Другая «Ласточка»

«Поклянитесь, что вы больше никогда…» Голос Маши до сих пор звучал у Вовы в ушах. И Юрин ответ, и собственная клятва – никогда, никогда, никогда… Как они могли пообещать такое? Разве можно было? Но Маша не оставила им выбора. Чертова Маша! У них с Юрой и без того оставалось мало времени, и даже эти крохи отобрала какая-то выскочка! Прошел всего один день, всего день они не были вместе, всего день прожили в оторванности друг от друга, но Вове, мучимому одиночеством, этот день показался месяцем. Он не раз порывался наплевать и на Машу, и на то, что она может рассказать, потому что в груди клокотала буря, которой нужно было дать выход, иначе она его разорвет! Вову тянуло к Юре, хотелось его увидеть, услышать, коснуться… Но он останавливал себя. Понимал, что единственный такой порыв может стоить слишком дорого им обоим. Конечно, в театре они виделись. Заканчивали с декорациями и репетировали часами напролет – Ольга Леонидовна официально отпустила труппу со всех мероприятий и работ, чтобы ребята полностью сосредоточились на премьере. Конечно, Юра всегда находился рядом, и Вова слышал его, видел его, руку протяни – мог коснуться. А нельзя. Нельзя было даже позволить лишний раз взглянуть друг на друга. Маша постоянно мельтешила где-то рядом, будто тюремный надзиратель, не спускала с них глаз. Стоило только подумать, только понадеяться, что вот он – шанс, как Вова тут же натыкался на ее подозрительный взгляд. А Вова чувствовал себя так, будто у него забрали жизненно важный орган. Он вроде бы жил, решал поставленные перед ним задачи, выполнял указания, ходил, ел, говорил. Дышал, а надышаться не мог. Не хватало воздуха, будто перекрыли часть кислорода, будто подмешали в него ядовитый газ. И каждый новый час без Юры отравлял его существование. Ему казалось, будто весь мир погрузился в сумерки, цвета смешались, тени поблекли и расплылись. Жить одному в этом мрачном, пустом мире становилось страшно. Но страшнее всего было видеть, как больно от всего этого Юре. Тот старался не подавать виду. Вел репетицию, как обычно, прикрикивал, командовал актерами, раздавал указания, но… не осталось в нем былого энтузиазма, повседневной ехидности. Юра будто бы погас изнутри и стал походить на запрограммированного робота. Он больше не переживал, не паниковал и вроде даже не заботился об успехе спектакля, а единственной его эмоцией была грусть – когда он нет-нет да кидал взгляды на Вову. И столько там, в его глазах, было этой грусти, что хватило бы на полжизни вперед. Даже засыпая, Вова видел как наяву его подавленное, измученное тоской лицо и сам с тоской понимал, что пролетел еще один день. Целый день, который они могли бы провести вместе, ушел в никуда. Целый вечер – в никуда и ночь – в никуда. Утром перед Вовой была поставлена задача съесть кашу даже через «не хочу». Он возил ложкой в тарелке клейстера, зовущегося овсянкой. Обычно она пахла приятно, но этим утром Вову воротило от любой еды, исключая ватрушку. Вот она-то была отличной: пышная, начинки много, блестела румяными боками. А каши совсем не хотелось. Вообще-то Вове многого не хотелось и больше всего не хотелось, чтобы в одном лагере, в одной плоскости, в одной с ним геометрии существовала Маша. Впрочем, по лицу ее было ясно, что ей тоже и невкусно, и несладко. А Вове в глаза будто песок насыпали: моргать больно, смотреть – тоже, но он не мог не смотреть. Во всяком случае, за стол пятого отряда. Дети опять суетились: Сашка махал руками, Пчелкин жужжал что-то соседке на ухо, та вскрикнула и подскочила. Очередь смотреть за ними во время завтрака, то есть не кушать во время завтрака, выпала Юре. Лена сидела рядом, тоже приглядывала, но не срывалась с места по любому поводу. А Юра поднялся и пошел разбираться. Он выглядел сонно, бледно и блекло. Уставшим голосом начал допрашивать девочку, в чем провинился Пчелкин. Вова видел, что эти разбирательства даются Юре очень тяжело. Пока Вова ковырялся ложкой в каше, пока Юра разбирался с хулиганом, а Маша смотрела на них, обалдуй Сашка доел и понес убирать за собой тарелку, а сверху поставил стакан. Его одернул соотрядник, Саша остановился над Юриным местом, сказал что-то другу на ухо и расхохотался над своей же шуткой. Вова понял, что Сашка сейчас махнет руками, что стакан качнется, вывалится из неглубокой тарелки и грохнется точно на Юрину, стоящую на краю стола. Только Вова открыл рот, чтобы рявкнуть, как стакан уже вывалился и полетел вниз. Брякнул об угол тарелки, та подлетела. Выплескивая кашу, снесла Юрин стакан с чаем и лежащую сверху ватрушку, перекувырнулась в воздухе и упала на пол. Юра молча смотрел, как со страшным грохотом одна половина его завтрака разлетелась на куски, а другая размазалась по серому кафелю. Вова ждал, что Юра закричит, но он лишь обратил на Сашку полный беспомощности взгляд, устало вздохнул и даже слова против не сказал. Видно, не выспался и так устал, что сил на злость попросту не осталось. «А теперь еще полдня будет ходить голодным», – проворчал про себя Вова. Ясно, что каша еще осталась на кухне, а вот ватрушки кончились – Вова уже спрашивал, хотел еще одну умыкнуть. Да ладно голодным, Юра, наверное, уже привык не-доедать. А вот таким печальным и отчужденным Вова не видел его даже вчера. У Вовы пропали последние остатки аппетита – так стало жалко Юру. Пока вторая вожатая Лена, отчитывая Сашку, строила отряд на выход из столовой, а Юра звал дежурных, чтобы убрали разведенный бардак, Вова завернул свою ватрушку в салфетку. – Возьми. – Он протянул ее Юре, когда тот вернулся с дежурной из третьего отряда. – Спасибо, но ешь лучше сам. – Не хочу, я наелся, – заупрямился Вова, тыча ватрушкой Юре в лицо. – Мне тоже хватит. – Бери, это тебе! Вова хотел сказать ему больше. Надеялся, что сейчас уйдут ребята и выговорится: «Все тебе: ватрушка тебе, тебе даже компот сейчас раздобуду. Все тебе, улыбнись только». Но за спиной послышалось Машино «кхе-кхе». – А тебе-то что надо? – спросил Вова угрюмо. – Ничего, просто тебя жду. – Меня? Зачем? – Так просто. – На кой черт я тебе нужен? – Воваа начал сердиться. – Вы обещали не встречаться и больше так не делать! – взвизгнула Маша. Юра вздрогнул и раздражëнно зашептал не дыша: – Маша, мы ничего не делаем. Но совсем не встречаться мы не можем. – Он развел руками. – Это же лагерь. – Так ты что, теперь еще и разговаривать нам запрещаешь? – вклинился Вова. – Володь, не начинай, – попросил Юра напряженно. – Пожалуйста. Не ссорьтесь. Только этого не хватало. – Он нервно качнул головой, резко моргнул, развернулся и стремительно пошел на кухню. Вова принялся помогать дежурной собирать с пола крупные осколки, исподлобья глядя на Машу. Та