронула. Чего нельзя было сказать об остальных ребятах, а им пришлось очень несладко. Ужасно негодуя, что вчерашний день выпал из-за праздника в лагере, худрук с самого утра принялся выдергивать актеров по трое, по двое и даже поодиночке с общественных работ и развлечений, чтобы без устали прогонять с ними отдельные сцены по десятку раз. К спектаклю привлекли два кружка – кройки и шитья и художественный. Если вооруженные Ксюшиными эскизами портные работали в поте лица, то художники, по мнению Юры, филонили. Ребята не успевали нарисовать столько декораций, сколько требовалось для спектакля, и Юра забрал у них несколько эскизов и набросков, чтобы раскрасить самому с помощью актеров и волонтеров вроде Матвеева. Вова же в отношении спектакля оставался совершенно спокойным. Он не сомневался, что такими темпами они все успеют. Его мучило совсем другое: время заканчивалось не только у актеров, но и у них с Юрой тоже. Юра это понимал и действовал. Он умудрился в таком плотном графике найти окна и дважды забежать к Вове в кинозал, чтобы быстро чмокнуть в щеку и потрепать по голове. Но Вова все равно грустил. В грусти «Колыбельная» звучала великолепно, но даже это не радовало. По-настоящему его радовало только одно: время, которое они проводили вдвоем, было исключительно их временем. И если мгновения рядом, нежные, но молниеносные взгляды наполняли его душу счастьем, то двухчасового отбоя Вова ждал с замиранием сердца. Наконец они смогут по-настоящему побыть вдвоем! Остаться наедине и наплевать на все эти репетиции, декорации и прочее. Наслаждаться жизнью и дышать полной грудью, чтобы запомнить друг друга и это лето как самое волшебное, что было в их жизни. – Мы все никак не доплывем до барельефа из моей страшилки, – подмигнул Юра, бренча в кармане ключами от лодочной станции. – Это уже стало какой-то традицией – искать поводы, но даже не пробовать добраться туда. Вова хотел было возразить, что сегодняшний день выдался пасмурным, что может полить дождь, но передумал – велика ли беда промокнуть? Они спустились по тропинке к причалу, сели в лодку и отправились в том же направлении, что и раньше. Гребля против течения, Юра не жаловался, но на полпути стало заметно, что устал, и Вова его сменил – до места, где стоял барельеф, плыть пришлось гораздо дольше, чем до заводи с лилиями. «Руины», как Юра называл это место, представляли собой неровное, заросшее травой поле, окруженное редким сосновым бором. Неизвестно, усадьба стояла здесь раньше или церковь, но на то, что здесь действительно что-то было, указывали остатки стен и холмики фундамента. Стоит только приглядеться, и вот они – торчат в высокой траве. Но их путь лежал дальше, к пролеску, у подножья которого раскинулись заросли дикого вьюна. Из пышной живой изгороди, усыпанной, словно звездочками, маленькими белыми цветками, проглядывала обычная замшелая стена. Подойдя вплотную, Юра посмотрел на ничего не понимающего Вову и, раздвинув пушистые ветки, хмыкнул: – Эта стена и есть барельеф. – Она, конечно, очень старая, но явно не… Погоди-ка! Вова прищурился и, разглядев под тонким слоем мха едва заметную выпуклую фигуру, охнул, но не успел и слова сказать, как Юра упал на колени и принялся отрывать вьюн и мох. – Осторожнее, вьюн – это лозинка, она ядовитая! – Выкрикнул Вова. – Откуда ты все это знаешь? Ботаник, что ли? – Юра задумчиво почесал затылок. – Да просто бабушка у меня цветовод-любитель. Пожав плечами, он вынул из кармана шорт тетрадку, которую неизменно носил с собой, и вырвал оттуда пару листов. Вооружившись