стояла, уперев руки в бока, пока ее за локоток не дернула Ксюша и не оттащила в сторону – к остальным ПУК. Воспользовавшись ситуацией, Вова рванул следом за Юрой. На кухне было тихо, только булькала греющаяся в чанах вода для мытья посуды. Вова сгрузил осколки в мусорный бак, прошел вглубь помещения и увидел Юру. Он стоял у плиты над огромным, будто котел, чаном. Лица было не разглядеть в клубах поднимающегося пара. Юра оцепенел, держа правую руку в воде так, что его кожа начала краснеть. – Эй, ты чего? Горячо ведь! – Вова шагнул к нему и уставился непонимающе. Юра резко обернулся – лицо тревожное, будто сведенное судорогой, глаза словно затуманены. Следом за непониманием Вову охватила тревога – чем бы он ни занимался, это очень странно! Потом нахлынул страх: «Что он делает? Зачем он это делает?» Пар заволок Юрино лицо, и Вова не видел его глаз. Вова сам будто плыл в тумане, растерянный, напуганный нереальностью происходящего. В какой-то миг ему даже показалось, будто пар холодный, и, чтобы проверить, Вова тоже сунул руку к чану, опустил почти к самой воде… – Ай! – Убери! Обожжешься! – Юра рывком отвел его руку в сторону от горячего. – Я ничего, я… закаляюсь. Его голос прозвучал так резко, что тут же вернул Вову на землю. Еще секунда – пар немного отлетел, пелена схлынула с Юриных глаз, показался его неожиданно спокойный и даже чуть отрешенный взгляд. – Но разве так закаляются?.. – усомнился Вова, но договорить не успел. – Я давно этим занимаюсь, а ты – непривычный, можешь навредить себе, – предостерег Юра в своем вожатском репертуаре, Вова аж выдохнул и окончательно пришел в себя. А Юра аккуратно взял его за запястье, поднес к губам, нежно сжал кисть и подул на нее, шепча: – Береги… – …руки. – Вова закатил глаза. – Себя, – улыбнулся Юра и быстро чмокнул его большой палец. Вова так смутился, что не нашел ничего лучше, чем отшутиться: – О, я слишком сильно себя люблю, чтобы… – Я тоже, – перебил Юра. Но Вова не успел понять смысла этих слов. – Вы чего это тут?! – прокатился по кухне возмущенный визг. Маша стояла посреди зала, и казалось, пар валит у нее из ушей, а не от воды. – Да ты заколебала уже!.. – Вова только зашелся, чтобы выплеснуть на нее всю свою злость, когда почувствовал недолгое, но очень горячее прикосновение к предплечью – Юра быстро сжал и отпустил его. – Хватит. Не надо опять, – негромко произнес он, но Вова, не дослушав, вышел. Ярость закипела в нем куда сильнее, чем вода в чанах, но, раз Юра попросил, он прекратил. Вова бы что угодно для него сделал. Все бы отдал ему: самое вкусное – ему, самое лучшее – ему, небо – ему, воздух – ему, музыка – ему. Весь Вова – ему. Все, что у него есть, было и будет. Все, что есть в нем хорошее и ценное, все лучшее и светлое, вся душа, все тело, все мысли и память. Все бы подарить, лишь бы Юра не был таким подавленным и нервным. Но Маша… Маша посмела запретить им даже говорить друг с другом! Если на протяжении всего вчерашнего дня она постоянно оказывалась рядом, то после сцены в столовой, видимо, решила преследовать в открытую, ходить за Вовой по пятам, не стесняясь и не таясь. Вова брел от столовой, слыша Машины шаги позади, и раздражался больше и больше. У них осталось всего два дня – сегодня и завтра, но даже эти крохи времени им нельзя было провести вместе из-за нее. Из-за нее приходилось только смотреть друг на друга издалека и вместо обожания испытывать жалость, а после Юриного странного поступка еще и тревогу. «Вот зачем он это делал? – волновался Вова. – Это он из-за нее. Все это из-за нее!» Каждый удар ее каблука об асфальт гремел в Вовиной голове набатом. От каждого ее вздоха гадкой судорогой сводило тело, будто он слышал не дыхание, а скрежет мела по стеклу. Нервы натянулись, как струны: «Теперь нам нельзя говорить…» За спиной стучали низкие каблучки. Шаг, еще шаг. «Решила, что может управлять нами?» Шаг, еще один и еще шаг. «Теперь ходит за мной. Запрещает стоять напротив него!» Шаг. Шаг. Еще один. «Нет уж. Хватит!» Вова больше не мог терпеть. Он рывком остановился посреди дороги. – Да что тебе от меня надо? – не в состоянии сдерживаться, закричал он. – Чтобы ты от него отстал. Он хороший человек, комсомолец, а ты урод и отморозок, ты его портишь! – Кто, я? А сама-то ты кто тогда? Не тебе решать, какой он и что с ним делаю я! – Не мне, а всем решать! Весь лагерь и так знает, каким он был хорошим, пока ты не прицепился к нему! – Мы – друзья, а друзья… – Это не дружба! – закричала она. – Ты сбиваешь его с пути, ты превращаешь его в психопата, ты совращаешь!.. Да, ты совращаешь его! – Да что ты вообще понимаешь?! Вова и сам удивился, но этот вопрос поставил Машу в тупик. Она покраснела и уставилась на землю. – Понимаю… представь себе. – Да ты влюбилась в него! – злорадно хмыкнул он. Маша уставилась на Вову, стояла не шевелясь. Вокруг проходили пионеры, и, чтобы они не услышали, Вова взял Машу под руку и отвел в сторону от дорожки. – Не трогай меня! – воскликнула Маша, когда Вова уже остановился. – А ты не лезь не в свое дело, тогда мне даже смотреть на тебя не придется. – Отстань от Юры, или все узнают! – Влюбилась, да? Ответь, да или нет? Одно слово. – Перед тобой не отчитываюсь! – Да или нет? – Да! Да! Доволен? Да! – И что, ты думаешь, если будешь следить и шантажировать, он полюбит тебя в ответ? Думаешь, это так делается? – Вова зло захохотал. – Твоего совета не спрашиваю. В последний раз говорю – отстань, или я все расскажу! – И чего ты этим добьешься? Ты хоть понимаешь своей тупой башкой, что с ним сделают, если обо всем узнают? Ты понимаешь, что сломаешь ему жизнь? Его из института, из комсомола, из дома выгонят. Он лишится всего, чего хотел, и все из-за тебя! Черт с институтом и комсомолом, а если хуже? Если дурдом или тюрьма, ты об этом подумала? Вова уже не мог остановиться, злоба больше не кипела внутри, а хлестала наружу диким потоком. До истерики остался один шаг. Вову трясло, тело его вообще не слушалось, и, не понимая, что делает, он схватил Машу за плечи и сильно тряхнул. Заорал в голос: – Ты думала о том, как он тебя возненавидит? Какими словами будет вспоминать? Этого ты хочешь? Так ты его любишь?! Маша тоже закричала, но от страха и этим взбесила Вову окончательно. Еще чуть-чуть – и он бы бросил ее на землю, но вдруг кто-то перехватил руку и грубо оттолкнул в сторону. Юра. Вова с Машей орали чересчур громко, неудивительно, что Юра услышал, доедая завтрак в столовой. Найти их тоже не составило труда – увидев среди кустов потасовку, сюда сбежалась половина детей со спортплощадки. Благо среди зевак не было руководства, только вожатые Лена и Ира Петровна. ЮрЮра оттащил брыкающегося Вову в сторону, Ира