бумагой, ребята принялись снимать с барельефа лозинку и отрывать мох. Вскоре из-за живого бархата показался женский профиль, затем шея и грудь, а ниже – фигура младенца, которого женщина прижимала к себе. – Поза как у Богородицы, – удивился Вова. – Интересно… но ведь это светская дама. Хозяйка? – Это и есть мое привидение. Видишь нераскрывшиеся бутоны? – Юра указал пальцем на маленькие остролистые цветочки-звездочки. – Когда я нашел ее, лозинка еще цвела, и я увидел вот тут, – Юра коснулся ключицы женщины, – большой белый цветок, будто брошь. Вот так я и придумал эту страшилку. Правда, никогда не слышал, чтобы здесь на самом деле была чья-то усадьба. – Может, это надгробие? – Не похоже. Но кто его знает… Барельеф и окружающая его живая изгородь были таинственно, готически красивы, но, кроме того, чтобы любоваться ими, здесь больше нечего было делать. А времени, по Воиным подсчетам, оставалось еще прилично. – Скажи точно, через сколько мы должны вернуться в лагерь? – задумчиво протянул Юра. – Через час с лишним. Почти полтора, – подсчитал Вова. – Отлично! – Юра оживился. – Я знаю тут одно место… – А ты откуда все это знаешь? Столько мест! – Я же был обалдуем и разгильдяем, – хмыкнул Юра. – Вечно трогал что не нужно и шастал где не нужно, вот и находил всякие клевые штуки. – Как скажешь, – улыбнулся Вова. – Ну, поплыли. – Плыть недалеко, а потом пешком наверх, во-о-он туда. – Юра указал на конус лесистого холма, возвышающегося на востоке. – А что там? Кажется, что сплошной лес и ничего больше. – Видишь, шпиль торчит? Там на самом верху есть небольшая беседка. – Уверен, что туда можно добраться? – Все в порядке, там есть тропинка. Правда, по ней местами карабкаться придется… – А змей там?.. – …нет, – закончил за него Юра. Поднимаясь на склон, ребята огибали слишком опасные участки, но на крутых подъемах все равно приходилось цепляться руками за торчащие из земли корни. Одно происшествие заставило Вова сильно испугаться – сучок, за который он уцепился, не выдержав его веса, отломился, и Вова едва не покатился кубарем вниз. В остальном путь прошел без приключений, и вскоре они вышли к выдолбленным в земле ступеням, ведущим прямо к беседке. Невысокая хлипкая постройка не представляла собой ничего особенно красивого: простая деревянная будочка, выкрашенная зеленой, местами облетевшей краской. Внутри – небольшой столик, вокруг – неудобные узкие скамейки, все очень просто и заурядно. Но эта беседка была уникальна не конструкцией, а другим – все ее поверхности пестрили надписями: стены, балки, скамейки, стол, пол. Они были везде, внутри и снаружи: «Сережа и Наташа, 1-я смена, 1975 г.», «Дима + Галя, 4-я смена, 1982 г.» «Тут были Света и Артур, „Ласточка“, 1-я смена, 1979 г.». Повсюду мелькало великое множество имен, дат, цифр, написанных разными почерками, разными цветами, красками, карандашами, ручками, многие были вырезаны в самом дереве, многие – заключены в сердца. Юра подошел к дальнему углу беседки и подозвал к себе Вову. Перегнулся через край и указал вдаль: – Вот что я тебе показать хотел. Посмотри. Беседка будто висела у самого обрыва – отвесного, земляного, срывающегося на много метров вниз в густой подлесок, который тоже стремился вниз, к самой реке. А дальше, на много километров вперед, до самого горизонта лежала степь, разрезанная тут и там нитками виляющей реки. Вода, отражавшая пасмурное небо, окрашивалась в серо-белый цвет, но там, где на нее падали пробившиеся сквозь облака лучи, она сверкала и переливалась солнечными бликами. Высохшая от летнего зноя трава раскинулась желтым ковром, куда хватало глаз, но кое-где нет-нет да и виднелись зеленые пятна. Отсюда можно было разглядеть и место, где они недавно побывали, поляну с барельефом, и заводь, в которую плавали смотреть лилии, и, конечно же, лагерь. Вова зачарованно смотрел вдаль, дышал глубоко и спокойно, его лицо выражало полное умиротворение. – Красиво, правда? – спросил Юра, отойдя от края. – Очень. А откуда ты узнал об этом месте? – Странно, что ты о нем никогда не слышал. Пионер все-таки. – Пока он говорил, Вова подтянулся на руках, уселся прямо на стол, болтая ногами, а Юра стал рассказывать: – Это место называют беседкой романтиков. Мне про него четыре года назад рассказали девчонки из старших отрядов, да и все вожатые, кто не первый раз в «Ласточке», знают. У парочек в лагере всегда считалось вроде как традицией приходить сюда под конец смены и писать имена. Я никогда не понимал этого, но любопытства ради как-то раз пришел, чтобы увидеть собственными глазами. – Почему не понимал? – спросил Вова. – Все очень символично. Глядишь на эти надписи и на самом деле ощущаешь дух романтики. Представляешь, сколько чувств концентрировалось тут на протяжении многих лет, сколько добрых слов было сказано? Он хотел было похихикать над своей сентиментальностью, но встретился взглядом и застыл. Юра смотрел на него так искренне и мечтательно, будто… будто Вова говорил о них? Наклонился, уперся руками в столешницу по обе стороны от Вовы и ткнулся кончиком носа в его нос. Закрыл глаза, выдохнул, глубоко вдохнул… У Вовы в этот момент так бешено загрохотало сердце, что казалось, разорвет ему грудину. Он до минимума сократил расстояние между ними и быстро чмокнул Юру в губы. – Хочешь, – шепнул он, – и мы оставим здесь свои имена? Юра мотнул головой, снова потерся кончиком своего носа о Вовин и тихо сказал: – Не нужно. Увидит кто из нынешней смены, будет не очень хорошо. Я и так запомню, Володь, без всяких надписей. Вова обнял его и уткнулся губами в шею, но вдруг Володя вздрогнул и напрягся. Отпрянув, Вова опустил взгляд вниз и заметил, что обе Юрины руки покрылись мурашками. Обе, полностью, до самых кистей. Юра отвел взгляд. Обоим вдруг стало неловко, но, было необычно видеть, как серьëзный и вечно ехидный вожатый был смущëн больше него, Вова сделал вид, что ничего не заметил. И на всякий случай, запомнил, что шея– самое чувствительное Юрино место. Возвращались в лагерь тем же путем, что и поднимались сюда. Хоть Юра и знал более простую дорогу, ребята оставили лодку у берега, а ее требовалось вернуть назад. Когда они спустились к реке, поднялся ветер, вода пошла рябью, а небо на востоке потемнело. – Скоро начнется дождь, – сказал Юра, глядя вверх, – нужно быстрее плыть обратно. – По течению сейчас быстро домчим, – успокоил Вова. Он влез в лодку, взялся за весла, Юра толкнул ее с берега и запрыгнул сам. Доплыли они действительно быстро. Вова налегал на весла, лодка мчалась, и четверти часа не прошло, как они причалили. Ветер усилился. С сизого неба сорвались первые капли дождя. – Сейчас польет! – повысил голос Юра. – Наверное, не добежим до лагеря, давай укроемся на станции? – Привяжи пока лодку. Я схожу за брезентом. – Вове уже приходилось кричать, чтобы ветер не заглушал его слова. Вова рванул с причала и отворил двери складского помещения. Схватил брезент, но, собираясь возвращаться на пирс, взглянул в выходящее на пляж окно – во дворе станции кто-то был. На всякий случай спрятавшись за откос, Вова присмотрелся и увидел, как к складу движется Маша. – Твою