закрыла Машу собой. – Давыдов, ты что, сдурел?! – крикнула Вовина вожатая. – Ира! –рявкнул Юра. – Тон пониже зделай! – Юра, расскажи ей все! Расскажи! – заметив Иру, взмолился Вова. – Успокойся! – приказал Юра. – Ира, эта тварь в него влюбилась. Полсмены за ним бегала, а сейчас совсем с ума спятила – следит за ним и угрожает, что наговорит всяких бредней, если я не отстану. – Давыдов, да что с тобой? Ты сам-то в своем уме? – Юра, мне никто не поверит! Расскажи им все: что она за нами на реку бегала, как к тебе в комнату ночью лазила. Ну?! Юра отвел его в сторону и заговорил очень тихо: – У тебя истерика. Давай вдох-выдох, вдох-выдох, – пытаясь успокоиться, он и сам глубоко вдохнул и медленно выдохнул. Но Вова физически не мог дышать ровно, от злости трясло, глаза слезились. – Расскажи им, прошу тебя, – пылко прошептал он. – А ты выбора мне не оставил, теперь придется рассказать. А ты иди в медпункт, пей пустырник или что там Лариса Сергеевна даст. – Я никуда не пойду! – Володя, нам всем и так на ковер к Леонидовне. Пожалуйста, иди к врачу, пусть она подтвердит, что у тебя переутомление и нервный срыв. Скажем всем, что случилась истерика из-за спектакля и ты сорвался на Машу, потому что ходила за тобой. – Да не устал я! Я соскучился. Пожалуйста, пойдем вместе, тебе ведь тоже к Ларисе надо! Вот что ты делал на кухне? Зачем? – Сейчас это неважно. Иди в медпункт, надо, чтобы врач засвидетельствовала… – Пойдем вместе! – перебил, повторяясь, Вова. – У медпункта кусты есть, спрячемся там. – Володь, сейчас не до этого, вдруг Маша все расскажет? Не могу я уйти! При мне она, может, не станет болтать. А если станет, у меня хотя бы шанс будет что-нибудь сразу соврать. Иди один, пожалуйста. Не подливай масла в огонь, только хуже сделаешь. И Вова не стал подливать – посопротивлялся еще немного, но все-таки послушался. В медпункте рассказал, как и договорились: что у него, видимо, случилась истерика из-за спектакля и он накричал на Машу. На ковер, конечно, вызвали. Вова и там рассказал все по придуманной Юриной легенде. Странных, лишних и личных вопросов не задали, смотрели сочувственно, и даже Ольга Леонидовна не сердилась. Сердились на нее – нечего так сильно детей перенапрягать. Вова узнал в приемной, что Юра с Ирой тоже были. Что позже, конечно, приглашали и Машу. Но вроде бы руководство не стало поднимать шума. И это хорошая новость – значит, не проболталась. Пока. Еще одно доказательство того, что о происшествии пока никому ничего неизвестно, предоставили ПУКи. Только Вова появился на крыльце кинозала после ковра, как Ксюша призывно замахала руками, крича: – Вов, Вовчик, пойди сюда! Вэва хмуро взглянул на нее и помотал головой, но Ксюша, а за ней и Ульяна с Полиной поднялись и побежали к нему. Взяли под локти и завели в уголок возле сцены. – Что у вас случилось? – зашептала Ксюша. – У вас что-то случилось! – закивала Ульяна. Полина же молча уставилась полными азартного любопытства глазами. – Да так. Не хочу говорить. Это личное, девчат. – Да ладно, мы же все равно узнаем, – попыталась убедить Ульяна. – Это ведь Сидорова что-то отчебучила, да? – спросила Ксюша. Полина закивала, подбадривая. – Да просто поссорились мы с ней, – махнул рукой Вова. – Ничего особенного. – Из-за скрипки? – Ксюша сощурила хитрые глаза. – Ой, ну тогда это скучно, – протянула Ульяна. – Володя, но ведь завтра же последний день! – неожиданно вклинилась Полина. – Помиритесь! Обязательно помиритесь! Послезавтра ведь уже все, по автобусам и домой. Не надо расставаться на такой ноте. – Кстати о нотах! Вам ведь завтра играть вместе! – поддакнула Ульяна. – Не вместе, а по очереди. И всего один раз, – раздраженно объяснил Вова. – Будто вы не знаете. – Кстати, Вов! – оживилась Ульяна. – А ты можешь сыграть что-нибудь из мюзикла «Юнона и Авось»? Всего разочек, пока репетиция не началась. – Нет, я ничего оттуда не знаю. – Тогда что-нибудь из эстрадной музыки. «Последний раз» «Веселых ребят», например? Очень хочется попеть, ну сыграй, а! Давай: «Время пройдет, и ты забудешь…» – запела она, пританцовывая. – Извини, Уль, совсем нет настроения. Как-нибудь потом, ладно? Или… или вон Митька пришел. – Вова обернулся и заметил на себе полный зависти Митькин взгляд. – Его попроси, он тебе на гитаре что хочешь забацает. Отвязавшись от ПУК, Вова сразу бросился к Юре. Пока Вова разговаривал с девчонками, тот вернулся в кинозал и уже сидел на зрительском кресле в центре первого ряда. – Растрепала про нас? – спросил Вова с ходу. – При мне ничего такого не говорила. – А у директора? – Не знаю. Но если бы проболталась, меня бы тут уже не было. Директору рассказать у нее вряд ли смелости хватит. Меня другое волнует: потом они с Ириной вдвоем ушли… – Думаешь, ей сдала? Дверь скрипнула, на пороге появилась заплаканная Маша. Юра, ничего не ответив Вове, поднялся и ушел на сцену. Но Вова и без слов понял: могла. Но убедиться в этом не получилось – некогда. Помучив «Лунную сонату», Маша принялась помогать Ксюше с костюмами и провозилась до самого вечера. Юра до наступления темноты прогонял с актерами сцены и оттачивал реплики. Вова играл, потом дорисовывал декорации и готовил реквизит к спектаклю. Он заставил себя снова переключиться в режим робота – хорошо, что работы было хоть отбавляй и найти, чем занять себя, не составляло труда. Ночью пошел мелкий дождь. Вова не спал. Действие выпитого утром пустырника закончилось еще к обеду, а ночью, только Вова лег в кровать, с трудом сдерживаемое волнение охватило его снова и стало мучить сильнее, чем днем. «Рассказала или нет? Кому? Ире?» Стараясь отвлечься, Юрка принялся болтать с ребятами, собравшимися мазать девчонок зубной пастой. В спальню первого отряда умудрился пробраться и радиоведущий Митька. Всей компанией они сидели на кроватях, грели тюбики под мышками и перешептывались. Звали и Вову, но он отказался. – Ну и зря, такое веселье пропустишь! – Митька предпринял последнюю попытку его убедить. – Молча мазать и стараться не заржать – где ты тут веселье нашел? На результат смотреть веселее, если, конечно, это «Поморин». – Нет у нас «Поморина», Ирина отобрала. Эх, как жаль-то… – пригорюнился Паша. – Во вы даете! – Покачав головой, Вова полез в чемодан. – И в чем тут соль – мазать обычной пастой? Но вам повезло, самая лучшая на свете паста есть у меня! Под всеобщее ликование он вынул целых два тюбика «Поморина». – По гроб жизни, Вовец!.. – Митька прижал руку к груди и раскраснелся от радости. – Осторожнее жертву выбирай, – напутствовал Вова. Он догадался, кого Митька хочет намазать. – Завтра спектакль, и кое-кто с ума сойдет, если ей придется выступать с раздражением в пол-лица. – Я ее успокою… – Митька