мать.. –прошипел он сквозь зубы. – Только ее тут не хватало. Он бросился обратно к пирсу – тот, скрытый зданием станции, уходил в реку, – и Маша не могла его увидеть до тех пор, пока не войдет на склад. Вова действовал не раздумывая. Подбежав к Юре, схватил его за локоть: – Ложись в лодку, быстро! – Что? – Там Маша идет! – Но мы ничего такого не сделали, чтобы прятаться. – Ложись, говорю. – приказал Вова. – Сейчас я спрячу нас под брезентом. Юра растерялся, но мигом прыгнул в лодку и улегся на дно. Вова – за ним. Он осознал, что Юра прав – до того, как они спрятались, их не в чем было уличить. Теперь же получалось, что, раз затаились, значит, есть что скрывать. А если Маша увидит, как они, растрепанные и помятые, вылезают из накрытой брезентом лодки, то подумает черт-те что, и начнутся расспросы и разбирательства. Вова негромко выругался – он сам их подставил, вынудил лежать, не высовываясь. – И чего ее принесло? – простонал он, когда все вокруг погрузилось во мрак. – Понятия не имею, – ответил Юра. – Не самое хорошее время выбрала, чтобы гулять. – Я же говорил! Она следит за тобой! Вова осторожно выглянул наружу. Обзор был плохим, виднелся только небольшой кусок пирса, но Вове удалось разглядеть Машины ноги в черных туфельках и белых гольфах. Она два раза прошлась туда и обратно. Затем остановилась рядом с их лодкой – Вовино сердце сделало кульбит, – постояла минуту, сделала шаг к ней… Но в этот момент в небе оглушительно громыхнуло, и полил дождь. Тяжелые капли забарабанили по брезенту. Маша, громко ойкнув, побежала обратно на склад. – Ушла? – встревоженно спросил Юра. – Да. Но, блин, мне показалось, что она что-то заметила. – Ты сможешь отсюда увидеть, когда она уйдет? – Конечно нет. Она же в домике на станции. Как я ее увижу? – раздраженно прошептал Вова. – В окно разве что. Да и то если повезет. – Ясно, – помедлив, произнес Юра. – Значит, придется валяться тут до горна. Только сейчас Вова почувствовал, как им тесно вдвоем. Предельно медленно и осторожно, чтобы не качать лодку, он перевернулся на бок, оказавшись своим лицом напротив Юриного. Глаза еще не успели привыкнуть к темноте, и если бы Вова не ткнулся носом Юре в лоб, то даже не понял бы, где и как тот лежит. Вова сполз чуть ниже, а когда глаза пообвыкли, смог рассмотреть очертания Юриных глаз. По брезенту бил дождь, под него задувал холодный мокрый ветер, но Вове было жарко, потому что Юра оказался слишком близко. И хотелось дотронуться до него, а не лежать, как оловянные солдатики. Вова нашел Юрину ладонь, неуверенно сжал, почувствовал, какая она у него сухая и теплая. Юра прерывисто вздохнул, сжал Вовины пальцы в ответ. – Володь, – произнес он тихо. – Что? – Поцелуй меня. Сердце екнуло, по телу разлилась сладкая волна. Вокруг пахло водой – дождевой и речной, и именно так пах Вовин первый настоящий поцелуй. Юра позволил ему больше, чем обычно, – не быстро, невинно коснуться своими губами его губ, а прижавшись, задержаться подольше. Этот поцелуй длился то ли несколько секунд, то ли целую вечность, сопровождаясь бешеным стуком сердца – и непонятно чьего, Вовиного или Юриного. А потом Юра разомкнул губы. Вова хотел было отпрянуть, подумав, что на этом все кончится, но почувствовал еще более мягкое и мокрое прикосновение. Вова не умел целоваться по-настоящему. Он никогда этого не делал. А Юра, наверное, уже умел. Он поймал его губы и утянул в поцелуй – взрослый, нежный, головокружительный. Дождь ослабевал и успокаивался, но Вова успокаиваться совсем не хотел. Не хотел отпускать Юриных рук и губ. Плюнув