подмигнул. – Ну-ну, успокоишь. Для начала говорить при ней научись. Митька терял дар речи, стоило ему только увидеть Ульяну. Но, ясное дело, парней уверял, что все у него идет строго по плану. – Машу разрисуй от моего имени, – шепнул ему Вова напоследок. В ответ тот снова заговорщицки подмигнул и скрылся за дверью. За ним на цыпочках вышли остальные. Вова упал на кровать. Напряженно вслушиваясь в глухой стук капель о крышу, смотрел в темный потолок. Оставшиеся в отряде ребята не давали уснуть: то храпели, то скрежетали зубами во сне. Последнее раздражало ужасно, но заставить себя не обращать на скрежет внимания Вова никак не мог. Он взбивал тонкую подушку, ворочался с боку на бок, боролся с упрямо лезущими в голову мыслями, но ежеминутно проигрывал в этой борьбе. «Как долго мы не были вместе и сколько еще не будем? Завтра последний день смены… Завтра – конец! Нет, к черту эти мысли, лучше зубовный скрежет Ватютова». Ватютов застонал, повернулся на другой бок и наконец умолк. А дождь то утихал, то усиливался. «Лишь бы дождь к утру кончился. Завтра костер. Будет весь лагерь. Может быть, затеряемся там и поговорим? Может быть, хотя бы попрощаемся? Как это глупо – избегать друг друга из-за этой дуры! Чтобы ей так же, как мне, из-за какой-то ревнивой тва…» Вова замер, прислушался – вдруг в хаосе звуков пробился ритм. Вдруг пропал. Спинка его кровати упиралась в подоконник. Вова сел, повернулся левым ухом к окну – не послышалось ли? Не послышалось, кто-то действительно барабанил по стеклу. Он выглянул – в темноте, едва разбавленной грязно-желтым светом фонаря, стоял некто, как ниндзя, закамуфлированный в черное: брюки, куртка, капюшон... блеск карих глаз. Юра! Увидев Вову, тот с облегчением опустил плечи. Вова едва сдержался, чтобы не подпрыгнуть от радости, и прижался носом к стеклу. Поднял руку, хотел открыть окно, но Юра яростно замотал головой, полез в карман и вынул лист бумаги. Прижал его к стеклу и подсветил часами сбоку. «Недострой. Сейчас.» – прочитал Вова и кивнул. А Юра, прежде чем прошмыгнуть в кусты, одними губами, но разборчиво произнес: «Жду тебя там». Вова собирался, как учил отец – по-солдатски, пока горит спичка. Спешил еще и потому, что Митька с ребятами вот-вот должны были вернуться, а лишние вопросы Юрке ни к чему. Он так торопился, что надел первое попавшееся под руку – теплый свитер и легкие шорты, но не забыл о главном – самому по-шпионски облачиться в куртку с капюшоном. Он по-шпионски заглянул в окно девчачьей спальни, убедился, что Машу мажут пастой, и по-шпионски же оглядывался весь путь до нового корпуса, боясь заметить ее где-нибудь в кустах. Его охватила настоящая паника, хотя Вова точно знал, что Маша спит в отряде. Ведь если бы она не спала, подняла бы чудовищный визг, стоило парням только шагнуть к девочкам в спальню. К строящемуся корпусу почти от самого начала аллеи пионеров-героев вела тропинка. Протоптанная, но очень узкая, она уходила в лес и петляла между деревьями. Вова не взял с собой ни зонта, ни фонаря и, с трудом пробираясь к забору, окружавшему новострой, то тонул в лужах, то запинался о кочки. Пустой четырехэтажный корпус в безлунную дождливую ночь выглядел серым гигантским пауком с десятком пустых глазниц-окон. До двенадцати здесь работали фонари, но времени было далеко за полночь, и ни единого лучика света не падало на разбросанные по двору куски арматуры, бухты кабелей и какие-то трубы, кажущиеся в темноте кривыми паучьими лапками. Высокие ворота были не заперты и, скрипнув, открылись, но Вова, пересекая необитаемый двор, сомневался: правильно ли понял, что надо встретиться сейчас и здесь? На Юру это не было похоже. Узкая дверь парадного входа легко поддалась. Вместо теплого, присущего прогретому жилому дому воздуха Вове в лицо ударил сырой и холодный поток. Темнота здесь царила полная, плотная, даже осязаемая. Продвигаясь по ней медленно, с усилием, будто в воде, Вова брел куда-то вперед. Вдруг под ногами что-то зашелестело, и он посмотрел вниз. Не сразу, а как только привыкли глаза, увидел, что на полу, размывая тьму, проявляется фотографическим снимком узкая бледно-серая полоса, ведущая вперед. Будто лунная дорожка из детских страшилок, она светилась на черном фоне. Но совсем не как лунная, дорожка то стелилась ровным лучом, то резко расширялась, то слишком сужалась, то петляла туда-сюда, кое-где становясь светлее, кое-где зияя темными провалами. Чтобы сообразить, что это на самом деле, Вове пришлось присесть и присмотреться. Все оказалось обыденно – кто-то разложил по полу газеты. Вовин взгляд уцепился за один из заголовков «Правды» за шестое мая этого года: «Станция и вокруг нее: наши специальные корреспонденты передают из района Чернобыльской АЭС». Гадая, для него ли выложили эту дорогу указателем или разбросали газеты ради чистоты, Вова брел по ней как по единственному видимому в коридоре. Время тянулось медленно, в голову лезли странные мысли, будто, шагая по газетам, Воыа шагал по времени. Ведь у каждой газеты была дата, у каждой статьи – тема, на каждой странице – событие. Дат Вова не видел, и тем страннее было перешагивать одно и замирать на другом: страницы, а с ними будто бы сами события и фотографии людей прилипали к подошве, приклеивались к нему самому и не желали отпускать. «В жизни ведь так же бывает, – философски заметил Вова. – Вот бы тут были газеты из будущего. Пусть не очень далекого, а так, хотя бы за лето восемьдесят седьмого… Или через пять лет, или через десять. А через двадцать?..» Не закончив мысли, Вова повернул направо и оказался в комнате. Успел отметить только, что здесь довольно холодно, хоть окна и застеклены, как кто-то стремительно бросился к нему и обнял. Конечно, это был Юра. Вова узнал его запах, узнал и тепло. Какое-то оно, Юрино тепло, особенное, совсем родное и узнаваемое. Хотя такого ведь не бывает – нельзя узнать по теплу. Они молчали. То бережно обнимали, то жарко стискивали друг друга. Утыкались то носом, то губами всюду, куда достанут: в щеки, они у обоих были холодными, в шеи – те были теплыми, в мокрые волосы. К Вовиному лицу постоянно прилипали Юрины прядки, и очень мешали свои очки. Но он думал, что пусть бы каждую минуту до конца жизни прилипали, щекотали и мешали, ведь это Юрины волосы, ведь это он! Вова радовался бы любому неудобству, только бы оно напоминало о нем. Лишь обняв его, Вова осознал, как сильно скучал. Воображая их встречу, он и представить не мог, что сердце зайдется так сильно и что глаза защиплет, а дыхание схватит. Не ожидал, что от всего этого он не сумеет выдавить ни единого слова, а когда попытается и сможет, то не найдет что сказать. Но если даже найдет, если