на все, на сбившееся дыхание, на жар и истому во всем теле, он не хотел останавливаться, разрывать это мгновение. Если бы можно было навсегда остаться в этой лодке, под этим брезентом рядом с Юрой, Вова остался бы не раздумывая. И Юра тоже не хотел, чтобы все закончилось. Он отпустил его руку и обнял за талию, прижался к нему так, что Вова почувствовал – не только ему жарко. Не понимая, что делает, положил руку Юре на бок, пробрался пальцами под его рубашку, коснулся кожи. По руке будто пустили электрический ток, а Юра вздрогнул. Их поцелуй стал грубым и жадным. Далекий звук горна, трубящий подъем, показался Вове оглушительным. Он попытался сделать вид, что ничего не услышал, но Юра первый оторвался от него и, вздохнув, сказал: – Пора, Володь. Надо идти. Будто цепляясь за последнюю ниточку, Вова спросил: – Думаешь, Маша уже ушла? – Дождь кончился, да и горн она слышала… Сейчас проверю. Он сел и, так же как Вова до этого, приподнял угол брезента. А Вова в этот момент очень хотел, чтобы Юра увидел там Машины ноги и вернулся сюда, к нему. Чтобы хотя бы еще минутку можно было обнимать и целовать его. – Никого нет, – сказал Юра и сел, скидывая с лодки брезент. Яркий дневной свет ослепил Вову. Вокруг было сыро, мокро, но небо посветлело, между облаками вдалеке пробивалось солнце. Юра вылез из лодки, Вова последовал за ним. И, пока они крепили брезент, Вова боролся с желанием подойти к Юре со спины, обнять его и, замерев, долго-долго стоять вот так. – Всё, все молодцы. Можете быть свободны, – объявил Юра, заканчивая репетицию. Бледные от усталости актеры зааплодировали. На пятый раз труппе наконец удалось прогнать всю постановку от начала и до конца так, чтобы получилось относительно сносно. Если актеры вымотались за этот день так, что буквально падали от усталости, то как худрук все еще держался на ногах, Вова не мог понять. Юра пахал как каторжный, не слыша, не видя и не замечая ничего вокруг. У него даже галстук перекрутился узлом на спину и повис на шее удавкой. Заметив это, Вова прыснул. Встал из-за скрипки, подошел к худруку, протянул руки, чтобы поправить сбившуюся ткань. – Вот бы и мне посколее галстук повязали! Вова аж подпрыгнул от неожиданности, убежденный, что все актеры вышли из кинозала. Но проворный Олежка выскочил из-за бюста Ленина, как чертик из табакерки. Юра отшатнулся от Вовы, сам поправил свой галстук и, натянуто улыбнувшись, объяснил: – Олежка у нас мечтает, чтобы его первым в классе, а лучше – во всей школе приняли в пионеры. – А-а-а… – протянул Вова и повернулся к Олежке: – И как, клятву уже выучил? – Ага! – Олежка покраснел, стал по стойке смирно и с выражением начал: – Я, Лылеев Олег Ломанович, вступая в ляды Всесоюзной пионелской олганизации имени Владимила Ильича Ленина, пелед лицом своих товалищей толжественно обещаю: голячо любить свою Лодину. Жить, учиться и болоться, как завещал великий Ленин, как учит Комму… – Олежка жадно вдохнул, – …стическая палтия. Свято соблюдать Законы Пионелии Советского Союза! – Молодец! – похвалил Юра. – А как отдавать пионерский салют, знаешь? – Знаю! Показать? Вова цокнул языком – ну нашли время! Откровенно скучая, он уселся на сцену, свесил ноги и показательно всхрапнул. Юра его проигнорировал. – Покажи, – кивнул вожатый и выкрикнул призыв: – К борьбе за дело Коммунистической партии будь готов! – Всегда готов! – рявкнул Олежка и вскинул руку в пионерском салюте. Юра поправил его ладонь – так, чтобы оказалась выше лба, а не на уровне носа. – Руку нужно держать выше головы. Это значит, что ты блюдешь