произнесет хотя бы крупицу из того, о чем на самом деле думает и что чувствует, то расплачется. А плакать – это стыдно и ни к чему. Так Вова и стоял, надрывно дыша, сжимая и прижимаясь, молча, боясь каждого звука – вдруг прервет это горькое счастье, вдруг сломает его, вдруг их разъединит. – Сколько же времени мы потеряли! – едва слышно простонал Юра. – Да, потеряли. И много, – кивнул Вова и потянулся к его губам. – Но ведь ты ей слово давал, что больше не будешь со мной… Юра чуть наклонил голову и тоже привлек его к себе, но, услышав последнее, отпрянул и ехидно хмыкнул: – «Слово дал»… Пф! Вот именно, это всего лишь слово! Пустая условность и ничего больше. И к тому же кому я его давал? Никому. Она ведь мне никто. – Так ты и не собирался его держать? – удивился Вова. – Нет, конечно, – ответил Юра, прижимаясь своим лбом к его. – И не смотри на меня так. Будто ты сам никогда не нарушал обещаний… Но знаешь… – Он хотел сказать что-то еще, но передумал. Или не решился? – Давай сядем? Убрав одну руку, второй продолжая обнимать Вову, Юра повел его в дальний угол пустующей комнаты. Там на полу возле окна, образуя подстилку толщиной в палец, была разбросана кипа газет. Здесь можно было сидеть, лежать – места мало. И ребята опустились на колени на пол друг напротив друга. – Володя, сейчас я расскажу тебе кое-что нехорошее, но важное. Мне неприятно говорить это, поэтому не перебивай, ладно? – Что случилось? – всполошился Вова. – Я считаю, что… – произнес Юра и замялся. Перебивать его и не нужно было. Он и без вмешательства Вовы делал большие паузы, долго собираясь с мыслями и подбирая правильные слова. – Я думаю, что, наверное, Маша права. Наверное, все это к лучшему… Ну, в смысле все: и что она нас поймала, и что мы так долго не виделись, и что завтра разъедемся по своим сторонам… Нет, Вове не показалось, в этой комнате действительно стояли лютый холод и сырость. Он бы даже не удивился, если бы пар пошел изо рта. Или, наоборот, это в нем все замерзло? – Что? – не веря своим ушам, выдавил Вова. – Да я представить не могу, как буду дальше жить без всего этого, а ты говоришь – к лучшему! Как это может быть к лучшему?! – Это к лучшему для тебя. – ответил Юра и снова надолго замолк. Вова уставился на него так, будто увидел впервые. Юриины слова не имели смысла, Вова просто не поверил им. Он хотел сказать многое, но в то же время понимал, что лучшее, что он может сделать сейчас, – это промолчать. Юра продолжил спустя бесконечно долгую минуту: – Я много думал о нас и о себе. И, конечно, о том, что могут сделать с моей ненормальностью. Это ведь ненормально, Володь! Что бы ты ни говорил, Маша права – это против природы, это психическое отклонение. Я читал об этом кое-что, что удалось найти: медицинский справочник, дневник Чайковского и статью Горького. И знаешь, то, что мы делаем, – это правда плохо. Настолько плохо, что даже ужасно! – Ужасно? – обалдел Вова. – Обнимая меня, ты чувствуешь себя ужасно?! – Да нет же, не в этом смысле! Как бы объяснить?.. – Он задумался и вдруг воскликнул: – Это вредно! Да, именно вредно. И не только для тебя и меня, а даже для общества! Вот, например, фашистская Германия. Горький писал, что тогдашние немцы – сплошь педерасты и именно педерастия есть зерно фашизма. «Уничтожьте гомосексуалистов – фашизм исчезнет» – так и писал. Это исторический факт. – Но ты не такой, как они. И я не такой! Просто так сложилось, что мы встретились и… вот, – с жаром выпалил Вова. Ему будто проткнули мозг раскаленной иглой, когда он услышал это некрасивое гадкое слово – «педерасты». Противное, ужасное слово! Но Юра, противореча сам себе заявил: – Но с другой стороны, в фашистской Германии этих «педерастов» ссылали в концлагеря. Вова удивленно выгнул бровь. Чего это он? – Откуда ты это знаешь? – Я еврей все-таки, про концлагеря немного наслышан. Но достоверно об этом все равно ничего не известно. Даже книг в СССР о таком нет нигде. Только заметка в медицинском справочнике, что это психическое, и статья в Уголовном кодексе. – И? – Вова не мог поверить в реальность происходящего. Он чувствовал какой-то подвох. Что это с Юрой? Он позвал его среди ночи и просто вывалил все это разом. Он не задавал вопросов, не советовался, не делился переживаниями, а утверждал. Зачем? Чтобы образумить Вову? «Статья в Уголовном кодексе» – зачем эта статья им двоим сейчас? Вова потряс головой и выдал Юре единственный хотя бы относительно здравый вывод: – Ты думаешь, что Маша рассказала кому-то и тебя отправят за это в тюрьму? – Нет, не думаю, это ведь еще надо доказать. Да и тюрьмы я не боюсь, я за семью боюсь, понимаешь? И поэтому решил… Я, как приеду… я боюсь, что расскажу обо всем родителям, что они найдут доктора, который это вылечит. Стены будто покрылись инеем и засверкали, ослепив Вову в полнейшей темноте. Иней пополз по полу и коснулся его ног. – И ты хочешь лечиться? – прошептал Вова. – Где, как? Если психическое, то тебя же в дурдом положат! – Нет, не хочу. Я много времени потратил и немного узнал о том, как это лечат. И... Это страшно. Если вкратце, то там показывают фотографии мужчин… ну, вроде тех, что ты видел в журнале… и колют... Раотное...Это повторяют много раз, и в результате должен выработаться рвотный рефлекс... Блестящая ледяная корка поползла по коленям, схватила живот и грудь. – С ума сошел? Ты собираешься в одной палате с психопатами лежать? Ты же нормальный, а с ними ты на самом деле с ума сойдешь! – Нет! Но... Я же не нормальный! Мне это жить не дает, Володя! Я хочу все забыть. – Ты хочешь забыть… меня?! Вот так вот просто выбросить из головы, и все?! – Не просто, Володь… – Ах ты… да ты… Друг, да? Предашь меня, да? Я… я вообще не понимаю, что происходит. Почему ты говоришь мне все это? Чтобы я отстал? Вова вскочил на ноги и потопал к дверному проему, но Юра бросился за ним и схватил за руку: – Подожди! Володь, ну пойми же ты, все очень серьезно, так серьезно… Я ведь даже тебе врал, Володя, прямо в глаза! Не могу больше. Ты, наверное, уйдешь, как узнаешь правду, но пожалуйста, хотя бы дослушай до конца... Вова замер на месте – «я ведь даже тебе врал». Он не раз чувствовал между ними не то чтобы ложь, а некую завесу недомолвок. Того, что не давало им стать еще ближе, о чëм Юра знал, но не говорил Вове. Или говорил, но не все. Решение уйти было импульсивным. Вова не хотел уходить, но и остаться был не в силах и долго решался, выслушать ли, боялся – вдруг станет еще больнее, вдруг он пожалеет о том, что завеса падет. Пока Вова решался, Юра начал шепотом: – Ты правильно говорил, никакой ты мне не друг. Мы только встретились с тобой, и все так завертелось, что я даже не понял, когда именно это