интересы пионерской организации выше своих. А еще во время присяги тот, кто повязывает тебе галстук, задает каверзные вопросы. – Мамочки! – испугался Олежка. – Сложные? А ты задавал? – Задавал. Я спрашивал будущего пионера, сколько стоит пионерский галстук. – Пятьдесят пять копеек! – отчеканил, очухавшись, Вова. – Володь, ну ты же прекрасно знаешь, что этот ответ неправильный. Зачем человека с толку сбиваешь? – с улыбкой спросил Юра. – Пионерский галстук бесценен, потому что он – частица красного знамени. Запомнил, Олеж? – Ага, запомнил! – Олежка закивал. – Ну я пошел. Еще поучу клятву пелед сном! – Лучше сценарий поучи! – И сценалий тоже! Олежка умчался, а Вова задумался о том, что зря Юра обманывает мальца. Ведь пионерский галстук столько и стоил – пятьдесят пять копеек, не больше, потому что на самом деле был всего лишь крашеной тряпкой. В этом были убеждены все Вовины ровесники. Ребята носили галстук как попало, будто издеваясь над ним: рваным, мятым, исписанным, истыканным значками, по-ковбойски – подобно тому, как только что он был повязан на шее у Юры. Может быть, еще лет десять-двадцать назад галстук что-то и значил, символизировал ценности и идеалы. Но сейчас все это ушло в прошлое. Сам же Вова впервые заподозрил, что ни идеалов, ни ценностей у людей не осталось, когда его завалили на экзамене. Скоро и Олежка непременно убедится в том же самом, но уже на своем примере. Вове стало заранее жалко Олежку за то, какое жуткое разочарование его, такого одухотворенного и мечтательного, ждет впереди. Вова хотел поделиться с Юрой своими размышлениями, но не успел: двери кинозала снова отворились, и ребята из художественного кружка внесли несколько ватманов декораций. – Вот водонапорная башня и паровоз, – сказал Миша Луковенко – руководитель рисовальщиков. – Как ты и просил, с нас контуры, а разрисовываете вы. – О, спасибо огромное, – поблагодарил Юра. – А краски принес? – Да, вот тут. – Миша протянул ему большую коробку с банками и кистями и предупредил: – Завтра заберу. Только художники ушли, Юра повернулся к Вове и сказал: – Ну что? Будем разрисовывать? Вова обреченно застонал: – Сейчас? Юр, ты вымотанный и уставший, я тоже хочу спать… – Время не ждет! Тут работы минимум на два дня – пока раскрасим, пока высохнет. А там еще и поправлять что-то придется… – Может, все-таки потерпит до завтра? – безо всякой надежды спросил Вова. – Нет! Но если ты устал, то я могу и сам. – И в его тоне не слышалось подвоха. Вова знал, что Юре хватит энтузиазма остаться ночевать в театре, но сделать все самому. А разве мог Вова позволить ему такое? И они остались рисовать. Разложили огромные листы прямо на полу сцены и, ползая по ней, как партизаны по полю, орудовали кистями. Работа была несложной, но долгой и местами тонкой. За окнами давно стемнело, горн уж час как протрубил отбой, а они все рисовали и рисовали. На часах было за полночь, когда Вова, посмотрев, что они сделали около половины, сдался. Отбросил в сторону кисть и распластался по полу. – Все, устал. Юр, давай заканчивать, ты так же и коня двинуть можешь. Конев двинет коня! Представляешь? Но Юра, как заведенный, продолжал мазать кистью по ватманам: – Нет, нужно сегодня доделать. Ты же слышал, завтра краски отдадим… – Нужно, нужно, нужно, – огрызнулся Вова. Он рывком вскочил на ноги, подошел к нему и вырвал кисть из рук. – Нет, не нужно! Юра сердито посмотрел на него, попытался забрать кисть обратно, но Вова отскочил назад и спрятал руки за спину. – Смотри-ка, а ты уже мимо контуров мажешь! Ты устал! – Нужно… – Да у