произошло. – Вдруг его голос сел. В такой кромешной темноте Юра никак не мог разглядеть Вовиного лица, но, видимо, не желая даже смотреть в его сторону, отвернулся и произнес четко и громко: – Я влюбился в тебя. Услышанное ввело Вову в ступор. Полное эмоциональное отупение сковало и мысли, и чувства. Он хорошо расслышал и понял его слова, но уложить их в голове не получалось – как это влюбился? Вдруг иней стал таять. Потеплело сначала внутри, а потом снаружи. А Юра сипло продолжал, и с каждым словом его шепот становился жарче: – Так в девушек надо влюбляться, как я влюбился в тебя! И все это время хотел от тебя того, чего нормальный хотел бы от девушки: нежностей всяких, объятий, поцелуев и прочего. Я опасный человек! Я сам для себя опасен, но для тебя особенно! «Прочего…» Вова тоже фантазировал об этом «прочем». Но он считал, что эти вопросы никого, кроме самого Вовы, не касаются, ведь это только его тело, а значит, проблема тоже только его. К тому же, как ее решить, Вова знал. И Юра вроде бы был совершенно к этому непричастен. Да, он – объект желаний, но это вовсе не значило, что Вова станет их воплощать. Конечно, он давно знал, что «прочим» можно заниматься просто так, для удовольствия. После журнала он догадался, что этим можно заниматься не только традиционно. А позже сообразил, что это возможно не только с девушками. Но чтобы это касалось их с Юрой, чтобы они могли этим заниматься? Нет, это лишнее. Вова и сам мог справиться со своими проблемами. По правде говоря, он это и проблемой-то не считал! А Юра считал и, видимо, сам справиться не мог. Он так отчаялся, что был готов забыть все, а значит, и Вову тоже. Но Вова не мог этого допустить! Юра очень боялся своих желаний. Но не потому ли, что жаждал их воплощения? Не потому ли рассказал Вове о них, что подсознательно хотел, чтобы Вова сам подтолкнул его к «этому»? Чтобы Вова убедил его, что, в сущности, в «прочем» нет ничего опасного? И что, скорее всего, наоборот, это счастье – доверить себя тому, кто любит? Наконец Вова пришел в себя. Брови поползли на лоб – Юра влюбился! Тяжелые мысли исчезли, будто их и не было. Юра влюбился! Разве во всем мире есть что-нибудь важнее этого? Нет! Будущее, страхи, ненормальность – все это ерунда, они ничего не значат и ничего не стоят, если он влюбился. Для «нормального», по его мнению, человека это было бы абсурдом, но Вове стало так радостно и так захотелось смеяться, что он не выдержал. Хохотнул и силой развернул Юру к себе лицом, толкнул на лежанку из газет и прыгнул на него сверху: – Чой-то я должен тебя бояться? Что ты мне сделаешь – заобнимаешь до смерти? Да пожалуйста, обнимай сколько угодно. – Дело не в том, что сделаю – ничего я тебе не сделаю, – дело в том, что хочу сделать. Как маньяк какой-то… Плохой из Юры вышел маньяк. Невозможно было всерьез воспринимать угрозы того, кто сидел на полу, безвольно придавленный сверху Вовой. – И что именно? – Вова все понял, но хотел, чтобы Юра признался. – Это неважно. Все равно ничего не будет. – Но Юра сопротивлялся только на словах, на деле же не шелохнулся. – Нет, важно! Скажи мне – что? – Я не хочу и не буду причинять тебе вред! Володя, ведь это вред! Это осквернение и кощунство! Я ни за что не… – Что «это»? Это? – Вова залез рукой ему под рубашку. – Володь, не надо! Юра не выдержал. Грубо схватил Вовину руку и оттолкнул его от себя, потом поджал колени и спрятал лицо в ладонях. А Вова, окрыленный счастьем – Юра в него влюбился! – отказывался возвращаться на землю. Но вид готового расплакаться Юры остудил его пыл. Вова попытался взглянуть ему в глаза, но между пальцами смог рассмотреть только нахмуренный лоб. – Ну зачем ты так, Юр… – Он провел рукой по его волосам, но вместо того чтобы успокоиться, Юра вздрогнул и разозлился. – Неужели ты не понимаешь? Неужели не осознаешь, к чему это может привести? Ты не такой, как я. У тебя еще не все потеряно! – Юра отнял руки от лица и посмотрел Вове в глаза. – Володя, обещай, – не для вида, а искренне, дай такую клятву, которую никогда не нарушишь, – обещай, что я останусь у тебя единственным. Обещай, что, как вернешься домой, возьмешься за ум и влюбишься в хорошую девушку-музыкантшу. Что не будешь как я. Что ни на одного парня никогда не посмотришь так, как смотришь на меня! Я не хочу, чтобы ты был таким. Это горько и страшно, ты не представляешь, как это страшно! – Неужели ты так сильно себя ненавидишь? – прошептал в изумлении Вова. – Неужели тебе все равно? Я же больной, я – урод! У Вовы зачесались руки влепить ему пощечину, чтобы очухался наконец и прекратил себя оскорблять. – Нет, мне не все равно, – вместо пощечины он обрушил на Юру поток отрезвляющих слов. – Но знаешь что? Когда ты сам – никто и тебе нечего терять, потому что у тебя ничего нет, все эти ужасные мысли очень быстро забываются и приходят другие мысли – трезвые и правильные. Вот, например, я смотрю на тебя и думаю: а что, если они ошибаются? – Глупости – не могут ошибаться все! – А вдруг? Я же вижу, какой ты, я же тебя знаю. Это я! Я могу быть неправильным и сумасшедшим, но не ты! Ты самый лучший на свете, ты самый хороший человек, ты умный и правильный. Это я испорченный, я какой угодно, я виноватый во всем, но не ты! Я привык быть во всем виноватым, и от новой вины ничего не будет, это всего лишь капля в море. – Ты несешь какую-то чушь. Вова не стал отвечать. Чушь? Если Юре станет хоть чуточку лучше, Вова был готов нести и чушь, и ответственность, готов был врать и скрываться. Но неужели Юре всего этого не было нужно, неужели он хотел избавиться от того, что Вова столь беззаветно стремился ему отдать? Нет. Вот это настоящая чушь! Но было больно смотреть на Юру, такого подавленного, почти смирившегося с неизбежным. Было страшно задумываться о том, что он мог с собой сделать. И жалко его было очень. Так сильно, как себя не бывало жалко. Вова слез с него и уселся рядом. Обнял и положил голову ему на плечо. – А что, если я скажу, что тоже люблю тебя? В ответ Юра даже не шелохнулся. Чуть погодя выдал холодным тоном: – Тогда лучше не говори. – Уже сказал. – Об этом тебе лучше забыть. Вове будто ножом по сердцу прошлись. Как бы Юра ни боялся, как бы ни страдал, неужели не понимал, что слышать его слова попросту больно? – Я в таком тебе признался! Неужели ты даже не рад? – ужаснулся Вова. Юра не ответил, но улыбнулся. Заметив, Вова продолжил пылко: – Тогда я еще скажу. Я тоже во многом сомневаюсь, тоже много не понимаю, но одно знаю точно – нельзя разрушать то, что построено. Если все закончится сейчас и так, как сейчас, – ничем, я всю жизнь буду об этом жалеть. – Нет, ты будешь мне благодарен. Это сейчас ты упрямый, а потом поумнеешь и