нас еще целых полтора дня впереди! – Всего лишь полтора дня! – Да никуда не денутся твои декорации! Вова швырнул кисть в сторону и сделал три шага, оказавшись с Юрой нос к носу. Посмотрел ему в глаза и намного тише сказал: – А вот мы еще как денемся… Напомнить, что будет послезавтра, кроме спектакля? Юра нахмурился и отвел глаза. Но тут же поднял взгляд, и в нем промелькнуло и понимание, и сожаление одновременно. – Я помню… – печально ответил он. – Ты прав.. Вова положил руки ему на плечи. Погладил их, затем – шею и зарылся пальцами в волосы на затылке. Юра обнял в ответ: обвил руками талию и прижал Вову к себе, потянулся к его губам. Но поцеловал вовсе не так, как рассчитывал Вова. – Нет, поцелуй меня как в лодке, – попросил он, прижимая Юру еще крепче. – Не стоит, – серьезно ответил Юра и, задумавшись, добавил чуть позже: – Володь… Володя, может, зря мы это делаем? – Зря? Почему? Ты больше не хочешь? – Вова ожидал, что Юра начнет убеждать его в обратном, но он только молча продолжал стоять. Вова разволновался не на шутку: – Юра, но я не хочу прекращать. Мне это нравится! Неужели тебе больше нет? Юра отвернулся. Посмотрел сначала в потолок, потом на пол и только после этого ответил: – Нравится.. – Тогда почему зря? – Вдруг руки опять распущу? Да и все-таки это странно. Это неправильно и гадко. – Тебе гадко? – оторопел Вова. Он задумался. Да, возможно, со стороны они и правда выглядят странно. Но это только со стороны. Быть «внутри» их отношений, их дружбы и, может быть, даже любви казалось Вове совершенно естественным и прекрасным. Ничего не было и не могло быть лучше того, чтобы целовать Юру, обнимать и ждать встречи с ним. – Не мне, – Юра заметил головой, – остальным гадко. Но дело даже не в этом. Мне кажется, что всем этим я сбиваю тебя с правильного пути, Володь. Вова рассердился: – Напомни, кто кого у щитовой поцеловал? – Он сложил руки на груди и насупился. Уголки рта Юры поползли наверх, но он сдержал ехидную улыбку и чуть погодя снова серьезно спросил: – Володь, а ты-то что об этом думаешь? – Я стараюсь не думать, – в тон ему ответил Вова. – Какой смысл – сдерживаться ни ты, ни я не можем. А тем, что целуемся, мы никому не причиняем вреда. – Кроме себя. – Себя? Что-то я не вижу, чтобы от меня убыло. Наоборот, мне это приятно. А тебе? Юра улыбнулся: – Ты и так знаешь ответ. Вова не стал больше просить или уговаривать, а просто взял инициативу в свои руки. Это был их второй настоящий взрослый поцелуй – и он оказался совсем не таким, как первый. Тогда, в лодке, было жарко и волнительно, она плавилась под биение сердец и стук дождя, а теперь было тихо. Совершенно тихо. За окнами – ночь, в огромном зале – пустота, все будто бы замерло, и только они вдвоем плавно, медленно и тягуче снова узнавали друг друга через движения губ. Но вдруг что-то грохнуло у входа, застучало и покатилось вниз. Ребята отпрянули друг от друга так быстро, будто между ними ударила молния, отбросив их в разные стороны. По ступеням зала вниз катился небольшой фонарик. А в дверях, округлив глаза, пятилась Маша. Первой Вовиной реакцией была паника, потом – парализующий ужас. Казалось, что земля ушла из-под ног, что сцена ломается, что все вокруг переворачивается вверх дном. Затем пришло непонимание и неверие – может, у него фантазия разыгралась? Ну откуда тут, почти в час ночи, взяться Маше? Но она была – живая и настоящая. И собиралась как можно быстрее исчезнуть – уже нащупывала за спиной ручку двери. – Стой! – крикнул Юра, первым отошедший от шока. Маша замерла, а он побежал со сцены и в несколько прыжков по ступеням оказался рядом с ней. – Не убегай. Пожалуйста. Маша не могла сказать ни слова – открывала и закрывала рот, глотала воздух, как рыба, выброшенная на берег. – Маш? – Юра протянул к ней руку, но она дернулась от него, как от чумного. Только пискнула, задыхаясь: – Не трогай меня! – Ладно, хорошо… – Юра судорожно выдохнул. Он пытался говорить спокойно, но в голосе звенели натянутые нервы. – Только не паникуй. Спустись, пожалуйста. Я все объясню. – Что? Что вы мне объясните… Вы… Вы… Что вы тут вообще… Это отвратительно! Вовино сознание будто отключилось, он не мог решать что-либо, делать выводы. Он даже не чувствовал рук, а ватные ноги не гнулись. Но медлить было нельзя. Невероятным усилием воли Вова заставил себя подойти к ним. Маша уставилась на него еще более дико и испуганно, чем на Юру. – Маш, – произнес Вова, с трудом выговаривая слова, – ты только не думай ничего плохого. – Вы ненормальные, вы больные! – Нет, мы нормальные, просто… – Зачем вы это делаете? Это же неправильно! Так не бывает, так не делают, это совсем… совсем… Маша задрожала и всхлипнула. «Еще чуть-чуть, – понял Вова, – и у нее начнется истерика. Прямо сейчас она пойдет и всем…» Он не закончил мысли. Тут залихорадило его самого. Перед глазами поплыло и потемнело. Казалось, Вова вот-вот упадет в обморок, а потом сразу под землю – от ужаса ноги не держали. Худо-бедно сохраняя хотя бы внешнее спокойствие, он не мог отвязаться от страшных картин, непрерывно всплывающих в воображении, картин того, что ждет их с Юрой, когда Маша всем расскажет: позор и осуждение. Они станут изгоями, их накажут, страшно подумать – как! – Это баловство, понимаешь?– хохотнул Юра. – Шалость от нечего делать, от скуки. И в этом нет ничего серьезного. Ты права, такого не бывает, у нас ничего на самом-то деле и нет. –Но что ты в нëм ищешь такого, чего в нас нет? – Конечно нет! Сама подумай: природой заложено, что парни любят девушек, мужчины – женщин, так и есть… Машенька, я ничего не ищу и не собираюсь. И не найду. Мы же… мы же с Вовой просто… мы друг другу никто, разъедемся из «Ласточки» и забудем. И ты забудь, потому что эта ерунда ничего не стоит, это придурь, блажь… Вова слышал его глухо, будто через стену. Не в состоянии ровно дышать, он закрыл тяжелые веки и вздрогнул от боли. Она жгла его всего, не концентрируясь в одном месте; она растеклась повсюду, кажется, даже за пределы тела. Ведь Юра мог бы сказать, что они это сделали на спор, да что угодно мог сказать, хоть «учимся целоваться», вдруг она бы поверила? Вова открыл глаза, посмотрел ей в лицо и прочел: нет. Машу не провести отговорками, шутками и обещаниями. Чтобы поверить, ей нужна была правда, хотя бы крупица, но правды. А в словах Юры правда была: законы природы, расставание, «мы с Вовой просто…». Вова уставился на Юру, ища ответ на страшный вопрос: «В том, что ты говоришь, есть хотя бы капля лжи?» Ему было больно слышать все это и еще больнее понимать, что сказать именно так – единственный выход. – Пожалуйста, Маш, не говори об этом никому. Если о таком узнают… Это пятно на всю жизнь и испорченное будущее. Понимаешь? – продолжал Юра. Вова стоял немой, как и прежде. – Ла… ладно… – всхлипнула Маша. – Поклянитесь, что вы больше никогда такого… Юра глубоко вдохнул, будто собираясь с мыслями: – Клянусь. Больше никогда. – И ты. – Маша повернулась к Вове. Ее взгляд из умоляющего стал злым. – Теперь ты! Вова перехватил на мгновение Юрин взгляд и увидел в нем чистое, абсолютное отчаяние. – Клянусь. Никогда, – задохнулся Вова.