поймешь, что все правильно. Ведь я же говорю тебе это не просто так, я больше тебя знаю. – Больше знаешь? Так расскажи! Расскажи уже наконец, что ты там такого знаешь! Вечно меня поучаешь, а чтобы рассказать как есть – глуп еще Давыдов, поумнеешь, сам поймешь! – Неправда. Наоборот, именно ты поймешь меня лучше всех. Просто я не хотел тебя пугать и… разочаровывать? – Тогда признавайся! Что у тебя было? Что это была за старая и скучная история? Юра обреченно вздохнул и начал: – Ты не первый, к кому у меня возникло это. Первым был мой двоюродный брат. – Он внимательно посмотрел на Вову, ожидая реакции, но тот просто кивнул и скомандовал: – Говори. Хуже уже не будет. – Ну, это мы еще посмотрим… Ладно. Брат приехал поступать в университет. Мы не виделись много лет, я успел даже забыть, как он выглядит, и тут вижу его. Он вырос, стал таким… не знаю, как сказать, особенным. Он старше меня, и я всегда к нему тянулся и хотел быть похожим. А тогда увидел и обомлел – он стал даже лучше, чем был. Все связанное с ним казалось мне хорошим и важным. Я себя не помнил, когда он находился рядом. И вдруг возникло оно. И не к кому-нибудь, а к брату! – Он отвернулся к окну, прижался виском к стене и произнес в отчаянии: – Ты только вдумайся, Володь, насколько я отвратительный! На что эта мерзость внутри способна меня толкнуть, ведь это же был мой брат! Моя кровь, родня, сын отцовского брата, у нас даже имена одинаковые – он тоже Юрий и тоже Коневв, отчества только разные… – Ты рассказал ему? – глухо спросил Вова. – Нет, конечно нет. – Теперь Юра заговорил тихо. – О брате я никому не рассказывал и вряд ли расскажу, даже родителям. Тем более им. Такого ужаса, как тогда, я никогда не испытывал и вряд ли когда-нибудь испытаю. Потому что еще больший страх – это уже за гранью, это просто разрыв сердца. Просыпаясь утром, я смотрелся в зеркало и на полном серьезе не понимал, почему еще не седой. Я не шучу и не преувеличиваю, Володь. Я стал бояться себя, стал бояться других ребят – вдруг эта мерзость проснется от них? А потом стал бояться вообще всех. Я ведь не всегда был таким замкнутым, как сейчас, пусть и пытаюсь это скрыть. И я не ненавижу людей, я их сторонюсь, потому что боюсь – вдруг заметят во мне это. Ты просто не знаешь, насколько мне было плохо. Чего я только не делал, вымещая на себе всю злость и отвращение. Меня просто тошнило от самого себя, причëм буквально. Я ненавидел своë тело, поэтому вечно резал себя, однако это было очень заметно, но хотя бы действовало! А потом чуть не дошло до того, что я стал наркоманом. Представь, в четырнадцать лет стать конечным наркошей, из за этих чувств. Я от этого хочу тебя уберечь. Что бы ты не страдал так же, как страдал я, понимаешь? Вова не знал, что ему ответить и надо ли вообще отвечать. Он заставил Юру оторваться от стены, обнял обеими руками, крепко прижал к себе и, погладив по плечу, притих. Дождь за запотевшим стеклом упрямо накрапывал, была уже глубокая ночь, а он все шел и шел. Юрино дыхание, недавно надрывное, постепенно стало выравниваться. Он начал успокаиваться и, может быть, даже задремал – Вова не проверял, боялся потревожить. Вове и самому хотелось спать, но для сна сейчас был не лучший момент. Он и не спал, и не дремал, просто расслабился. Левая рука случайно сползла Юре на живот. – Володя, это провокация? Я же просил, убери руку. Я запрещаю трогать там. Вова вздрогнул от неожиданности и рассердился – как это запрещает? И, насупившись, высказал: – А я запрещаю совать руки в кипяток! – Ой, да ну тебя. – без борьбы сдался Юра. – Завтра костер, – сказал Вова, поглаживая Юрин живот сквозь рубашку. – Ты это вообще понимаешь? Завтра мы увидимся в последний раз! Может быть, даже в самый последний раз в жизни! Юра хмуро посмотрел сперва на его руку, затем Вове в лицо. Тот понял его недовольство. – Ладно, как скажешь, я уберу руку. Но знаешь что? За эту смену я оставил в «Ласточке» так много, что не сосчитать. Да я оставил тут половину себя! И когда я вернусь домой, больше всего на свете буду жалеть о том, что убрал руку. И не говори, что это ради меня! Что это во благо и я буду благодарен, что ничего не было, и что ты будешь благодарен, что ничего не было. Ты же сам в это не веришь! Юра вспыхнул: – Да конечно я в это не верю! Оказалось, он не успокоился – только притворялся, а на самом деле, видимо, опять о чем-то раздумывал и теперь вылил на Вову все свои мысли разом: – Ты говоришь про какое-то «завтра», а посмотри на время – уже пятница наступила. Костер уже сегодня. Сегодня – конец. Как только мы разъедемся, я на стену полезу от тоски! – Он прерывисто выдохнул: – Володя, но пойми же ты меня! Я так запутался, так устал от сомнений и метаний! Бросить бы все, как сказал, пойти и вылечиться. Но только решусь, как снова швыряет в крайность – я больше всего на свете не хочу, чтобы то, что у нас есть сейчас, заканчивалось! Потом думаю о тебе и снова боюсь – не хочу, чтобы с тобой произошло то же самое… Вова прервал его: – Поздно боишься, оно ведь уже произошло! По-другому, конечно, не как у тебя, но все-таки. Сто раз тебе говорил, уже не знаю, какие еще нужны слова. Юра, если бы не ты, я бы не начал снова играть! Музыка вернулась именно благодаря тебе! Добро и смысл вернулись, и это значит, что ты не можешь быть злом. И сегодня никакой не конец, если ты сам этого не захочешь. Юра, ведь я – не брат. И со мной по-другому будет. Я понимаю тебя, и я… я люблю тебя. И не из книжек теперь знаю, как это трудно – стать первыми друг для друга и как тяжело ими быть. Зато оставаться – проще простого. Давай сделаем так, чтобы ими остаться? Мы ведь в первую очередь друзья, и я не предам тебя и не брошу. Буду писать и поддерживать. Пока Вова говорил, Юра смотрел на него, не моргая. В его глазах читалось, что он очень хочет верить этим словам, хочет верить, что все у них получится. – Я тоже буду тебе писать.– наконец улыбнулся он. – Ни одного письма не пропущу. Буду два раза в неделю писать или даже чаще и даже без поводов. – Вот видишь! Эти разговоры – правильные. – Твоя правда. – Юра усмехнулся: – Лезть на стену хочется уже не так отчаянно… Вова совершенно замерз и, чтобы согреться, вытянул покрывшиеся гусиной кожей ноги и принялся их растирать. – Кстати! – вспомнил он. – Неужели Чайковский в своем дневнике тоже писал, что этих педерастов нужно истреблять? – Нет, – хмыкнул Юра. – Он как раз таки им и был. Тогда за это в тюрьму не сажали, но он тоже от этого мучился. Называл это чувством «Z» и писал… – Вот видишь! – перебил Вова, чтобы не дать Юре снова пуститься в разговоры про страдания и мучения. – А он войн не развязывал. Наоборот, он был гением. – Вова хотел воскликнуть на слове «гением», но клацнул зубами от холода и поежился. Юра, конечно, заметил, что Вова замерз, и принялся стягивать с себя куртку, видимо, собираясь накрыть ею Вову, но тот помешал: – Лучше потереть. Юра, ехидно сошюрив глаза, кивнул и положил руки на его лодыжки. Какие теплые у него оказались ладони – будто бы совсем не холодно вокруг! Он принялся растирать Вове ноги. Тот чувствовал, как по телу расходится тепло, не простое, а то самое тепло, Юрино. От наслаждения он прикрыл глаза и не заметил, как Юра наклонился вперед, но почувствовал жар на коленке. Она так замерзла, что губы Юры на ней казались обжигающе горячими. Уставившись на него, Вова замер, не смея даже шелохнуться. А тот, перехватив его взгляд, улыбнулся, медленно выдохнул ртом, обдав новой порцией жара Вовину кожу, и потянулся с поцелуем к другой коленке. Вова не выдержал – положил руки ему на плечи, потянул на себя, попросил: – Поцелуй меня. По-взрослому. Как в лодке. – Юра, не нужно… Не буди во мне… это. У тебя и без поцелуев слишком хорошо получается меня будоражить, я потом по полночи не сплю. Я не хочу опять распускать руки и раскаиваться. – А я хочу! И ты сам… будишь, целуешь меня тут… в коленки! Юра, округлив глаза на мгновение, закрыл и их сокрушенно покачал головой: – Да, прости, я не хотел… Боже, я ведь совращаю даже самое невинное… – Хватит винить во всем себя! – взорвался Вова. – Ты постоянно взваливаешь на себя ответственность и вину, которой нет! Разве плохо то, что мы делаем? Разве кому-нибудь это вредит? – Нет, но Маша может рассказать. – О чем? Она же даже не знает, где мы сейчас. Дрыхнет там в отряде, видит десятый сон. Слушай, я не хочу из-за нее портить последний день. Юра, он же последний! А вдруг мы больше никогда не увидимся? Вдруг и правда… – И все равно не надо. – Юра прижал Вовину голову к плечу. – Это выльется в неприличное. А я несу за тебя ответственность. – Да ешкин дрын! Вот прямо сейчас ничего тебе не скажу, пойду и совершу что-нибудь плохое, какой-нибудь акт вандализма. И что тогда? Юра, хватит носиться со мной как с маленьким. – Давай хотя бы не сейчас, ладно? Я еле заснул тогда, после лодки. Завтра рано вставать, а мы и так засиделись уже. – Ну так завтра уже наступило, – улыбнулся Вова. Он согрелся, а Юра притих. Видимо, опять поглощенный какими-то новыми переживаниями. Но Вова не противился. Он хотел только одного – вот бы Юра положил голову ему на грудь, а тогда пусть думает себе сколько угодно, слушая стук Вовиного сердца. Они снова обнялись, и Вова превратил свое желание в реальность – он привлек Юру к себе и прижал его голову к своей груди. Юра не сказал ни слова против, только положил себе на голову Вовину руку, как уже делал когда-то под ивой, чтобы тот его погладил. И Вова не смог ему отказать. Дождь стихал, и в перезвоне капель вдруг послышалось резкое: – Володь, убери руку. Да не эту, другую! Ну не сейчас. В прорехах серых туч на востоке забрезжили полосы рассвета. Пора было уходить, но расцепить объятия или оторваться друг от друга хотя бы на несколько секунд было слишком трудно, почти невозможно. Прощаясь, они много и часто целовались – в губы, но не так, как в лодке, не по-взрослому. Плюнув на осторожность, ушли вместе. Но, добравшись до перекрестка аллеи пионеров-героев с тропинкой на новые корпуса, Юра спохватился – забыл выбросить газеты, которые расстелил, чтобы скрыть следы их присутствия. Он пожал Вове руку и повернул обратно. Вова все еще немного сердился на него: за то, что не поцеловал, за то, что запретил трогать живот, за то, что… много за что рассердился. Проще сказать, сердился вообще за все. Топая по лужам к своему отряду, он вспомнил свою последнюю угрозу, мол, пойдет, никому ничего не сказав, совершит акт вандализма. Остановился, огляделся – убедился, что вокруг никого, – и бросился обратно к перекрестку, где они расстались с Юрой. Он вспомнил, что в кармане его шорт все еще лежит мел. Перекресток аллеи пионеров-героев был уложен свежей плиткой и образовывал ровный квадрат, будто специально созданный для того, чтобы стать холстом. Вова прикинул, что написать. Может быть, как в беседке романтиков, две буквы их имен и год? Нет, такое писать было слишком рискованно. Понятно, что под «В» может скрываться и Витя, и Валя, и Валера, и кто угодно другой, а под «Ю» не Юра, а Юля. К тому же стихающий дождь вряд ли успеет смыть мел к подъему. А если не смоет и если об их с Юрой отсутствии все-таки узнает Маша, дело примет плохой оборот. Нет, писать буквы их имен было нельзя. Да и зачем две буквы? Вот, например, «В» Вове никогда не нравилась – какая-то палка с нелепыми кружочками, другое дело «Ю»… Он вынул мел из кармана. Наклонился и стал выводить размашистую, самую красивую на свете букву – «Ю», букву любимого имени. Обводя ее, утолщая и заштриховывая, Вова сообразил, что мало одной только буквы. В этом его «акте вандализма» должен крыться смысл, должно крыться чувство. То самое чувство, которое до этой ночи он даже мысленно боялся назвать любовью. Но это точно была она, теперь Вова знал. Он любил эту букву, любил это имя, любил этого человека и с любовью стал обводить «Ю» большим, размашистым сердцем. Раньше он смеялся над теми, кто рисует подобное. Раньше он считал это глупостью и детскостью. Но это было раньше, до встречи с его Ю. На тропинке, ведущей в недострой, послышались шаги. Вова узнал их и стушевался – как быстро Юра закончил! А он, Вова, еще не успел дорисовать сердце! Он вел мелом косую линию вниз, собираясь соединить с уже нарисованной, чтобы получился острый угол. Вдруг ему стало неловко – что Юра подумает, когда увидит? Может быть, ему, такому серьезному, станет смешно, и он посчитает это наивным ребячеством и опять скажет ему: «Тебе надо повзрослеть!» И тогда Вове станет уже не стыдно, а больно. Лишь бы не быть застигнутым, он рванул в кусты, не глядя черкнув мелом по рисунку и случайно испортив сердце – вместо нижнего острого угла получилась дуга. Сердца не вышло, получилось яблоко и заключенная в него «Ю». Юра заметил букву. Остановился, его плечи дрогнули – засмеялся? – и покачал головой. Вова думал, сейчас уйдет, но Юра постоял над рисунком с минуту, оглядывая его со всех сторон, будто пытаясь запомнить каждый штрих, каждую мелочь. Вова промок в сырых кустах, но и не думал жаловаться. Он любовался Юрой, стоящим над косым, неправильным сердцем. Только Юра собрался сделать шаг, у Вовы екнуло в груди – неужто затопчет? Но Юра не стал ни топтать, ни стирать. Он обошел сердце по траве. Можно было пройти по плитам, повредив совсем чуть-чуть, самую малость, всего сантиметр – Вова бы сам так сделал. Но Юра обошел его по сырой, грязной траве.